Трутница

      Мицури ушла так рано, что проснувшись еще до восхода солнца, я обнаружила лишь аккуратно сложенный футон и юкату. Некоторое время я лежала, пытаясь расслышать привычные звуки утра: бренчание с кухни, споры и нытье ребят о слишком ранней тренировке, аккуратные шаги еще собирающейся Мицури на скрипучем полу. Ютилась надежда застать новую подругу или, на худой конец, встретить юных охотников с успешно выполненной миссии, начинать новый день с одиночества не хотелось. Увы, чаяния не оправдались, я различала лишь собственное дыхание, шорох простыней и редкое пение незнакомой птицы с улицы. Конечно, можно было бы первым делом наведаться к Ренгоку, но от подобной идеи моментально охватывало тягостью и робким опасением, чудилось, что мое присутствие будет всячески досаждать столпу пламени. Я не друг, не ученик, не врач и даже не коллега, так, случайная знакомая, источник дополнительных проблем и просто неблагодарная, невоспитанная «леди», считающая своим долгом во всеуслышание заявить о грязных догадках касательно него и Мицури. От того во мне мешался стыд и простое человеческое беспокойство, которые без конца пытался заглушить мой природный и высокомерный нрав. Я чувствовала себя неровно, пылко, виновато и в итоге просто замкнулась в гордость и недоступность. Поэтому, когда я пришла в комнату Кёджиро с завтраком, то не удосужилась даже выронить из себя приветствие. Тело ловило на себе пристальный взгляд, но до последнего я глядела на поднос, старательно делая вид, что пытаюсь донести еду в целости и сохранности. Я намеренно долго возилась, делала все по-японски: сперва присела в сейдза перед дверью, открыла, поставила поднос, тихонько вошла, села вновь, закрыла дверь, подняла поднос и двинулась к футону. Только под конец, не выдержав этого театра грохотнула посудой шлепнув подносом о пол. — И тебе доброе утро! Вижу, ты, как всегда, в добром расположении духа! — стоило моему взгляду встретиться с золотым обручем зрачка Ренгоку, как он совершенно ослепительно и блестяще (привет Тенгену) изрек приветствие и… попытался пошутить? Не показалось? Кёджиро улыбался. Той самой привычной, яркой улыбкой, которая была присуща ему с нашей первой встречи. Я была до того потрясена его настроением, что смогла лишь моргнуть и в непонимании шарить глазами. Вот только ничего нового, сулящего радость, я не находила. Ренгоку все так же был забинтован, лежал в постели с зафиксированной правой рукой, и даже свежая перевязка была слегка испачкана проступившей из пустой глазницы кровью. Но как бы я не вглядывалась, пытаясь прочесть в чертах лица малейший намек на недомогания, ничего не удавалось. — Сегодня я чувствую себя прекрасно, — заметив мое замешательство, добавил Ренгоку так же отчетливо и ясно. Вместо радости в душе чертыхнулось нечто неоднозначное, но довольно быстро я взяла себя в руки, решив, что вновь надумываю лишнего. — Я принесла завтрак, — первые слова нового дня вышли с хрипотцой, голос поcле ангины еще не успел прийти в норму. — Вижу! — он кивнул и хотел слегка рассмеяться и подняться, но сильно закашлялся. — Подать воды? — взволнованно подались вперед руки, не зная рвануться ли им в сторону графина, или необходима поддержка в виде опоры, или, может, хлопков по спине. Кёджиро отрицательно замотал головой, прикрывая рот кулаком, а затем отмахивался, давая понять, мол, все в порядке. Вот только от резкого кашля кровавое пятно на его глазу увеличилось, ввергая меня в еще больший ужас. Потому я отодвинулась чуть подальше и скорее поднялась на ноги, решив, что лучше не беспокоить человека и уйти. Ренгоку, уловив момент между приступами, успел добавить: — Почему ты принесла только одну пару палочек? — Я уже завтракала, — машинально соврала я, большими шагами рассекая комнату. Тревога и беспокойство исказили мой тон. — Мне нужно приготовить лекарство, отвары, знаешь ли, дольше одного дня не хранят. Слова походили на угрюмое недовольство, я звучала так, словно бы меня через неохоту вынудили наняться сиделкой. Но стоило резко закрыть дверь, как я мгновенно осунулась. Меня терзало полное непонимание принципов оказания помощи и в то же время острое желание помочь. Готовить лекарство я старалась по привычной схеме, объясненной Мицури, ничего сложного в ней не было: высыпать, вскипятить, смешать. Но я умудрилась пролить воду, затем неудачно вскрыла бумажный пакет и рассыпала на стол травы, а при растворении какого-то обеззараживающего порошка до того увлеклась перемешиванием, что пролила жидкость через края. Остаться одной в старой, японской кухне на деле оказалось сложнее, с Мицури все шло легко и просто, а без нее не получалось даже разжечь угли. Я все пыталась по ее совету сперва подпалить щепки, но их промочило разлитой водой и пламя никак не желало разгораться. Зазря истратив полпачки спичек