Трутница

Когда я пришла в себя, то оказалась за длинным, широким и белоснежным столом, накрытым велюровой скатертью. Передо мной стояли горы элегантной посуды с серебряными вензелями, с хрупкими кручеными ушками чашек и массивными одноногими тортовницами разной высоты. Стол ломился от угощений. Здесь были облитые сахарной глазурью круассаны, присыпанные миндальными лепестками, ванильные пирожные с пышными шапками крема, песочные корзинки с черникой и мятой, черешневый пирог с желе, лимонные эклеры, стоявшие аккурат рядом с пыхтящем на плоской свече чайничком с ароматным напитком. Еще имелись горы всевозможного печенья: песочного, с шоколадом и шоколадной крошкой, имбирного, хрустящее курабье с повидлом, кучка ореховых колец с цукатами, присыпанные сахарной пудрой. Прямо напротив, на длинном блюде с керамическими птичками, выстроились глазированные булочки с корицей, только-только вынутые из горячей духовки и еще с валившим от них паром, рядом с ними, на другой стороне тарелки, теснились заварные пирожные, сложенные в высоченный крокенбуш, щедро обвитый карамельной сеткой и марципановыми розами. Бесконечные сладости разбавлялись статными подсвечниками из античного черненного серебра, они несли вереницу незажженных свечей, ровными рядами взмывающимися вверх. Кулинарную роскошь разбавляла спелая, крупная клубника, только что вымытая, еще с каплями воды на красной кожице, она источала сочный, выразительный аромат и соседствовала на трехэтажной кованной фруктовнице с пушистыми бочками персиков и зеленым виноградом. Пышные грозди последнего свисали, почти касаясь поверхности стола и манили к себе полупрозрачной красотой плодов. И только я отошла от первого шока, только проглотила выделившуюся слюну от ударивших в нос ароматов выпечки и ванильных стручков, как прекрасные звуки музыки заласкали слух. Поодаль от стола заиграло механическое пианино. Клавиши нажимались сами собой, точно на обтянутой кожей банкетке восседал невидимый дух искусства. Нотные листы переворачивались незримой силой, оживляющей роскошное пространство огромного обеденного зала. Та самая мелодия, «К Элизе» за авторством Бетховена ритмичной лесенкой звуков танцевала в голове. Она, прежде звучавшая на задворках сознания щелчками музыкальной шкатулки, теперь полнилась глубокими, чистыми нотами грандиозного музыкального инструмента. И чарующе воздушное убранство, хранящее в каждой крохотной детали верх изысканности и хорошего вкуса смущало меня собственной ущербностью и скованностью. Точно лишь я портила все своим присутствием, дыханием и темнотой одежд и волос. Никогда прежде мне не приходилось находиться в таком свежем, чистом, светлом месте, напоминавшим скорее райский уголок, чем столовую богатых аристократов. — Вас так удивила пианола, — рассыпался звонкий девичий смех. Я обернулась и встретилась с добрый взглядом смеющейся Элизы. Ее голубые глаза искрились незамутненным счастьем и казались почти серебряными, играя переливами света от падающих солнечных лучей из окна. Теперь ее волосы были собраны в крепкие, засахаренные локоны, а передние пряди собирал сзади пышный, голубой бант с тонким кружевом. Ее и без того красивое повседневное платье сменилось на еще более пышное, но в то же время по-девичьему простое, с расшитым фартуком, служащим удивительным украшением ее образа. Элиза показалась мне главной прелестью всего дома, что не на шутку почудилось, словно я в волшебной сказке об Алисе в стране чудес, но никаких чудачеств шляпника или кроликов с часами не наблюдалось. Нас с Элизой окружал богатейший дом европейской знати, теплый летний день и пышный цветущий сад за окном, полнивший легкие ароматом роз и свежескошенной