Трутница

      Терпко и горько пахло геранью: я оборвала часть увядших листьев и персиковых соцветий. Цветок на подоконнике подпирал кривым стеблем занавеску и был единственным живым украшением серой спальни. Окна выходили в сад, где срезала розы Аня, мой задумчивый полузакрытый взгляд следил, как всполохи светлого платья мелькали из-за зарослей цветника. На коленях звонко мурлыкала пушистая трехцветная кошка — Зоренька, наша питомица, как сказала сестра. Кошка была длинношерстной, толстой и любвеобильной ровно до той степени, когда это качество не успевает переходить до навязчивости. Усатая мордочка бодала свежеперебинтованную руку и вдыхала чутким носом резкий запах спирта. Обрубки пальцев к этому дню затянулись, отек спал, но еще нечаянно ударяя кисть о косяк я шипела и едва сдерживала язык от сквернословия.       — Думаете стоит остричь? — нотки хриплого сомнения разнеслись по комнате. Собственное отражение глядело на меня, оценивая состояние волос. Тонкие, растрепанные кончики едва опустились ниже плеч, как над ними нависли лезвия ножниц.       — Они сильно рассечены, испортят любую прическу.       — Тогда стригите, — равнодушно пожала плечом я. Рядом с ухом раздался острый скрип лезвий, оставляя прямой срез.       О том, что с сегодня самого утра меня завербуют на процедуры красоты я не подозревала, но в потемках разума догадки о подобном пробивались: несколько раз промелькнули неизбежные шпильки и намеки от гувернера, всегда подмечавшего малейший недостаток и никогда не обращавший внимание на достижения. Например, он мог долго отчитывать Аню за случайную каплю чернил на рукаве, но счесть должным сочинение на двадцать листов на французском при заданных пяти. Потому во время завтрака возникла неизвестная юная леди, японка, одетая на западный манер с увесистым чемоданом. Она кротко поклонилась в приветствии и охарактеризовала свою специальность незнакомым словом, перевода которого был мне неизвестен.       — Цирюльник, специально для вас, — пояснил по обыкновению хмурый старик, переворачивая страницу утренней газеты. Та, к слову, была составлена на английском, напечатана приезжими для приезжих, в конце даже имелась юморная колонка, посмеяться над которой не удалось. На протяжении всего завтрака я волей не волей поглядывала на карикатуру с чернокожим человеком, довольно поедающим арбуз, но так и не сообразила смысла шутки.       Приметив отразившееся на моем лице замешательство, гувернер велел не тратить время на чаи, а поскорее привести себя в удобоваримое состояние.       — И соизвольте вычистить грязь из-под ногтей или, как вы меня уверяли, въедливое машинное масло. — Вставил он напоследок, прежде чем я вышла из-за стола.       Первая прядь волос бесшумно опустилась на паркет, Зоренька выпрыгнула из рук вслед за мелькнувшим локоном, мазнула лапкой по обрезкам волос. Стиснув зубы, я с титаническим трудом поднялась со стула и выставила животное за дверь, продолжая повторять звонкое: «Брысь!», пока та окончательно не осознала твердое намерение прогнать ее.       — Короткие стрижки у девушек начинают входить в моду, — неуверенно подбодрил женский голос, терпеливо ожидавший мою возню с животным.       — Да, я в курсе, — очередная ложь, бесчисленная по счету за прошедшие дни, вырвалась столь привычно, обыденно и сухо, что даже мой вялый взгляд с приспущенными веками не сморгнул остатки фальши. Полуденная лень нашептывала на ухо о предложении вздремнуть, махнуть на все рукой, не шевелить и мускулом за зря, потому борьба с кошачьими шалостями забрала остаток сил. Я рухнула к туалетному столику, продолжив осязать щекотливые взмахи гребня и ножниц у шеи.       