Трутница

      Действие жаропонижающего длилось недолго, совсем скоро температура стремительно поднялась к сорока, горло засаднило сильнее. Не удивительно, лекарственным порошком оказался банальный аспирин, который на время приглушил боль и позволил недолгое общение с Мицури. Остаток того вечера прошел в одиночестве. После выплеска эмоций, я ощущала себя ужасно, вместо облегчения пришло опустошение и разбитость. От жара мозг налился раскаленным свинцом, и я крутила в бредовом сознании жвачку однообразных мыслей: сестра, мама, дом, Ренгоку и снова сестра. Сквозь лихорадку и обрывки сна до меня доносились копошения из дальней комнаты, перекрикивания людей и торопливые шаги врача. Когда начались медицинские манипуляции, я искривилась в лице, пыталась углом одеяла заткнуть уши и не слышать жуткие звуки. «Я скоро сойду с ума», — скрежет моих зубов разрезал недолгую тишину, после которой вновь раздались стоны. Сердце обливалось кровью. – «Боже, боже… неужели здесь операции делают на живую? Разве подобие наркоза не изобрели?! Аспирин же уже есть! Да и кто в здравом уме творит подобное в комнате гостиницы?! Боже... Боже!». Тело рефлекторно вспоминало собственные мучения, пережитые в больнице и сжималось калачиком, челюсть тряслась то ли от страха, то ли от озноба. Я успокоилась, лишь когда Мицури вернулась в женскую спальню поздней ночью — Операция прошла хорошо, – девушка все так же старалась приветливо улыбаться, но в ее лице я читала тяжелую обеспокоенность и погруженность в мысли. Я сухо и молча кивнула, как никто другой зная, что операция — всего лишь полдела. Мицури еще хватило сил позаботиться обо мне: она принесла деревянный таз с водой и по старинке, как я видела только в фильмах, меняла компресс на лбу, заваривала новую порцию лекарства и проверяла результаты трудов градусником. После мы уснули, так не проронив и слова. Для разговоров ни у кого не было ни сил, ни желания. Остальные несколько дней я провела в постели, едва справляясь с походами в туалет или ванную для полоскания горла. Жар редко опускался до отметки в тридцать восемь с половиной. В обычной жизни ангина проходила гораздо легче: лежишь два денька с температурой, пьешь антибиотики, а вскоре встаешь на ноги без признаков насморка или кашля. Здесь я болела иначе. Не оправившись полностью от прошлой госпитализации, ночами мучил сильный кашель и кошмары, от которых я вскакивала и падала на мокрые от пота простыни. Лило с меня градом, было странно, но я грешила на обильное травяное питье, плохой сон и навалившиеся нервные переживания. Несчастная Мицури носилась то ко мне, то к Ренгоку, то на кухню: оказалось, что хозяйка постоялого двора слегла из-за перелома ноги и перебралась на время к родственникам, позволив истребителям пользоваться домом. Таким образом весь быт и готовка легли на мягкосердечную девушку с больными запястьями. Никого кроме нас троих в гостинице не было. Танджиро, Иноске и Зеницу были отправлены на задания, что внесло еще большую смуту в мое настроение. Когда я переставала думать о сестре и Кёджиро, переключалась на мысли о ребятах и читала выдуманные молитвы за их благополучие. Я не верила в Бога, но теперь верила в демонов, счастливые случайности и просила судьбу быть благосклонней. Иногда мне все же снились сны, как ворон приносит вести об их ужасной кончине. Кошмары рисовали кровавые картины со зверски распотрошенными телами, кровью и запахом гнили. Снова и снова я вскакивала в холодном поту, тяжело дыша и сглатывала загустевшую слюну. Как только я почувствовала себя немного легче, то принялась тотчас помогать Мицури всеми возможными