росистой травы из открытых окон. — Как вы себя чувствуете, Мира? Вы потеряли сознание, и мы с отцом не на шутку переполошились и решились показать вас нашему семейному врачу. Доктор Брэдли сказал, что у вас было сильное переутомление и что вы недавно были сильно ранены и организм еще не успел восстановиться. Он сказал, что вы, по всей видимости, совсем плохо питаетесь и взял с нас обещание обязательно перво-наперво напоить вас сладким чаем со сливочным маслом, а после велел непременно набрать вес, иначе это плохо скажется на женском здоровье! — Я хотела ей ответить, но она не сделала паузы, продолжая разливаться весенней трелью. — Где вас угораздило так сильно пострадать? Боже… Это ужасно! Но я так рада, что вы наконец-то пришли в себя! С последними словами на ее глазах выступили льдинки слез, блеснули и покатились по щекам. Я оторопела, читая в ее поведении привычки родной сестры и против воли прониклась к ней всей имевшейся во мне душевной теплотой. Все, что я хотела сказать ей вдруг улетучилось и в памяти всплыли смутные, точно сон, воспоминания разговора с добрым доктором, сундучок микстур, тонометр и мягкая перина из лебяжьего пуха. Да, точно! Элиза говорила чистую правду. Она просто не могла врать. Я расслабленно улыбнулась, окунаясь в негу умиротворения. — Спасибо тебе, — поблагодарила я ее от всего сердца. — А что с фотографией? — Скоро их все проявим и их доставит курьер. Процесс не такой быстрый, но я попросила папеньку сделать для вас тридцать пять полноформатных копий. Он согласился. — Маленькая леди подошла к столу и разлила черный чай по фарфоровым кружечкам в виде цветков ландыша. — Мира, можно, я буду обращаться к вам на «ты», как к подруге? — Конечно, — кивнула я и приняла чашку. — Элиза, скажи мне, где у вас уборная? Хочу вымыть руки перед едой. Собеседница провела меня до нужной двери. Во мне сидела крепкая уверенность, что мы обязаны пройти куда-то по длинным коридорам, но нужная комната на удивление оказалась совсем рядом. Я же подошла к раковине, намылила руки и глянула на отражение в зеркале, потемнев в лице. Кулон пропал с шеи, а вот жемчужные бусины красовались ровненько одна к одной, тускло отливая переливами перламутровых волн. Музыка продолжала доноситься из обеденного зала, и только я хотела вновь глянуть на себя в зеркале, как в дверь настойчиво постучали: — Ты чего там застряла? Что-то стряслось? Булочки с корицей остынут и будет совсем не так вкусно! — Н-нет, все в порядке, — пролепетала я, шаря среди бус ладонью. — Просто, кажется, потеряла кое-что… Дверь за мной скрипнула и меня тут же повели обратно в зал. — Что же ты потеряла? — Кулон… — Кулон? — Элиза искренне удивилась, хлопнула длинными светлыми ресницами, приглашая меня присесть за стол. — На тебе не было никакого кулона! — Нет, быть этого не может! — возмутилась я, крепко хмуря брови, пытаясь докопаться до какого-то свежего, но отчего-то забытого воспоминания. — Я точно знаю, что на мне был кулон. Это подарок… — Подарок? От кого? От любимого человека? — молодая девушка мечтательно сложила тонкие пальцы ладоней и обернулась вокруг себя, красиво закружив подол юбки. — Не помню… — глупо пролепетала я и скорее упала, чем села на мягкий стул. В голове роились мысли и какие-то картинки, которые все никак не могли выстроиться в ряд. В глаза мне ударил случайный блик от серебряного ножа, которым Элиза разделывала пирог. Солнце ярко освещало стол, заставляя еще аппетитнее блестеть печеные бока выпечки, а новая подруга без стеснений уплетала что-то вкусное и запивала все чаем. — Странно, — она проглотила крупный кусок и наскоро вытерла рот кончиком тканевой салфетки. — Доктор не говорил об ушибах головы. Если