я разочарованно выдохнула, распсиховалась и села на корточки, крепко обняв колени. Зубы были стиснуты, а взгляд изучал муравья, волочащего хлебную крошку. Хотелось взвизгнуть и крикнуть кому-нибудь: «Ничего не получается! Делайте все сами! Достали!». Вот только услышали бы меня здесь в лучшем случае мыши. Да и кто если не я сейчас поможет Ренгоку? Пришлось взять себя в руки и искать выход, так, я вспомнила о запасе бензина и приволокла канистру из машины. Вылив часть горючего для удобства в какой-то потрепанный жизнью кувшин, я наконец обрызгала им угли, разожгла огонь и продолжила копошится. — Уф-пф! — раздраженно процедила я перелила готовый раствор в бутылку. — Так, лекарство для промывания ран готов, теперь займемся разведением настойки и чаем. Я разговаривала в слух, имитируя голос радиодиктора. Всякий раз, стоило заслышать тишину, мне все чудились то шаткие и пьяные шаги за стеной, то далекий грохот, словно где-то опрокинулась деревянная миска с фруктами, то просто мерещилось, что неизвестный голос окликает по имени: «Мира! Мира!». И каждый раз я невольно вздрагивала, озиралась, даже выходила во двор для проверки, но, разумеется, ничего подозрительного не обнаруживалось. День был тих и спокоен. Ответ странностям был простой: кое-кто слишком трусит оставаться наедине с самим с собой в мире демонов, плохо спит, много нервничает и начинает ехать крышей. — Нет-нет, — бормотала я под нос в ответ мысленной жвачке, — Мирочка с ума сходить не собирается, ей еще нужно попытаться приготовить обед. С завтраком-то повезло, Мицури-чан великодушно приготовила его перед уходом, даже остыть не успело. Когда я закончила и вернулась в спальню пламенного столпа, то застала его еще жующим. — Да ладно?! Ты не смел все подчистую еще в первую минуту?! — я неловко попыталась разбавить серую атмосферу наигранным восклицанием, вот только тут же осеклась: если не съел за то время, что я возилась, значит, нет аппетита, а если нет аппетита, то и чувствует себя Ренгоку однозначно нездорово. И вообще веду себя глупо, неестественно и скованно. Поэтому натянутая улыбка мгновенно слетела с лица, и я серьезно изрекла. — Сперва промоем раны, а потом чай. Ложись. Не знаю, что думал Ренгоку, я не смотрела на него, погруженная в предстоящий труд. Я уже предвкушала новую порцию дурноты и трясучки, но дышала глубоко и ровно, скрывая нарастающее волнение. Начала я с бинтов на голове, сматывая те в рулон, после их нужно будет тщательно застирать и высушить. Чем ближе я подступалась к отсутствующему глазу, тем плотнее сжимались мои тонкие губы. А когда я наконец увидела рану, все во мне замерло на секунду и сразу прожглось зловещим удушьем. Пустая, опухшая и раскрасневшаяся глазница, была набита торчащими из нее то ли резиновыми жгутами, которые Мицури назвала «дренажом», либо белесым гноем, сочащимся из-под полуслипшихся век. Остатки пучков ресниц безбожно образовали жесткие, сухие комки, нижнее веко было неестественно отогнуто вниз и алело опухшей сеткой капилляров. Вся скрытая под бинтами часть лица, особенно область мешков, была одутловатой, покрывшейся корочкой крови и казалось задень ее иголочкой, как все лопнет и изольется сукровицей. Я едва сдержала себя, дабы не отвернуться, на мгновенье закатила глаза, сдерживая предобморочное отвращение и даже оперлась рукой о пол. Мною овладела столь нестерпимое головокружение, что краски мира потухли во тьме, и зрение сделалось черно-белым, вернув яркость лишь после нескольких глубоких вдохов. Никогда прежде не доводилось лицезреть подобные картины вблизи. Едва ли справившись с первым потоком тошноты, я колотящимися руками попыталась приблизиться к увечью. Мицури учила, что сперва нужно будет раздвинуть пальцами глазницу и щипцами вынуть дренаж, промыть и вновь забить ее чистым наполнением. Она говорила, что если не сделать так, то рана начнет затягиваться снаружи и может загноиться изнутри. Вот только я не могла себя заставить даже прикоснуться к лицу Ренгоку. Дрожащая правая рука сжимала пинцет, а левая так и ходила ходуном над пустой глазницей. Я пыталась шептать себе слова успокоения, умоляла тело остановить этот дергающийся танец, но чем сильнее хотела я собраться, тем больше усиливалась дрожь. В какой-то момент у меня у самой заболела левая часть лица, что захотелось схватиться за голову и начать кататься по полу, то ли от фантомной боли, то ли от жгущего сочувствия, смешанного с горечью бессилия. Это чувство потянуло от желудка к голове, залило глаза и уши, проникая к кончикам пальцев. Не знаю, что отражалось на моем лице, но серьезный взгляд Кёджиро я заметила лишь в момент, когда он вдруг крепко схватил меня за руку и слегка улыбнувшись, сказал: — Думаю, я смогу справиться самостоятельно, не стоит себя так мучить. Металлический пинцет вывалился из ослабших пальцев, и