силами. Под чутким и ласковым надзором я научилась управляться с дровяными печами, определять необходимое количество угля для закипания огромных казанов, правильно готовить рис, чистить рыбу и мыть полы с забавными перебежками по длинному коридору. Водопроводом старый дом не мог похвастаться, потому даже банальное мытье посуды отнимало кучу сил и времени. Требовалось сперва набрать воды из колодца, неспешно орудуя бамбуковым черпачком. Каменная кладка в виде монеты с квадратной прорезью в середине не позволяла окунуть ведро целиком, приходилось возиться, черпать достаточный объем и только потом нагревать ледяную, сводящую суставы, воду на огне. После разливать ее в тазы, где первый – с мыльным раствором для мытья, а второй – с чистой водой для полоскания. В первый раз я удивлялась и все гадала, отчего местные колодцы не оснащены журавлями, как в русских деревнях и для чего такие заморочки с ковшиками, но вскоре приняла все как должное и смирилась. Наверняка ответы крылись в особенностях местной природы, специфики поступлении воды и прочих мелочах, которые мне все равно не понять. Главное, что я трепетно пользовалась услугами самого доброго и отзывчивого в мире учителя. Мицури даже научила меня ловко отделять готовую рыбу от кости, используя палочки и показала, как из общедоступных ингредиентов соорудить что-то на европейский вкус. — Это паста мисо, — ткнула она на густую жижу с терпким запахом, — придает тот самый «странный» вкус, о котором ты все время твердишь. Я лизнула кончик ложки, пробуя жутко соленую пасту. — Фух! Ну и гадость! – Язык буквально сворачивало в трубочку от количества соли и вкуса перебродивших соевых бобов. — В чистом виде, конечно, гадость, — улыбнулась Мицури, — но уверена, ты к ней привыкнешь и найдешь применение. Ее рука уверенно ковырнула пасту из глиняного горшка и растворила в половнике с бульоном. Я глядела как прозрачная жидкость мутнеет, нехотя растворяя вязкие куски приправы и думала, что происходящее со мной настоящий сон и никак не может быть реальностью. И не смотря на весь страх и ужас, царящие в душе, в простых действиях Мицури я разглядывала чудо повседневности. Никогда прежде никто не убедил бы меня в существовании людей, подобных им. Я искренне не понимала, как Канроджи удавалось сохранять расположение духа, почему выходя из комнаты наставника она всегда улыбалась и говорила: «Еще немного подлечиться, и все будет хорошо!». И только мое природное неверие, озлобленность на мир видели в ее словах и жестах умелую фальшь и замалчивание чего-то бессильного, истощенного и надломленного. — Мисо пасту нужно добавлять, когда снимешь кастрюлю с огня, чтобы не было кипения, так в ней сохранятся полезные вещества. – Мутная жижа из половника растворилась в общей кастрюле. Мицури набрала в плоскую рюмку немного супа, попробовала получившееся варево, недовольно нахмурилась, добавила еще пасты и попробовав снова, удовлетворенно кивнула. – Вот, правильный вкус, пробуй. И я пробовала. Уже казалось не так плохо, вполне съедобно и почти вкусно, привыкала. Со стороны наши беседы казались беспечными, однако, что я, что Мицури, хранили в глубине глаз глубокую сосредоточенность и серьезность. Для Ренгоку я никогда не заносила обед, более того, старалась как можно скорее пролетать мимо его двери и ничего не спрашивала о его состоянии. Хватало одного взгляда на Мицури, чтобы понять, что дела не внушают оптимизма, как бы та ни старалась показать обратное. Я знала, что столп любви связывалась с Шинобу-сан, выполняла её рекомендации и использовала отправленные штабом лекарства. Их мы готовили на той же старенькой, с