для тебя эта вещь так ценна, то ты не должна была забыть от кого она. Скажи, Мира, а это не тот друг, которого ты ищешь? — Что? Друг? — я медленно провела взглядом по столу, ощущая в мозгу неприятную пустоту. — Какой друг? Разве же я кого-то искала? — Только что ты искала кулон, а до этого, в нашу встречу, рассказывала о потерянном друге, — напомнила белокурая Элиза, продолжая излучать почти светящуюся красоту души и тела. Все богатство дома, начищенное до блеска столовое серебро, хрустальные люстры, золоченные багеты картин и безупречная мебель меркли на ее фоне, неясно гасли и стирались, исчезая в мутной пелене. — Нет, у меня не было никакого кулона и никого я не искала, зачем? — слабо кивнула я и поднесла к губам чай. Я готова была сделать первый глоток, как вдруг игравшее пианино жутко заскрипело, зафальшивило то путая, то безобразно растягивая ноты, а потом резко замолкло, оборвав внутренние струны механизмов. Мой серый, испуганный взгляд с инструмента перенесся к Элизе, которая скорбно опустила голову, пряча глаза и сильно-сильно заплакала, сокрушенно потрясывая тонкими плечами. Спиральные локоны тряслись в такт ее движениям, а хрустальные капельки-сережки остервенело били по вискам. Крупные слезы из ее глаз скатывались по носу и капали в чашку с чаем. — Ну как же так… — сквозь всхлипы говорила она. — Ну как же так… Почему мне не хватило совсем немножко сил… Как же так!.. Почему я такая никчемная и бесполезная?! Светлое пространство быстро стало исчезать, меркнуть и сменяться темной подвальной комнатой, пропитанной плесенью и сыростью. В нос мне ударил металлический запах крови и тошная вонь прели. Рот молниеносно наполнила жидкая, обильная слюна, желающая промыть эти теплые, липкие, смертельные вкусы. Глаза быстро привыкли к полумраку, нарушаемому лишь странной красной лампой для проявления фотографий. Элиза все так же сидела передо мной, безутешно, по-настоящему горько и скорбно рыдая, а потом вдруг резко подняла голову, впиваясь в меня большими, широко распахнутыми глазами, сияющими в полутьме лазурной сталью. Ресницы слиплись от слез, опухшие глаза краснели, а тонкий, длинный демонический зрачок дрожал и пытался прочесть каждую эмоцию на моем лице. Она глядела на меня цепко, упорно и тревожно, не мигая, словно слепой, пытающийся разглядеть яркое солнце. Крохотные крылья ее носа тяжело вздымались, рот был слегка приоткрыт, демонстрируя острые клыки. С уголков губ стекала кровь, застывая на кончике подбородка. Сперва мне сделалось дурно, тошно, мышцы диафрагмы сдавило, и я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. А потом охватил ужас, первобытный ужас, пожирающий все существо. В голове не осталось ни мыслей, ни чувств, кажется, даже сердце забыло, как биться и лишь ледяные иглы всепоглощающего страха пронзили изнутри, вгрызаясь в каждый орган, каждую волосяную луковичку на всем теле. И увидев это Элиза закрыла руками лицо, завопила от отчаяния и свернулась в клубок, опуская голову к грязному полу. — Ты видела… ты все видела… — кричала она. Ее маленькая спина тряслась, дрожащие пальцы блуждали от носа к ушам и размазывали свежую кровь на фарфоровом лице. — Теперь ты меня будешь ненавидеть! Ненавидеть! Слезы градом покатились из ее глаз, а затем, она неудержимо зарыдала. Я же смогла лишь слегка опустить взгляд и заметить на столе перед нами женское тело в разодранном кимоно. Не сразу, но я узнала в человеке ту женщину с ребенком, что оскорбляла меня на площади. Мое сознание наполнилось единственным желанием — сбежать. Сбежать скорее, пока я живу и продолжаю дышать, но тело отказывалось двигаться, парализованное страхом. И краем мыслей я стала мечтать о сердечном