глухим звоном нарушил нависшую тишину. Кажется, даже сердце перестало биться. На кончике языка крутилось множество слов. Я думала сказать, мол, нет, я смогу, что все в порядке, за кого он меня держит и почему вообще смеет принижать мою решительность и желания помочь, вот только с губ срывались лишь неясные звуки. Тогда я отвернулась к стене, наблюдая, как поплыли перед глазами квадратики бумажных дверей, а после медленно слегла на пол, побежденная головокружением и необъяснимой, желтой тошнотой, делавший все под ребрами мучительно пустым и тревожным. Голова коснулась деревянного пола, частое дыхание мутило взгляд и затуманивало разум. Я понимала, что сознание не потеряю, хоть и близка к тому, при этом не могла произнести и слова, беззвучно хватаясь за лакированные доски. — Мира?! — Ренгоку схватил меня за плечо и попытался перевернуть на спину, но я не позволила, дернув корпусом. — Ты ужасно побледнела! «Все нормально», — сказала бы я, только челюсть отказывалась двигаться, в глубине здравого рассудка я выпарывала саму себя яростными кнутами. Никогда в жизни я не испытывала подобной дурноты от вида ран, всегда заочно смеялась над кисейными девчонками, боящимися сдать кровь из вены. Я осуждала себя за то, что смею заставлять по-настоящему пострадавшего человека оказывать помощь уже мне — здоровой и вполне сильной, как мне всегда казалось, девушке. — Нет, подожди… я сейчас… — перед глазами всплыла развороченная глазница, я зажмурилась, лицо защипал прилив крови. — Я сейчас же… — медленный вдох и выдох, — …отыщу врача… Я приподнялась и хотела двинуться, отползти в сторону двери. — Нет, не стоит, мне и вправду гораздо лучше! Я сам промою раны, не беспокойся, это не в первой. Тон Ренгоку не вызывал сомнений, но раздражал, в гуще чувств горел стыд и обида на себя. — Почему нет? — хрипло спросила я, и сразу повысила тон. — Почему нельзя просто позвать врача, который все сделает нормально?! Не понимаю! Громкий вопрос прозвенел злостью, я кипела отвращением к себе, но никак не могла побороть реакции тела. Комната перед глазами все еще плясала, потому я накрыла глаза ладонью, продолжая громко дышать, мои остервенелые слова отняли слишком много воздуха. — На всю округу приходится лишь один врач. Какое я имею право занимать его драгоценное время для таких мелочей? Это не самое серьезное ранение, которое я пережил. — Даже сидя спиной к Кёджиро я знала, что он улыбается и от того меня пробило на крупную дрожь. Как легко и просто все это произносилось! Мицури вчера разговаривала со мной так же. — Потеря глаза — распространенная травма среди истребителей. Прости, я не хотел тебя обременять и не думал, в конце концов, уход за больными — это не твоя забота, поэтому ты имеешь полное право не… — Да нет же! — От его слов меня полоснуло раскаленным ножом. Я резко обернулась. Увидев вновь лицо Ренгоку, я тут же опустила взгляд в пол. — Нет! Я злюсь не из-за этого! Просто… Я так и замерла, не зная, что сказать. Высказывать переживания вслух я не умела, а когда и пыталась, то горло сковывало ледяными ручищами, как сейчас. И только в мыслях я могла продолжить говорить: «Как же ты, идиот, не можешь понять, что стоишь сотни обычных людей?! Ты уже сделал куда больше, чем все пассажиры того поезда вместе взятые. Зачем так стараться ради незнакомых?! Именно тебя должен лечить врач! Тебя! Наплевать мне на никчемных крестьян и простудившихся детей. Не умрет никто за полчаса! Именно помощь тебе — это помощь многим» — я опять стала задыхаться, и схватилась за лоб. — «Ну почему?! Почему вы такие?! Как не поймете этого?! Что ты, что Мицури, да даже Тенген похоже из вашей шайки! Очевидно, что врач должен прийти к тебе! К тебе! И я сейчас же его приведу!». Я даже дернулась, чтобы сорваться, но ватные ноги отказались меня поднимать. Поэтому я лишь слегка привстала на коленях и тут же шлепнулась обратно. — Не переживай так, — на голову легла рука и тихонько потрепала волосы. «Ничего страшного?! Я же видела, с каким лицом Мицури выходит из твоей комнаты. Я точно знаю, что что-то не так, только никто ничего не говорит!», — ни единого звука не сорвалось с губ, только несколько прядей упало на лицо. Теперь я приметила за распахнувшейся юкатой и рану на боку Ренгоку, которую он получил в последнем бою. Скопление бинтов оказалось со слепой стороны. Наверняка, орудуя катаной одной лишь левой рукой, он пропустил атаку и поздно увернулся. — Я всего на всего буду вынужден покинуть пост столпа и вряд ли смогу продолжить сражаться с демонами. — Эти слова всколыхнули в моей душе какую-то тупую, светлую надежду. Медленно я подняла взгляд и нерешительно взглянула на Кёджиро. — Мне потребовалось некоторое время, чтобы принять нового себя, смириться с утратой глаза и ведущей руки. Но все со мной будет в порядке. В тот момент наши глаза коротко встретились и если мои точно сияли облегчением, больной взор Ренгоку на мгновенье подавленно потускнел, веки едва ли успели прикрыть золотой зрачок, как он широко их распахнул и произнес: — Не время вешать нос! Я решил, что точно стану прекрасным учителем и воспитаю новое поколение охотников! И я ушла, не смогла ничем помочь. Все что оставалось мне — это затыкать дыры средневекового быта. Наверно, мама была права, я ни на что не годилась в этой жизни.