земляным полом кухне. И слава богам, что кухня находилась в другом помещении, во дворе, рядом с дровяником и складом с продуктами. Иначе непонятные, порой тошнотворные запахи смесей и порошков наполнили бы спальни и впитались в подушки. Пару раз Кёджиро я все же видела. Он не лежал сутками напролет и порой выбирался на свежий воздух, однако, когда я впервые заметила его, то беззвучно ахнула и поспешила скрыть собственное присутствие, спрятавшись за раздвижной дверцей. Пламенный мечник выглядел не просто болезненно, он казался разбитым и раздавленным изнутри. Украдкой я разглядела его опущенные плечи, перебинтованную голову, едва проступившую кровь из-под пустой глазницы и самый обычный, не распахнутый широко здоровый глаз, под которым залегли синие тени. Он смотрел куда-то вниз, на мокрую от дождя землю и совсем не замечал меня. Крупные и редкие капли ударялись о траву, разбивались и полнили грязные лужи. От этой мимолетной картины все внутри сдавило, и я поскорее ушла прочь. Об увиденном хотелось рассказать в письме Тенгену, но не набравшись смелости, я продиктовала Мицури лишь сухие, ничего не значащие слова о надоедливом сезоне дождей, ангине и о том, как все-таки грустно жить без водопровода. Про сестру я не упоминала, про мысли о побеге, лишь бы отправиться на ее поиски – тоже. Не говорила я и о том, что от порывистых действий останавливал лишь рассудок и страх. Ничего, что на самом деле мучило и терзало меня, не вылилось на бумагу. За эти дни мы успели обменяться парой писем, но ничего значимого в себе они не несли. Разве что столп звука поделился приближающейся чередой летних фестивалей, полных огня и блеска, но известие о праздниках никак не откликнулось в моей душе. — Завтра я ухожу на задание, — внезапно сообщила Мицури, оборвав веселую песенку. Это произошло в один из вечеров, когда мы занимались шитьем в свете желтой лампы. Я штопала дырки на рукавах блузы, испорченные последней вылазкой на демонов, а Канроджи шила новое кимоно, которое, по ее словам, должно быть у каждой девушки. — Завтра? – обреченно выронила я и моргнула. Мое неловкое шитье тут же легло на колени и воспользовавшись паузой, Мицури выхватила одежду и придирчиво изучила работу. — Так дырки не штопают! С лицевой стороны некрасиво! – Она пыталась изобразить строгость, пока распарывала швы, но у добродушной девушки получалось плохо. – Смотри как надо… так, потом поддень здесь, еще здесь и потом затяни, вот! Гляди. Правда, так гораздо лучше выглядит? Я грустно кивнула и опустила глаза, красота швов – последнее, о чем я заботилась. Да и шила я откровенно плохо, да и когда это было в последний раз? На уроках технологии в школе? Мысль о расставании давила на сердце. Если вскоре не вернутся ребята, то только я и Ренгоку-сан останемся одни в ветхом доме глицинии. — Ты выходишь завтра утром? — Ага, — Мицури тихонько кивнула, — я же могу доверить тебе приглядывать за Кёджиро? Как готовить лекарства и что делать ты знаешь. — Почему так быстро? Разве ты выздоровела до конца? — Со мной все в порядке, — она сделалась чуть серьезней. — Слишком долго двое из столпов были на отдыхе, работы скопилось много. Каждый день, что мы проводим без дела гибнут, ни в чем не повинные люди, тем более сейчас, когда тучи почти не показывают солнца. Но знаешь, Мира, мне было так интересно обучать тебя японской кухне, хах!.. Обычно только Шинобу-сан приходилось помогать с европейскими блюдами. Да… было весело, Мира, — она выделила мое имя замедленной речью, — надеюсь, мы с тобой еще увидимся до того, как я умру. Я вздрогнула и тут же вспыхнула грозным огнем. — Как ты