параличе, чтобы раз - и конец, чтобы закончились все страдания, не успев начаться. Но оно продолжало биться, биться так сильно и так четко, что глазные зрачки чувствовали его мощные толчки. Стало не хватать воздуха. Спертый подвальный смрад перекрывал горло и каждый мой следующий вдох свистел все сильнее, все мощнее разгонял легкие и все больнее щипал трахеи, наполняя организм переизбытком кислорода. Правая рука и часть лица стали неметь, глаза закатывались и единственное, что еще держало тело вертикально — это спинка и подлокотники кресла, к которым я была крепко привязана веревками. Я ощутила их давление лишь когда меня свела судорога, болью едва отрезвившая сознание. И это понимание неизбежности скорого конца заставило безвольно расслабить мышцы, оглядеться. Выхода не было. Я не могла уйти. В темном помещении не виднелось ни дверей, ни окон. Лишь бессчетное множество фотографий, развешанных одна на другую с изнеможденными лицами и печальными глазами, которые, казалось, смотрели на меня одну и молили о помощи. — Мира, ты, видимо, уже встречалась с демонами, ведь так? — Элиза несмело приподнялась. — Так быстро все поняла… Не каждый смекает сразу что к чему, кто-то сперва думает, что нас похитили. Но ты, Мира… Я… Да!.. Аг-х! Нет! Тут ее слова исказились новой волной плача, и некоторое время ей потребовалась, чтобы вновь получить возможность говорить. — Ты знаешь… я ем людей. Ем их, ты представляешь?!.. — Речь надломлено кричала, сквозила потрясением, точно Элиза поняла страшный грех лишь секунду назад. Не в силах сопротивляться инстинктам она накинулась на тело, лежащее на столе, и впилась в палец на руке, с хрустом ломая кость. Женщина на столе застонала и ее помутневшие от боли глаза ушли в затылок. Еще жива! Жива! Я глядела на ее сморщенную, искаженную и дрожащую от страданий кожу лица и наблюдала, как слабо вздымается грудная клетка с недостающими на ребрах кусками мяса. Кровь ручьями текла из ран, обглоданные местами кости белели. Женщина почти не издавала звуков, сперва я решила, что голос угас от криков и усталости, но ожесточенное чавканье демоницы прервали хлюпающие, гортанные бульканья разорванной шеи. — Мира, — Элиза снова всхлипнула, перемалывая суставы, мясо, ногти. Бесконечные слезы все катились по щекам демона, размывая кровь. — Как же мне быть?! Как?! Я не хочу убивать людей, но мне так хочется есть… Я всегда терплю столько, сколько позволяет мне тело. Но потом, но потом!.. — Она откусила следующий палец и захлебываясь то ли в слезах, то ли в крови и брызжущей слюне, продолжила говорить. — Если бы у меня было больше сил, ты никогда не увидела весь сотворенный мною ужас. Ты бы обязательно стала моей подругой и мне бы больше не пришлось жить одной на этом свете! И она снова заплакала, оттолкнув от себя почти безжизненную руку, та тяжело шлепнулась о стол. Острые ногти Элизы впивались в корни светлых волос, голова отрицательно моталась из стороны в сторону. — Не бойся, я тебя никогда не съем! От этих слов, на фоне предсмертных хрипов незнакомки, с моих глаз сами собой потекли ледяные слезы. Я глядела на нее, не смея шелохнуться или что-то сказать. — Почему?!.. — взвыла Элиза, вернув свой блестящий и ясный взор на меня. Ее глаза как два чужеродных кристально-чистых камня выделялись во тьме. — Почему нельзя мне просто жить в мире?!.. Потому что я убила десятки людей?.. Поэтому, да? — тут ее голос задрожал и погас. — Но этот голод… этот страшный голод терзает меня, я теряю рассудок и прихожу в себя, когда спасать случайню жертву слишком поздно. Но я решила собирать всех плохих людей, хранить их в фотографии и запираться в подвале. Так не пострадают хорошие люди! Я видела, что эта