***

      Почему в фильмах герои с одним глазом порой оказываются ловчее совершенно здоровых? Некая фишка, подчеркивающая крутость и опытность бойца? По крайней мере, до встречи с реальностью мне казалось именно так. Но в жизни все оказалось куда прозаичнее и печальнее: человек с одним глазом вынужден привыкать к новой реальности, в которой переливает чай за края чашки, опускает руку чуть правее и не с первого раза хватает палочки для еды. Даже спуск по лестнице становится проблемой, где каждая ступень делается неясной высоты, а поймать летящее в тебя яблоко — такой же фантастический трюк, как жонглировать без подготовки девятью булавами одновременно. Возможно, Кёджиро и прежде ощущал неудобство с закрытым, но еще присутствующим, глазом, вот только тогда я не обращала на него никакого внимания, а Мицури заметила неладное сразу же. — Шинобу сказала, что я привыкну через год и не буду так неловок, — извинился Ренгоку, когда я вытирала пролитый чай. — Да забей, это мелочи, — отмахнулась я во время ужина на веранде. День близился к закату. Под вечер солнце выскользнуло из-за туч и залило оранжевым светом дощатый пол, на которой мы сидели. За весь день не приключилось ничего необычного, но я отчего-то сильно устала и слегка раздосадовано размышляла о письме Тенгена, что оставила без ответа. Прошло уже больше двух дней моего молчания, и я решила, что пора бы это исправить. — Кёджиро, слушай, — я задумчиво глядела на уходящее солнце через мокрую паутину, — напишешь за меня письмо? Он обернулся на меня и кажется, задержал взгляд дольше обычного. — Письмо? Для кого? — наконец, он тоже отвернулся к горизонту и сложил на груди руки. Я видела это краем взгляда. — Тенгену, — лениво ответила я, размяла шею неспешными наклонами головы, а потом потянулась руками вверх и зевнула. Некоторое время мы молчали, отвлеченные горячим напитком, а потом я пискнула, брезгливо щелкнув жучка с рукава. Япония была богата на мелкую живность. — Так это Узуй подарил тебе кулон? — Ты его заметил?! — я непривычно вспыхнула смущением, как бывало разве что лет в двенадцать, когда подруги науськивают расколоться в понравившемся мальчике. Руки быстро опустились и прикрыли блестящий в свете солнца камень, я отвернулась, а потом чуть рассерженно буркнула. — Ну да, подарил. А что такого?! Лучше скажи, напишешь или нет? — Да! Заметил сразу, подобная вещь — в духе моего товарища. А писать письмо я отказываюсь! — уверенно заявил Ренгоку. Я не ожидала отказа и первые несколько секунд ошарашенно молчала, разинув рот. Никто мне не перечил в столь невинной просьбе, разве что Зеницу иногда бухтел. И только переварив ответ, медленно обернулась на Кёджиро, слегка задрав голову, чтобы разглядеть его лицо. Наверно я пялилась на него слишком долго, что в конце концов, он тоже обратился ко мне, оторвавшись от созерцания заката. Вечерние лучи тонули в рыжих волосах, а собеседник привычно улыбался с широко раскрытым глазом. — Что?.. Но… — глуповато сорвалось с губ, когда взгляды встретились. Настроение было подпорчено. А ведь я успела представить, как ожидание ответа будет отвлекать от мрачных мыслей! Переписка с Тенгеном — единственная отдушина в происходящем! Несправедливо! Тонкие брови недовольно сдвинулись, взгляд прищурился, буравя обидой и презрением золотую радужку, полную непоколебимой убежденности. Янтарный глаз не дрогнул под натиском, и кажется, напротив, задорно искрился и блестел радостью. Я даже успела принять проигрыш, по теплому хмыкнуть и махнуть рукой, как вдруг, зачуяла в душе хитрый огонек, коварно улыбнулась, как лисица и подсела теснее, вторгаясь в личное пространство. Я была уверена на сто процентов: уже только этот жест заставит его отступить, отвернуться и смутиться, вот только он и не шелохнулся, даже глазом не повел. «Что за черт? Я думала с ним такие штуки на раз-два пройдут, ладно…» — край рта чуть дернулся в досаде, и я пошла в атаку: — Кёджиро, — я неторопливо произнесла его имя, — а может, ты сам на меня глаз положил и потому не хочешь помочь в маленькой просьбе? А? Я упиралась на руки, и чтобы стать ближе, вытягивала шею до тех пор, пока наши дыхания не начали разбиваться о лица друг друга. Но даже тогда ничего не изменилось, улыбка не дрогнула и сам он, не отстранился ни на миллиметр. Еще ближе — только поцелуй, потому я остановилась у кончика носа. Совсем