можешь так легко и беззаботно говорить такие слова?! — А? — Канроджи хлопнула густыми ресницами и мягко улыбнулась. На ее лице с секунду отразилась глубокая и признательная вдумчивость, а после со мной вновь заговорила та самая Мицури, болтающая о котятах и мёде. — Ну как же… я все-таки истребитель демонов, одна из столпов. — Мицури! – я выкинула в сторону блузу и иголки с нитками, — Я не понимаю, что ты вообще среди них забыла?! Ты вроде совершенно нормальная девушка, да еще и такая хозяйственная, не пойму, ты как оказалась в этой шайке психов?! Красивая, добрая и милая, еще и готовишь так, что у любого крышу снесет. Умеешь шить, трудолюбивая, а внешность… Да боже мой! Прекрасные, невероятные волосы, знаешь, мне с моим крысиным хвостиком о таких только мечтать, это я еще молчу об их фантастическом цвете! А фигура — загляденье, любой нормальный мужик, как минимум обернется. — Меня прорвало на эмоции, и я впервые за долгое время вернула себе привычный, порывистый и импульсивный настрой. — Зачем ты рискуешь собой, если на самом деле просто хочешь уютный дом, детей, готовишь кимоно для замужней жизни и строишь планы на долгую и счастливую жизнь?! Мои резкие слова смутили ее скорее смыслом, чем пылким тоном. Она замолкла, раскраснелась. — Ну что ты, — после паузы сказала она, — не такая уж я и идеальная, совсем наоборот. Разве кто-то может в серьез рассматривать столь странную девушку в качестве жены? Я ем как три борца сумо, цвет волос – не нормальный, а еще я сильнее физически большинства мужчин. Кто же такое одобрит? Это совсем не лучшие качества для хорошей супруги. Потому я и решила стать истребителем, может быть, тут мне удастся отыскать того, кто примет меня такой, какая я есть. А моя грудь — сплошное наказание, когда приходится надевать кимоно, уходит уйма подкладных подушечек, лишь бы выровнять силуэт. Красиво — это когда все выступающие места тела спрятаны, вот на тебе смотрелось бы превосходно любая подобная одежда, а я же… — Да не неси чушь! — разозлилась я и подвинулась к ней чуть ближе. — Только полный дебил упустит такую очаровашку! — Ну… кхе-хе, — Канроджи собралась мне что-то ответить, но так долго мялась и робела, что я ее перебила. — А Кёджиро? А? Ты же говорила, что у вас с ним что-то было, вы разве не вместе?! Куда он смотрит?! Тут Мицури разинула рот, а потом зажмурилась и выпалила: — Нет! Он же мой наставник и обучал меня дыханию пламени… — Э… так? И? — я нахмурилась, не уловив смысла. — Вы расстались? Не пойму. К тому же ты вроде столп любви? И стиль дыхания у тебя любви, а не пламени. — Что? Ох… Ты верно не знаешь... Дыхание любви — это производное от дыхания пламени… — Мицури отвела глаза в сторону и притихла, краснея до кончиков ушей. — Я-я… я п-просто все никак не могла начать использовать дыхание пламени, Р-ренгоку-сан все твердил мне, что это похоже на огонь в груди, — она нещадно запиналась и ковыряла подушечки пальцев, — его нужно разогнать в-все сильнее, нагоняя кислород к каждой клетке тела, и тогда… тогда получится совершить удар. — Так… ага… — кивала я, подбадривая ее к продолжению рассказа. — И я понимала… вернее, я думала, что понимаю, о чем он. Этот огонь… это пламя… жар в груди я чувствовала всякий раз, стоило мне его увидеть. — Тут она зажмурилась, явно приближаясь к развязке. – Но Ренгоку-сан… н-но я!.. Мы говорили и думали о разных вещах. Я-я, я тогда впервые… впервые!.. — Мицури пикнула, как цыпленочек, неумело сжатый в детских руках, и выдохнула заключительное слово, — влюбилась… «Похоже, на Кёджиро западают исключительно самые миловидные, хорошенькие и до чертиков правильные