дама обидела тебя, разве это не дает мне право съесть ее? Нет? Конечно нет!.. Я читаю это в твоем взгляде! Почему, Мира?! Почему?! Ведь люди держат фермы, убивают коров и овец для еды. Так скажи, Мира, за что Боженька меня так проклял? Что я сделала не так? Мне было нечего ответить ей, либо я просто не могла заставить челюсть двигаться. А Элиза продолжила есть несчастного человека, чье сердце еще билось, а душа все никак не желала покидать тело. На какое-то время она прервалась, снова заплакала, а потом вдруг ринулась в другой угол. Я дернулась от ее изменившегося поведения, но это ничего мне не дало, веревки крепко опутывали запястья и голени. — Папа! — она упала в колени к странной фигуре на другом таком же кресле. Я сощурилась, присмотрелась и завидела вместо головы мужчины неясное гнилостное месиво. Единственное, что я могла разобрать — это кусок нижней челюсти с зубами, болтавшийся на тонком хряще. — Папа! Как ваша спина? Вам стало лучше? Что? Лекарство доктора Брэдли вам помогло? Какое облегчение! Она положила голову на колени и погладила труп за оставшееся подобие руки, а потом вдруг резко обернулась ко мне, заслышав мой слабый голос: — Убей… ее… хватит… Элиза моргнула, улыбнулась и просияла. — Конечно! — она подошла к столу и с легкостью раздавила тонкой кистью шею собственному обеду. Капли крови брызнули мне на лицо, а голов покатилась к ногам. — Мира, если тебе что-то будет нужно, только дай мне знать! Кстати, хочешь я познакомлю тебя со своей семьей? Ей не требовалось мое одобрение, она просто сперва показала папу — тот самый труп, чья голова при фотографировании была накрыта темной тканью. После, открыла ящик цвета слоновой кости и достала оттуда мешок с останками. — А это мама! Но она пока спит! Она почему-то давно не просыпается… Тоже сильно болеет. Но я все равно каждый день с ней разговариваю, чтобы ей не было одиноко. А вот здесь, — демоница переместилась к шкафу и оттуда вывалилось иссохшее тело с непознаваемыми увечьями, — наш семейный доктор Брэдли. Он приехал с нами из Англии на одном корабле. Его дома ждет дочка и пятеро внуков. Представляешь? Пятеро! Я надеюсь, что, когда вырасту, у меня тоже будет много детей и хороший муж. Мира, а ты хочешь семью? Я думаю, каждая девушка мечтает о большой и крепкой семье. — Ты их всех… сожрала? — все так же тихо спросила я. — Что ты такое говоришь?! — Улыбка исчезла с лица Элизы, и она закрыла рот руками. — Я бы никогда не съела свою семью и близких мне людей! Ее переменившееся настроение моментально озарилось страшным, запуганным воем людей с фотографий, бедолагам не впервой сталкиваться с разгневанной демоницей. Они не шевелились, намертво запечатленные на бумаге, но их зрачки бегали, а слезы текли из глаз. Я сглотнула. — Прости, Элиза, — понимая, что жизнь висит на волоске, я собрала остатки сил и натянуто улыбнулась. — Я не хотела тебя обижать. «Нужно оттянуть время», — думала я. — «Если удастся, то, возможно, кто-то придет на помощь… если ребята заметят мое долгое отсутствие, возможно…» — Я вовсе не дуюсь, — она вновь села за стол, предварительно убрав родственников и доктора Брэдли по местам. — Ты меня не боишься? — Совсем чуть-чуть боюсь, но я вижу, что ты очень хорошая и добрая и мне бы хотелось с тобой дружить. — Ложь вышла настолько кривой и неубедительной из-за трясущейся челюсти, что холодный пот пробил спину. — Не бойся, Мира, я клянусь, что не причиню тебя никакого вреда, я ем только плохих японцев. А ты — мой друг. Давай поговорим о чем-нибудь хорошем? Например, у тебя есть домашний питомец? У меня раньше был карликовый пудель с белыми кудряшками, но, к сожалению, его отравили деревенские. Когда он умирал, то его