вплотную около своих глаз, я видела глаз Ренгоку — хрусталик пронзило апельсиновое солнце, Кёджиро прищурился, я нечетко различала узор его зрачка и пылающие на солнце ресницы размывались от близости. Все это длилось какую-то четверть секунды, всего мгновение. Усиливая натиск, я попыталась мягко опустить одну ладонь на его грудь, но стоило оторвать кисть от пола и приподнять в пространстве, как попытку коснуться уверенно прервали, крепко перехватив за запястье. — Я отказываюсь поддерживать связь между женатым мужчиной и незамужней девушкой! — Четкая речь в нескольких сантиметрах от меня пронеслась легким ветром. Ренгоку всегда разговаривал так, но эти слова обожгли душу особенной силой и убежденностью, что перехватило дыхание. Горячая кровь бросилась в голову и прошла по телу, накаляясь где-то под ложечкой. И только я задумалась отвести взгляд, сдаться добровольно, улыбнуться мягко и сказать: «Ты чертовски прав!», как он несколько жестко и хлестко прибил мою руку к полу. Ладонь моментально коснулась доски, придавленная весом его ладони, а огонь в груди сменился ледяным ветром. Отталкивающий жест виделся мне брезгливым напоминанием собственной испорченности. Ренгоку, казалось, так выразил крайнее осуждение. Щеки тут же вспыхнули, как если бы по ним зарядили пощёчиной. Я с отвращением поморщилась, вырвала кисть и очутилась на прежнем расстоянии. — Ну и не пиши, — процедила я, гневно сверкнула глазами и поднялась на ноги. — Я спать. Он ничего не ответил. Очутившись в комнате, я закрыла дверь и не переодеваясь, в той же гостиничной юкате рухнула в постель, все еще ощущая на запястье тепло от крепкого прикосновения, а в душе — метель. Сомнений не осталось, мы друг друга раздражаем взаимно. «У этого чудика походу отсутствует прошивка на тягу к девушкам, понятно, почему Мицури решила с ним не связываться», — пожирала досада, нашептывая гадости. — «Небось только сам хочет Тенгену писать и бесится, что тот по девочкам». Так, я барахталась какое-то время, пока не подавила гнев, а комната не погрузилась во мрак. Тишина спокойного дня перешла в молчаливую ночь. За окном разве что доносился протяжный писк сумеречной птицы, свежий воздух проникал через едва распахнутое окно. Эмоциональное перевозбуждение мешало заснуть. Я старательно закрывала глаза, но неясные шорохи под потолком вырывали в реальность. Подобные звуки я часто слышала в деревенских домах: под крышей заводились то ли мыши, то ли птицы, а порой и вовсе пчелы, которые усердно шуршали и прогрызали норки в утеплителе. Здесь же я грешила на летучих мышей, которые в сумерках мелькали перед глазами неясными темными пятнами. В довесок, как-то днем я застала карабкающегося на стену летающего мышонка. Никогда прежде у меня не возникало возможности понаблюдать за этими животными так близко, я даже обрадовалась и показала находку Мицури. Столп любви не разделила восхищения сплюснутой мордочкой, цепкими лапками и кожистыми крыльями, а я пожала плечами — не одними щеночками и котятами богат мир на милости. Однако сейчас подобное соседство невыносимо раздражало. Мыши все шуршали и шуршали, перебирая крошечными лапками. Не вытерпев очередной порции шума, я скинула одеяло и начала рыскать, чем можно было бы постучать по потолку и спугнуть ночную живность. Под руки попалась вешалка-стойка, которая тут же пошла в ход и тихонько шлепнула потолок. Шорох прекратился. Я довольно улыбнулась, простучала еще в нескольких местах для закрепления результата и решила отправляться спать, как вдруг, в коридоре раздался знакомый женский голос: — Мира! Я замерла, надеясь, что мне все в очередной раз послышалось. Но обращение повторилось вновь, одновременно отчетливее и при этом отовсюду. — Я пришла! Почему ты не выходишь? Горло проглотило отсутствующую слюну. Где-то в коридоре, в тени ночи, лился ручьем демонический голосок Элизы. — Мира! Морозные иглы врезались в позвоночник, сердце гулко стукнулось о ребра и забежало быстрее. Ноги сковал страх, но разум бесновался от ужаса: «Ренгоку, нужно позвать Ренгоку!». Но осипший голос невовремя подвел, из меня исходил лишь свистящий шепот, в то время как легкие шаги делались все отчетливее и ближе. — Мы не успели обменяться адресами для переписки, ты обещала быть моей подругой, — тень за бумажной перегородкой остановилась. Девичий силуэт, перетянутый корсетом, удивленно наклонился. — А? Что это за звук? У тебя болит горлышко? Ты разве не следовала указаниям доктора Брэдли? «Что делать?! Выйти через улицу и добежать до Ренгоку?! А успею ли я?!» — Тонкая тень руки Элизы поднялась, готовясь представить передо мной фигуру английской девочки, как вдруг тень остановилась. Заслышался скрипучий звук механизмов. Заиграла переливчатая мелодия шкатулки, и я тут же ощутила под ногами вязкую, теплую жидкость. «Позвать… позвать Ренгоку!..» — шептали