Болезненная усталость преследовала тело несколько последних дней, взойдя сегодняшним утром на пик: стоило теплому солнечному лучу скользнуть по сероватой щеке, как тяжелый сон сменился тошным пробуждением. Первые ночи я спала точно младенец, опьяненная счастьем встречи, спокойно и смиренно впитывала ниспосланное судьбой благополучие. Так продолжалось до тех пор пока однажды, после долгого разговора с сестрой о будущем, я впервые не вскрикнула ночью, перебудив ненароком весь дом. Меня не мучил ни озноб, ни боль, ни любая другая хворь, я даже физически не утомлялась, только и делала, что спала всласть, ела досыта и коротала праздные деньки. Привилегией безделья я оказалась всецело довольна, изучила местную округу с великолепными гортензиями, сопровождавших одинокие прогулки вдоль узких дорожек. В конец сезона дождей пышные шары цветов полнились влагой, жизнью и свежестью. Всякий раз добираясь до голубых сортов я останавливалась, внимательно изучая неясный перелив капель дождя на нежных лепестках. Огромные соцветия, больше моей головы, заполняли пологий склон яркими красками и в тусклый дождливый день служили кусочками голубого неба, прорывающихся сквозь тучи зеленых листьев. К моему разочарованию, наслаждалась цветением лишь я одна, молчаливое уединение, несвойственно моей натуре, было вынужденным. Кёджиро и Танджиро неожиданно ушли на третий день прибывания здесь, сославшись на неотложные дела. Ничего не оставалось, кроме как согласиться с их отбытием и проводить друзей ранним туманным утром. Их быстрый и внезапный уход поверг Аню в шок, но я ожидала чего-то подобного и с холодком в душе заподозрила, что причина активности истребителей — демоны, иначе и быть не могло. Ренгоку пусть и был столпом в отставке, но вполне мог сражаться. К тому же его правая рука стала заживать и он, на мой дилетантский взгляд, вполне мог орудовать катаной. Важному разговору, зревшему с самого начала путешествия, случится возможности не предоставилось, да и Аня была вскоре отправлена за учебный стол, молча терзаясь об упущенной возможности расставить все точки над «и». Ее жизнь здесь не особенно отличалась от прошлой, свободного времени почти не имелось, а если вдруг выкраивалось пара вечерних часов, их тут же занимали игрой на фортепиано, пением или вышивкой.       Мною никто не занимался. Предоставленная самой себе я иногда развлекала себя вылазками на кухню, помогая с готовкой няне. Сподвигало на то лишь искренняя радость Майи Марковны, что отражалась в добрых глазах, стоило мне объявиться на пороге кухни. К тому же вечером, когда перед мраком сна я размышляла о прожитом дне, те несколько послеобеденных часов, проведенных с милой женщиной, казались светлым напоминанием маленьких бытовых забот и радостей. Ее отношение, точно к родной дочери, подкупало и против воли я таяла и делалась наедине с ней мягче и веселее. Однако стоило остаться одной, не важно где: в саду на кованном столике, в гостиной с чашкой чая или напротив цветочного фейерверка в парке, как смурные мысли вставали, точно призраки, бесформенные, неясные и темные, вызывая в груди тяжесть, от которой было не вдохнуть и не выпрямиться. Что беспокоило мое сердце больше остального, увы, я не осознавала, должно быть, эйфория медленно рассеивалась, открывая место для старых тревог и новых, страшных открытий, сделанных в полуночных разговорах с сестрой.       Острый край ножниц в очередной раз чикнул рядом с ухом. Чем прямее становился срез, тем больше я походила на поганку в засушливом парке: такая же бледная, изнеможденная и с рюшками на вороте вместо грибной юбочки. Ни загар, отпечатавшийся после долгого путешествия, ни погустевшие веснушки не вдыхали радости жизни в обострившиеся черты. Оказалось, что я сбросила целых восемь кило — это сообщил доктор, которого вызывали для меня во второй день прибывания в доме. К сегодняшнему дню цифра на весах должна была пойти вверх, но даже так, если глядеть на меня в отдельности, в одежде, то худоба могла показаться терпимой, однако стоило рядом очутиться Ане, тут же я становилась ее дрожащей