пасть заполнилась пеной, он обгадил все вокруг и измазал свою белоснежную шерстку. Поэтому наша горничная отказалась его хоронить и тайком от меня велела выкинуть трупик в помойную яму. Я тогда проплакала три дня без перерыва. — И у меня есть пес, ротвейлер, — выдавить больше из себя я не смогла. Воспоминание об охраннике дома с болью отозвалось в сердце. Я бы все отдала сейчас, лишь бы отмотать время вспять и не видеть в красном свете лампы сумасшедшую демоницу и остывающий обезображенный труп. И мы немного поговорили о собаках. Вернее, говорила в основном Элиза, а я всячески, насколько позволяло мое положение, поддерживала диалог, то кивая, то поддакивая, то задавая ничего не значащие вопросы, делала все, лишь бы продлить чувство зыбкой безопасности. Чем дольше мы разговаривали, тем человечней делалось лицо Элизы. Оно возвращало прежние черты: зрачок привычно круглый, ногти на руках превратились в аккуратные, коротко остриженные, клыки исчезли, сменившись ровным рядом жемчужинок зубов. Перепачканная кровью одежда тоже понемногу очищалась, а заплаканные глаза вновь сияли радостью, без намека на безумство. — Мира, я давно так весело не болтала, — милая улыбка скользнула на тонких губах, и она оглядела фотографии на стенах. — Знаешь, я ведь стала демоном не по своей воле. Та горничная, что выкинула моего единственного друга на помойку тоже была японкой, когда родители уезжали в командировку, она всегда била меня и запирала в комнате, а когда расчесывала, специально драла волосы. Если же я гуляла, мне не позволялось выходить дальше нашего сада. Однажды я нарушила запрет и в наказание двое суток просидела на хлебе и воде. Но ты не думай, я не сержусь на ту горничную, папа мне всегда говорил так: «Элиза, солнышко, сильный человек — это тот, который способен усмирить чувство обиды. Обида пожирает человека изнутри и отравляет жизнь». Я тогда, признаюсь, не понимала его слов, но теперь думаю нет ничего тяжелее, чем простить обидчиков. Но все прошло! Я всех-всех простила! К тому же, та горничная вскоре умерла от туберкулеза, но перед тем успела заразить маму. Я помню, как она кашляла кровью перед тем, как уйти на небеса. Теперь ее рассказ приобретал все больше человеческих нот и сейчас, когда она говорила о прошлом в облике той Элизы, которую я повстречала на площади, сердце мое все больше и больше холодело. И это не было жалостью или состраданием, отнюдь, мною завладевало омерзение, брезгливость и тяжелящее душу отчаяние. Я слушала ее и пыталась понять, как же вышло так, что я попала в лапы к демону среди бела дня? Неужели дождевые тучи дарят возможность этим тварям спокойно перемещаться днем? — Мира! Скажи, а ты скучаешь по дому? Откуда ты родом? Я сглотнула загустевшую слюну утвердительно кивнула. — Из России… — Российская Империя?! Ах! Как чудесно! Чудесно! Я обожаю фантастически вкусную пастилу из Тулы, а в какие красивые шкатулки ее пакуют! Настоящее произведение искусства и идеально подходит к черному чаю. А правда, что вы пьете чай используя samovar и закусываете его bread rings, — английские слова так чисто и так чужеродно развеяли ее привычную речь, что я слегка дернулась, — которые нанизаны на веревку?! Правда?! Ох, я точно знаю, что русские ценят и любят чай так же, как и мы в Англии. Пожалуйста, расскажи мне побольше о ваших чаепитиях! «Я люблю чай с молоком», — собиралась ответить я ей, как вдруг Элиза глянула на труп, лежащий перед ней и совершенно искренне, без тени притворства ужаснулась и снова заплакала. — Боже, боже… Это сделала я?! Мира! Это сделала я?! Скажи мне! Скажи правду! Со скрипом моя шея кивнула, и новая волна ужаса обдала меня. Неужели она вновь не в себе?! — Боженька! — в