мысли, но я не могла ни двинуться, ни вдохнуть воздуха для крика, ни даже моргнуть. Лужа густой черной крови стремительно разливалась, из-под голых ступней. За лодыжку больно схватила человеческая рука с опухшими суставами. Она, костлявая и плесневелая, прорывалась из мрачной пучины. Я глядела на все заторможено, словно меня окунули в тягучий, испорченный кисель. — Не бойся, я не причиню тебя никакого вреда! Я же обещала! — чем отчаяннее щебетала Элиза, тем сильнее сдавливала ужасная рука, утаскивая вниз. — Я пришла принести тебе кое-что! Только и всего! Ноги уже погрузились по щиколотку, а я смогла опустить взгляд. Со дна кровавого озера отчаянно глазели сотни людей со снимков. Это точно были они: измученные страхом, ожиданием ужасной кончины, но теперь с изуродованными, погрызанными лицами, висящими лоскутами щек, вывалившимися надорванными языками, без ушей, с откусанными носами и губами. В нос ударил трупный, сырой могильный запах плесени и гнили, стухшей крови и погреба. Ясные глаза несчастных впивались в меня и кричали тысячами разъярённых голосов, а следом вскрикнула и я, очнувшись на мокром от пота футоне. Сон. Очередной кошмар, преследовавший после встречи с Элизой. Пытаясь выровнять тяжелое дыхание, я зажмурилась. Нервная дрожь пробежала по коже, поднимая волосы на теле дыбом. Тыльная сторона ладони мазнула по холодному лбу и упала на пол, внезапно почувствовав под собой гладкую бумагу. «Я пришла принести тебе кое-что! Только и всего!» — повторила память зловещую речь. Я неистово шарила по полу вокруг матраса, натыкаясь на новые и новые листы. В ужасе схватив один, я поднесла его к лунному свету и замерла в исступлении. Это была фотография, а на ней — я. Резко я отодвинула уличную дверцу, впуская лунный свет и оглянулась. По всей спальне оказались разбросаны копии снимка девушки с точеной фигурой и холодным стальным взглядом. Это была я и не я одновременно, одежда, волосы — все мое, но эти страшные, холодные глаза и хищная полуулыбка — чужие. — Нет-нет… — Испуганный шепот мешался с шелестом фотографий под ногами. Я отпинывала их мокрыми пятками, а потом поскользнулась, ударилась копчиком и отползла спиной к стене. «Выключатель… свет… свет!», — не глядя, я нервно рыскала рукой рядом с головой и нащупав тумблер, щелкнула, и на мгновение зажмурилась от яркого света. Пол был чист. Только развороченный футон, с откинутой в сторону подушкой и скомканным одеялом. Не веря своим глазам, я встала на четвереньки и быстро стала поднимать пыльные татами, переворачивать простынь, матрас и выкинула подушку. Слишком реальными были ощущения, это не могло привидеться! Зажевывая пряди распущенных волос, я неистово хрустела ими и резко дергала взгляд от потолка к двери, от двери к полу, но ничего не находила. «Сон… это приснилось… просто приснилось», — шептал рассудок, а руки все искали фотографии. Сердце застряло в горле и колотилось в нем, в тесноте, разгоняя застывшую кровь к онемевшим от страха пальцам. — «Тебе показалось, просто показалось…» Я забилась в угол, обхватив колени и не спешила выключать свет, пугаясь от малейшего шороха под потолком. Потребовалось время, дабы прийти в себя. Я выпила воды, легла и уставилась в мрачный потолок. Неспокойное сердце продолжало гулко биться. Было ясно: уснуть не получится. Стрелка часов едва ли приблизилась к полуночи. Гостиница звенела тишиной. Будь рядом Мицури, было бы легче, но в безумном безмолвии одиночества я не расслаблялась, полная бредовой уверенности, что где-то скрывается демон. Вспотевшие ладони сминали простынь, а ногти больно вонзались в ладонь. Монстр где-то рядом, где-то за стеной или под потолком, смотрит на меня и смеется в колючем оскале. Прошло не меньше часа, прежде чем измотанный кошмаром разум изрек предложение: переночевать в спальне Ренгоку. Любые доводы об общественном осуждении, которого так боялась Канроджи, исчезли. Страх оказался сильнее людских предрассудков. Тихонько, на цыпочках, пробравшись в другой конец коридора, я шмыгнула в чужую комнату. Кёджиро спал. Спал крепко, под сонными травами, заглушающими боль. Однажды, он говорил мне, что зачует демона даже во сне, и я молилась, что снотворное не ослабило чутье столпа. Я с облегчением выдохнула, ощутив себя под защитой и стараясь издавать как можно меньше звука, принялась расстилать постель чуть поодаль от футона Ренгоку. Я легла на бок, свернулась в клубочек и прижала уголок одеяла к подбородку. Виски еще пульсировали, пальцы потряхивало, а ноги леденели. «Я скажу, что мне снился кошмар», — решила я, глядя на сопящего столпа пламени. — «Если он вдруг проснется, скажу правду. Или утром скажу… если получится уснуть». Между нами покоилась катана в ножнах, а на стене висела форма истребителей и плащ, белизной отражавший свет луны. Ренгоку мирно спал, грудь равномерно