девушки», — перед собой я точно видела Аню, которая, наверняка, рассказала бы о чувствах точь-в-точь как это делала Мицури. — «Не удивительно, что уважаемый Ренгоку-сан совсем не в моем вкусе». — Ренгоку-сан, — робко продолжала Канроджи, — был первым человеком, который принял меня такой… Он сказал, что мои волосы – это уникальность, что я – уникальная, что мое доброе и любящее сердце и есть моя сила. — Ну-ну! Это же прекрасно! — закивала я, вдохновленная историей. Мои глаза возбужденно заблестели, и я почти захлопала в ладоши, точно смотрела душещипательный сериал с долгожданной любовной развязкой. Это были какие-то чрезмерно наигранные и в то же время искренние эмоции, отображавшие мою неспокойную, полную смятения и тревог душу. — Когда я осознала это, то в сражении со второй низшей луной смогла создать дыхание любви. Моя первая ката так и называется: «Дрожь первой любви». Мне наконец удалось выплеснуть свою силу… — А потом? Потом? Ты сказала ему?! Или он?! — А потом, однажды… однажды, когда я поделилась тем, что счастлива носить подаренное им хаори, что безмерно рада ходить с ним в одинаковой одежде… — голос Мицури поутих. — Ренгоку-сан потрепал меня по голове и сказал, что я ему словно младшая сестренка, и горд, что именно ему выпала честь тренировать меня и… и еще он никогда не обращался ко мне по имени. Мы стали равны, лишь когда я стала столпом… — Зафрендзонил?! Да ладно! У него точно на месте были два глаза, когда он видел тебя в форме?! — За-фре… что? А по поводу формы он сказал: «Если такую выдали официально, то все в порядке!», — девушка сдвинула брови и забавно спародировала своеобразную манеру речи. — Зафрендзонить – это когда… ай! Да, не важно, — я резко махнула рукой. — Офигеть, конечно… Даже не пялился? Хотя бы украдкой? — Я не замечала. «Чёрт… плохая новость», — я куснула внутреннюю сторону губы и ненадолго подвисла, — «Надеюсь, наш уважаемый Ренгоку-сан не из этих… Тут я пускаю слюни и невольно глазею, а ему все равно?!» — Ладно, допустим, — продолжила я, — что ты ему тогда сказала, когда услышала про сестру? — Что он мне как старший брат. — А потом? Что потом? Неужели не намекнула? — неустанно требовала я, будоражась от мысли, что для Ани еще далеко не все потеряно и быть может… «Только твою сестру увел неизвестный, забыла?» — холодный внутренний голос зарядил пощёчиной, отчего я резко захлопнула рот и вернула прежнее чинное положение в позе сейдза. Внутри меня вновь что-то забилось в дальний и темный угол. Глаза сощурились, словно бы мне мешала дальнозоркость, и иголка заблестела в руках. Я охладела к беседе так же резко, как и загорелась ею. — Намекнуть? Нет, что ты… Кёджиро не стоит намекать, он проницательный человек, наверняка, не случайно произнес эти слова именно тогда. — Глаза за полузакрытыми веками блеснули, Мицури показалось особенно привлекательной в своей мечтательной грусти. Мне было, что ответить, но я смолчала. За короткое время Канроджи успела стать мне достаточно близка, чтобы делить с ней быт, но недостаточно близка для душевных излияний. Я до сих пор жалела о показанных слезах, чувствовала рядом с ней брешь в ментальной броне. К тому же тема отношений – скользкая штука, а я из тех, кто предпочтет молча слушать подобные истории. — Так ты с ним не спала? – сухо поинтересовалась я. Я не вкладывала в вопрос потаённого смысла, он был совершенно обычен, с подругами мы обсуждали подобные вещи, как нечто само собой разумеющееся, но когда Мицури едва ли не поперхнулась, отчаянно заперебирала пальцами по лицу, и как-то испуганно и одновременно стыдливо сдвинула брови, я осознала, что только что