молитвенном жесте сложились белые ладошки, а только высохшие от слез щеки вновь намокли. — Боженька, прости меня! Умоляю, Боженька, даруй мне прощение! Сделай так, чтобы я больше никогда-никогда не ела людей! Если ты существуешь, умоляю тебя, прошу всем сердцем! И она продолжила лепетать мольбы, роняя соленые грозди на платье. Она плакала так сильно, что вскоре на подоле образовались мокрые пятна, а пропитанные слезами глаза блестели тем самым неподдельным ясным светом летнего неба. — Мира, прости меня, если сможешь! Я очень прошу тебя! — она обернулась ко мне, все так же рыдая, казалось, она готова была упасть мне в ноги, но сдерживалась из последних сил. — Прости меня, Мира! Каждый день я молюсь небесам, но они не слышат меня! Что же мне делать, Мира? Скажи же мне! Что! Я чудовище, Мира! Чудовище-е-е-е… Элиза все плакала. Хотя нет. Она выла как загнанный зверь, выла так тяжело, так надрывно и дико, что на мгновенье я пожалела ее и сдвинула брови, опустив голову себе на грудь. Не знаю, сколько еще прошло времени, прежде чем Элиза заговорила снова. — В тот вечер, когда умерла мама, а в наш дом ворвались бандиты. Я до сих пор не знаю кем были те люди, они застрелили моего отца и вспороли живот доктору Брэдли, который хотел спасти меня. — Демон прижал ладони к груди. — Я как сейчас помню ту картину с вываливающимися кишками из брюха, как они еще сотрясались от сердечных ударов и как внутренняя слизь вместе с кровью разливалась по кафелю. Он умирал, но успел спрятать меня в столовом буфете, доктор Брэдли просил вести себя тихо, но я не сдержалась и заплакала. Меня нашли и подожгли мои волосы, но сперва… — Тут она замолчала, сглотнула и заплакала, слезы тихо катились по щекам, и она утерла их носовым платком. — Когда я стала демоном, то не знала, что мне делать, долгое время я пряталась от солнца в нашем поместье и у кого бы я не пыталась просить помощи, все спасались бегством. Больше я не была прелестной Элизой, лишь кровожадным монстром. Вскоре я поняла, что мне нет места в этом мире, и я все время думала, что если бы мы никогда не уехали бы из Англии, то до сих пор бы жили счастливо и дружно. Я бы обязательно вышла замуж и родила много-много детей, а еще… Вдруг крупная черная тень проломила потолок и с грохотом опустилась за спиной Элизы. Поднялась пыль, шум оглушил, на долю секунды я просияла от радости, полная счастливой убежденности в спасении, но стоило зрению сфокусироваться, как я поняла, что конец мой близок. За спиной белокурой девочки стоял трехметровый монстр, безобразное чудовище, напоминавшее уродливого выкидыша гориллы и богомола. С его пасти литрами стекала вязкая слюна, множество глаз торчали со всего тела, покрытого то ли шерстью, то ли острой щетиной с лапок насекомых. Время для меня остановилось. Элиза все еще лишь разворачивала голову, в то время как уродливое подобие крыльев мгновенно распахнулось на спине. Я хотела закричать, предупредить, попросить об освобождении, сделать хоть что-то, но за долю мгновений я успела лишь открыть рот, как мощный удар исполинской лапы снес Элизе голову. — Это мои земли, маленькая дрянь, от тебя так и несет за версту иноземным смрадом. — Голос монстра на удивление был четким и совершенно человеческим. — Я предупреждал тебя, но ты не слушала. Будь уверена, что я спалю тебя на сегодняшнем рассвете. Размозжённая голова Элизы, превратившаяся в мясную кашу, зашевелилась и в мановение ока вновь обернулась в нормальную форму, восстановив даже красоту прически. Она сверкнула глазами на незваного гостя, затем на свое тело и после на меня, прежде чем снова быть раздавленной. Безголовое кукольное тельце демоницы ринулось ко мне, я вжалась