вздымалась, звук чужого дыхания рядом позволил прикрыть глаза. Сон не шел, обострившийся слух концентрировался на каждом вдохе и выдохе товарища. Прошло время, прежде чем веки стало покрывать дремой, я почти заснула, когда его вдох вдруг оборвался и совершил резкий рывок. Мои глаза мгновенно распахнулись в волнении, но встретились лишь с проснувшимся Кёджиро, который изумленно глядел на меня, явно потеряв дар речи. — Я… прости… — смущенный шепот раздавался из-под одеяла, под которое я поспешила спрятаться глубже. — В комнате постоянно что-то шуршит… наверно, мыши, я не могла уснуть и… приснился кошмар… Ренгоку хотел ответить, приоткрыл рот, но тут же захлопнул его и зачем-то приподнялся, а вместе с ним и встревоженная я. С его плеча скатилась свободная юката, которую выдавали всем постояльцам, только ее цвет был темно-синим и зловеще темнил мужскую фигуру. Я тряхнула головой, понимая, что если уж на кого и можно положиться, то на Кёджиро и что его неясный во мраке образ — последнее, чего стоит боятся. — Тебе воды принести? — чуть громче, но все еще шепотом поинтересовалась я, ощущая на себе пристальный взгляд, однако, не позволив себе усомниться в товарище. «Неужели зачуял демона?!» — я быстро огляделась и вернула взор к Кёджиро, но его рука не спешила хвататься за катану. Вероятно, мое присутствие его стесняло и это отражалось в лунном блеске зрачка. — «Точно… надо объясниться. Спросить разрешения, чтобы он не подумал обо мне не весь чего…» — Можно, я сегодня переночую здесь? Я одна не усну и… эй… Мне передвинуть футон дальше? Ты чего хмуришься? Что-то болит? Я заварю лекарс….с-тво! На последнем слове он резко притянул меня к себе, прижал и опрокинул на свой матрас. Спина глухо ударилась о футон, затылок утонул в подушке, а мягкие вольные волосы рассыпались по наволочке. Все произошло так быстро и стремительно, что я ничего не успела понять, выдохнув последний слог ему в лицо. Я потерялась на безумно короткое мгновенье, хотела успеть зацепиться за его взгляд, услышать смех или признание в нелепой шутке, но наши лбы соприкоснулись, а щека ощутила шероховатость бинтов. Я распахнула глаза так широко, как могла, не веря в происходящее. Кровь загудела в ушах, заглушая мысли. «Это сон, это сон…» — неслось на задворках сознания. Я отчаянно попыталась отодвинуть от себя мужское тело, уперлась ладонями в крепкую грудь и ощутила быстрый стук сердца под ребрами. Оно билось громко, горячо, отдаваясь едва уловимыми ударами. Я толкнула Ренгоку изо всех сил, но мою попытку отстраниться прервала крепкая мужская рука, перехватившая оба запястья разом. Мышцы напряглись в сопротивлении, зубы стиснулись, но мои руки без труда завели над головой. Его физическая сила не шла ни в какое сравнение с моей попыткой как-то прекратить это безумство. По телу пробежал жар страха, скованность и потеря контроля над телом мгновенно задавили природную прыть. Желая не лезть более на рожон, я решила переубедить Кёджиро словами, приготовилась набрать в грудь воздуха, но еще приоткрытые губы тут же накрыли чужие — горячие, мягкие и давящие. Я попыталась отвернуться, избегая прикосновения его губ к своим, дергала схваченными руками, продолжая жалкие попытки вырвать их из стального захвата, но его вторая рука схватила меня за подбородок, не давая шелохнуться. Мысли исчезли из разума. Я хрипло и жадно начала втягивать воздух, осязая мокрый холод на влажных губах, а Ренгоку давил на щеки, заставляя меня открыть рот. Шершавые пальцы давили, упирались о сомкнутые зубы, но соблюдали какую-то грань напористой силы. Едва ли я начала чувствовать боль, как захват ослабился, а его горячая ладонь скользнула по шее, к ключицам и спустилась ниже, оттягивая хлопковую ткань юкаты. Решительный и упрямый поцелуй не прекращался, а Ренгоку обхватывал губами мою верхнюю губу, и только добравшись до обнаженной груди, сжал ее, и на короткое мгновенье замер. Улучив момент, я укусила его рот, резко отвернулась и подключила в сопротивление ноги, забившись под тяжелым мужским телом. Тогда безответные поцелуи перешли на развязные укусы, спускаясь к шее, а рука, сжимавшая грудь надавила на корпус, сильнее прижимая к постели. Я вскрикнула, когда тонкую кожу на шее оттянули острые зубы и каким-то чудом, уловив замешательство, задвинула коленом по ране на боку и тогда, наконец, он слегка отстранился, глотая кислород. Я встретилась с горящим глазом, пламенный зрачок которого вдруг задрожал. Захват тут же ослаб, а после и вовсе исчез. Я, не теряя счастливого шанса, вырвалась, скинула немного дезориентированного Ренгоку и подскочила к спасительной двери. Босые ноги пятками ударялись о пол, волосы лезли в мокрые глаза, а одна рука на ходу поправляла юкату, потягивая ткань к плечам. Мое тело горело, разрывалось на части, терзаемое колючим воздухом, огромными