ляпнула. Я немо разинула рот, сморщила складки на лбу, набрала уже воздуха для горячих извинений, но Канроджи успела скорее: — Нет! — раскраснелась она. — Находиться в одной спальне незамужней женщине и мужчине… Это!.. Это же!.. Это! Я не понимала, что за мысли мелькали в ее глазах и потому стушевалась. Она, казалось, была возмущена до глубины души и в то же время ужасно заинтригована и взволнована внезапно поднявшейся темой. Ее грудь стала неритмично вздыматься, руки принялись мять уши, глаза то жмурились, то стреляли из угла в угол, и розовые губы все открывались, а потом тут же закрывались, не решаясь что-то сказать. — Это называется… — я заговорщицки зашептала, пытаясь прощупать почву странного настроения собеседницы. — Нет! – пискнула Мицури и плотно закрыла руками уши, вжала голову в плечи. — Не говори! «Очевидная невинность…» — вынесла я вердикт и прикусила губу, пристыдив себя за нескромный вопрос. Однако я не чувствовала ни капли обиды со стороны столпа любви, и когда она натянула косички, завязав их в узел на подбородке, я решила, что имею некоторое право деликатно продолжить так тревожащую ее тему: — Мицури, — я попыталась остановить ее смущенные беснования и обратить внимание на себя. — Тебе сколько лет? — Девятнадцать! — С трудом выдавила она. Я поперхнулась и закашлялась от искренней обреченности ее тона. — Чего так нервничаешь-то? Всего девятнадцать! — Всего?! Мои младшие сестры уже нашли себе женихов, а я… я! «Ох… это похоже для нее больная тема», — я с долей скепсиса отвела взгляд, дожидаясь окончания очередного всплеска эмоций. Возникшей между нами переполох вновь отвлек от мрака дум. — Не говори глупости, мне вообще двадцать один и я даже не думаю ни о каком замужестве, даже планов таких не строю. И в тридцать не поздно, еще успеется, а может, и позже, пф! — В тридцать?! — Мицури чуть не хватил инфаркт, она даже схватилась за сердце и откинула голову назад. — Погоди умирать! Рано! Нужно еще дожить до глубокой старости, — я тряхнула ее за плечо и вынудила взглянуть на меня. Когда зрительный контакт был наконец установлен, я вполне серьезно, без давления и насмешки продолжила. — Если тебя волнует тема отношений между мужчиной и женщиной, когда они остаются наедине, то сейчас у тебя идеальный шанс расспросить о всех подробностях. Зеленые глаза Канроджи сперва выразили подозрение, затем их блеск поугас, смягчился в любопытстве и сразу после распахнулся еще шире прежнего. — Мира… ты что же… ты что… — Нет! — отсекла я и отчаянно засоображала, сочиняя на ходу ложь. — Просто моя мама… она ну это, врач по женскому здоровью, понимаешь?! Уязвленность ее осуждением мелькала где-то в глубине души, но я закрыла на это глаза, предпочитая сыграть роль энциклопедии. В конце концов, у подростков нашего времени есть интернет, где в один клик можно узнать совершенно все их интересующее и даже больше. А здесь несчастные девушки вынуждены скитаться во тьме неведения до девятнадцати лет! Ну или пока судьба не поставит перед фактом. Не нормально. — Т-ты уверена? — Уверена! Спрашивай! Отвечу на все подробности. Если что, могу рассказать от и до, что и как обычно происходит. Но в целом, ты картину создания детей представляешь, да? Мицури закрыла нижнюю часть лица косичками и смущенно кивнула, не отводя от меня взгляда. Я хмыкнула. Было ли мое предложение желанием помочь? Естественно. Ютился ли в груди лукавый огонек зреющего развлечения? Верно. Противоречило ли одно другому? Навряд ли. Мы проболтали до поздней ночи. Тот вечер и те дни, проведенные с Мицури, еще долго отдавались в памяти мягким и уютным отблеском беззаботной жизни.