в кресло, не понимая, кого из этих двоих бояться больше, но когда острые когти Элизы оказались совсем близко к моей груди они вдруг полоснули по веревкам на руках и ногах, даруя свободу. — Убегай, Мира! Беги скорее! Беги! — знакомый крик раздался откуда-то из-за монстра, но тот вновь был заглушен новым ударом. — Как ты смеешь охотиться на моих землях?! — огромный демон до сих пор не обращал на меня ни малейшего внимания. Я, желая воспользоваться его отвлеченностью на голову Элизы, попыталась встать, но затекшие руки и ноги отказывались двигаться, я тут же повалилась на пол, больно ударившись локтями о бетон. Голова закружилась, перед глазами потемнело. Желание жить толкало к действиям. Пропитанное адреналином и ужасом тело вскочило и уперлось о стену. Я попыталась сделать шаг, как только взор прояснился, но на меня уже летела огромная, площадью с межкомнатную дверь когтистая лапа. Предвкушая последнюю и самую сильную боль в своей жизни, я зажмурилась.  — Не стой же! Беги! — передо мной разнесся порыв ветра, это Элиза защитила меня от удара какой-то фантастической силой хрупкого тельца сдерживая огромное, многотонное чудовище. — Не стой, Мира, умоляю… К-ха!.. Ее разрубило пополам возникшим из середины лапы когтем, но верхняя часть тела подруги не сдавалась, продолжая сдирать шерсть с врага. Тогда он попытался прихлопнуть ее сверху второй рукой, но оторванные ноги и таз обвили его за запястье и откусили гигантскую кисть. Плоть рухнула, крупный демон завопил, но разъяренный, без лап, он не мог атаковать с былой прытью. Я зачуяла крохотный шанс на спасение и ринулась к открывшемуся в разломе стены пути к спасению. Я дернулась, но что-то держало сзади за юбку, не позволяя сдвинуться с места. Обернувшись, я заметила материализованные руки людей, тянущихся ко мне из фотографий. Их глаза молили о спасении, они немо просили меня забрать и спасти их от страшной участи, но я, полная смертельного эгоизма одернула плотную ткань и рванула вперед. Я медлила пару секунд, но их с лихвой хватило для восстановления врага. Краем глаза я увидела разорванную на кусочки Элизу, ее голубое глазное яблоко валялось под моими ногами. Демон, покончив с девчонкой, мгновенно переместил все внимание на меня и набросился с открытой пастью, нас разделяли буквально пару метров, я успела увидеть бесконечное множество острых зубов, зловонную гнилую слюну, растягивающуюся от нижней челюсти к верхней. Видела змеиный язык, извивающийся во тьме и блеск черных глаз, что застыл во времени, когда тот вдруг резко остановился. Заиграла музыкальная шкатулка, лежавшая на одной из оторванных кистей Элизы. Мелодия звучала слабо, ненормально медленно и готова была вот-вот прерваться. Кажется, огромный монстр погрузился в сон. Глазное яблоко под моими глазами заплакало, провожая взглядом. Я же вырвалась на свободу, преодолев в несколько крупных шагов лестницу, затем зал для фотографий, а после и вырвалась на пустынную ночную улицу. Звуки сражения еще доносились до слуха, но становились все тише. Я все бежала и бежала, пока не выбилась из сил, а когда сил уже совсем не осталось бежала еще быстрее и остановилась лишь когда солнечный луч упал мне на грудь, отразившись в подаренном Узуем кулоне. Когда же я пригнала автомобиль к дому с гербом глицинии, все еще спали, только воробей Зеницу чистил перья на открытой форточке. Мир продолжал жить своей жизнью. Капли от ночного дождя смахивал утренний ветер, трудяги из гостиницы работали веерами над рисом, кто-то развешивал белье, стараясь поймать солнце, пока то снова не скрылось за тучами. И только я, вслушиваясь в равномерное сопение истребителей демонов пустым взглядом изучала точку на стене.