порциями, поступавшими в легкие. Несколько секунд мне потребовалось, чтобы оказаться на улице, ступить на холодную и мокрую траву, упасть, подняться вновь и в неистовстве добежать до темного угла у забора. Не понимая, куда мне деться я свалилась на колени, свернулась, пытаясь уменьшиться, спрятаться во мраке ночи и мечтая просто исчезнуть со света. Тыльной стороной ладони я все терла рот и не чувствовала собственных прикосновений. Я, будто это и не со мной происходит вовсе, чувствовала свое тело каким-то отдаленным и чужим. Издавая странные рвущиеся из груди звуки, похожие толи на вдох утопающего, то ли на подавленных, свистящий всхлип, я хваталась за траву, клочьями выдергивая ее из земли. А потом, вдруг, замерла, прекратила дышать, вслушиваясь, не идет ли Кёджиро следом. Но звуков не было. Только сияющий диск луны и протяжный крик птиц. И все было правдой. Это не было ни сном, ни кошмаром, ни ночным видением. Колючая реальность, как колючие пеньки скошенных сорняков, впивались в кожу. Слабые отголоски чувств, ощущений, прикосновений и звуков, доносившихся из окружающего меня пространства, вызывали лишь тошноту и горящий слабым, еле уловимым огоньком гнев. И уже за ним, глубоко-глубоко ютилась тусклая надежда на ошибку. Я выдохнула, обняла саму себя и сморщилась, и тогда, в природной тишине, громом раздался зловещий шепот: — Это все тени! Тени человека! Это все чувства! Чувства! — слизкий, гадкий голос, наполненной жидкой слюною хлюпал у самого уха. Голова машинально обернулась и встретилась с парой горящих в темноте глаз. Флуоресцентные зрачки были неподвижны, вытянуты, как у кошки, но, чем дольше их обладатель шептал, тем больше возбуждался, и они начинали дрожать вместе со светящимися белками. Зеленые очи неритмично сжимались в больном восхищении и повторяли: — Чувства! Чувства! А что ты скажешь, если узнаешь, что твоя милая, маленькая и добрая сестренка сейчас у меня? Сердце словно схватили ледяные когти. Демон. Демон в сантиметрах от моего лица. Но ничего не могла я сделать, только заморгать, покрывая взор мутной пеленой слез. И мне казалось, что больше уже ничего не может во мне разбиться, но ошиблась. Услышав о сестре, я обомлела, в меня все равно что вонзили нож в сердце и горячая, кипящая кровь словно закапала из открытой раны на землю. — А-а-а-а!!! Да-а-а-а!!! — прошипели еще ближе. — Да-а-а-а-а! Вот оно! Вот оно! Чувства! Человеческие тени! А-а-а-а! Сомневаешься! Смотри! Смотри! И тут прямо в воздухе возникло письмо со знакомым подчерком. Его тускло освещал блеск демонических глаз и лунный свет, в темноте я не успела прочесть и слова, но поняла все сразу: это не иероглифы и даже не английский текст. — Да! Больше! Больше! Какое ты прекрасное создание! Прекрасное!!! — зрачки делались все шире и шире, заходясь в безумном восторге, змеиная речь, полнилась гнилостной сладостью, тягучестью и резкими взрывами тонов. — Она еще живая! Живая! Я знаю! Знаю, ты хочешь ее спасти. Я пощажу. Пощажу! Да-а-а-а!!! — Демон пожирал меня взглядом, капая слюной на мои руки. — Но ты поможешь мне. Поможешь! Иначе я убью ее тут же. А-а-а-а!!! Да! Убью! Убью! Но долго! Долго! Будут чувства! Много! Много чувств!!! Вдруг, блеск зрачков потух, демон исчез, но его голос перешел в мои мысли и стучал сиплым эхом в голове: «Господин будет рад… бездарные низшие луны! Сдохли! Сдохли! Ах! Ах-ха! Хах!.. Но не я. Не-е-е-ет!!! Я сделаю, я докажу…» — его слова прожигали мозг, и я схватилась за голову, припав к земле, — «Чувства! Да! Ты чувствуешь! Это чувства! Как много! Страх, ненависть, гнев и любовь! Ах! Ах! Сильнее всего! Прекрасно! Прекрасно!» Глаза, кажется, пытались выдавить из орбит и уничтожали изнутри раскаленным железом. «Не дергайся. Не дергайся! Все сделаешь ты. Ты! Да-а-а-а!!! Это будет феерия чувств!!! Чувственное убийство!!! Прекрасное!» — демонический язык, словно вылизывал внутренние стенки черепа, сворачивался в трубочку и проникал в ушные каналы. — «Идет! Идет! Он идет! Молчи! Молчи!!! Или я убью ее! Убью!», — голос резко исчез, вместе с чужеродным чувством присутствием в моей голове. За спиной раздался неуверенный шорох травы и тихий, хрипловатый, неестественный для Ренгоку голос: — Мира?.. Я обернулась, впиваясь немигающим, бешенным и затравленным взглядом в столпа. Мой взор пылал, пытался вымолить о помощи, предупредить и в то же время зиял животным страхом, потому что в мыслях звучало демоническое эхо: «Только попробуй сказать лишнего…» — шуршал исчезающий голос. Я сглотнула, не выпуская беспокойный, полный нечитаемых, отчаянных эмоций янтарь глаз. «Разве ты не чувствуешь присутствие демона?» — мои тонкие брови сдвинулись, по щекам полились слезы. Кёджиро замер в молчании и смотрел на меня, боясь вдохнуть, он понимал, что успело произойти что-то ужасное, на всю его жизнь, но думал о другом.