тенью, пытающейся спрятаться в пыли. Сестра искрилась и светилась, как капля росы, преломляющая весеннее солнце, она, быть может, напротив прибавила пару килограмм на сладких пирогах, ежедневно возникающих на столе, а вот я не просто стала тоньше, мои скулы осунулись, глаза впали, а темные круги и мрачные тени под ресницами не проходили после полноценного сна. В прошлом озорной серый взгляд сделался стальным, матовым, набрасывая не только лишних лет, но и несвойственную серьезность и строгость. Сестренка, конечно, обратила внимание на мой внешний вид, но по-детски рассудила, что потеря веса скорее плюс, разве что только мой хмурый взгляд уж очень походил на злость ее гувернера.       — Везет тебе… всегда могла есть, что хочешь и не толстеть, — вздыхала она за послеобеденным чаепитием, с завистью глядя на мою руку, тянущуюся к новой порции жаренного хвороста. — Мне бы такое счастье!       — Какое тут счастье, если я вынуждена была хлебать мисо с дайконом и закусывать жаренной сисямо на протяжении двух месяцев.       — Жареным чем?       — Рыба очередная, что же еще. Выглядит как мойва, может и есть мойва, кто его знает?       Истории об ужасной японской кухне, где в жидком бульоне из водорослей плавает кусок варенной редьки, отказывающийся лезть в горло, сработали слабо. Уже вечером в ванной комнате, когда пришла моя очередь нежиться в пенной ванной, Аня придирчиво изучала ширину ляжек, которые никак не лезли в обхват пальцев. Почему вдруг нога вообще обязана была влезть в столь узкие параметры я не до конца понимала. Внимание сестры успело сместиться с бедер на небольшую складочку живота, возникающую, когда та сворачивалась в три погибели.       — Больше никаких булок, — отчаянно обратилась она к себе и стрельнула взглядом в зеркало. Зеленые глаза прищурились, пытаясь что-то разглядеть в отражении, и тут же исчезли за ладонями, хлопнувшими по лицу.       — Слушай, ляжки… — выдохнула я, когда молчание сестренки затянулось. — Ляжки — это хорошо. — Фраза вышла незаконченной, в горле застрял комплимент, который я отчего-то не смогла озвучить и отвела взгляд на мокрое, блестящее колено. — К тому же не забывай, что у тебя маленькие ручки с короткими пальцами, не пытайся добиться невозможного.       Аня молча отвернулась, зачем-то ковырнула ноготь мизинца на ноге и забурчала:       — Руки как у гнома, еще и ногти круглые… да даже не круглые, квадратные! Почему люди… такие?       От ее искреннего недовольства, неясно смешанного с каким-то тоном наивного философствования, я не выдержала и громко расхохоталась.       — Не смешно! — вспыхнула она, крепче завернувшись в пушистое полотенце. –У тебя кисти тонкие и изящные, к тому же ты почти не отличаешься телосложением от местных японочек, я на их фоне буду выглядеть как слониха!       — С нашим-то ростом? Мы обе едва выше ста шестидесяти. Если уж мы для них слонихи, то пусть лучше беспокоятся о своей карликовости, — я пыталась подавить новую волну смешков. — Ты чего так переживаешь из-за мелочей? Придумала проблему и уже пол часа то пушок на висках разбираешь, то секущиеся волоски выискиваешь.       — Тебе-то легко так говорить… — Аня насупилась, опустила голову на грудь, скрестила пальцы и долго глядела на руки, а после крепко прикусила верхнюю губу.       Прошло некоторое время, прежде чем она продолжила:       — Да, переживаю… — по тому труду, с которым она произнесла эти слова, стало ясна степень двух противоборствующих в ее душе сторон. Одна желала высказать все, копившееся долгое время на душе, а вторая — била по голове и велела молчать, стиснуть зубы и не позорить ни себя, ни уши слушателей.       — М? — Мой лоб сократился и потянул за собой брови. — Переживаешь? Не пойму, чего тебе переживать?       Легкая краска заиграла на свежих щеках сестры, и она уткнулась носом в коленки, продолжая борьбу внутри себя. При этом она издавала какой-то странный звук, напоминавший протяжное «м-м-м» или «и-и-и», но так и не вылившийся в полноценное слово. На тот момент меня не сильно беспокоили ее заботы, я была погружена в свои отстранённые мысли и мечты, размышляла о картофельном пюре, что должны были подать на ужин и приятном аромате кускового мыла (к слову, именно его мы натерли и вспенили в медном тазу, добавив в ванную), но эмоциональные всплески, фонтанирующие с другого конца комнаты пробудили нешуточный интерес и желание докопаться до истинной причины волнений Ани.       — Та-а-ак, — я плеском перевернулась в пенной ванной и лукаво растянулась в улыбке. — Все с тобой понятно, влюби…       — Да нет! — она со вздохом выпрямилась, в глазах сверкнула летняя молния. — Ничего ты не поняла! — Аня резко оперла щеку на руку, пряча цвет лица и принялась, легонько покусывать кончики ногтей, а потом вдохнула поглубже и разом выпалила. — Я переживаю, что если придется отправиться в дорогу… ну… как мне там быть?!       — А? — несколько разочарованно моргнула я. Обсудить ее первые любовные волнения казалось мне куда более интересной темой. К тому же она всякий раз так горячо отрицала любые поползновения в сторону разговоров о Кёджиро, что до сих пор я не знала, какого ее первое впечатление и понравился ли столп пламени ей вообще. — То есть как «как»?       — Тц! — она совсем скукожилась, сжалась в попытке подобрать слова и после выпалила, — Да я… что, например, я буду делать, если волосы станут грязными, а помыться будет негде?! А что, если вспотею?! В Японии такая жара! Здесь даже нет нормальных дезодорантов… или… или живот заболит, а еще хуже — начнутся месячные! — Аня схватилась за мокрые волосы и потянула их в стороны и отчаянно глянула в мою сторону. — А ведь там еще у всех органы чувств развиты до чертиков!       Улыбка моментально слетела с моих губ, долю мгновения я попыталась понять: сестра шутит? Но стоило осознать ее серьезность, как легкие набрали воздуха для неудержимого хохота, как этот воздух обжег ребра изнутри: я осознала куда более ошеломляющую вещь. Аня уже давно и долго мысленно собиралась в путешествие, только лишь ждала день ото дня возвращения героев, вскакивая при любом вороньем «Кар!». Мое лицо, видимо, резко переменилась, потому как Аня с некоторой печалью и отстранённостью сказала:       — Ты раньше в недовольстве выглядела так, будто спалишь все вокруг теперь превратишь в ледышку, как Доума.       — Это еще кто?       — О нем подробнее расскажу позже, когда все вернуться. Ты ведь говоришь, не сказала, что мы из другого мира?       — Не сказала, — холодно ответила я и резко встала из ванной. Вода с грохотом полилась с тела, частично вплеснувшись на пол.       — И шрам у тебя вряд ли от неглубокого пореза… — добавила она, когда я, накинув халат на мокрое тело молча ушла из ванной.       Аня, стоило нам остаться наедине, порывалась поведать обо всем и вся, вытянуть мельчайшую подробность об увиденном, но я как могла избегала любых разговоров на эту тему, а порой притворялась особенно уставшей и запиралась в спальне. Я уже и так пересказала несколько раз историю нашего путешествия, исключая из нее острые моменты. Сестра не догадывалась, что я могла отправиться на тот свет еще в поместье бабочки, как позорно на коленях я умоляла столпов о помощи, что произошло в постоялом доме глицинии, о внезапном предложение женитьбы и какие-то другие нюансы наподобие переписки с Тенгеном. «Да так, пару дежурных фраз перекинули друг другу, ничего интересного. Кулон подарил и подарил, что такого? Сама говоришь, любит блестящее, вот потому и подарил. Мне откуда знать, что у него в голове?», — сказала я, когда заставила ее составлять очередное письмо. И, видимо, без этих и многих других неприятных подробностей, история показалась ей чудесным приключением, в котором она, увы, не могла поучаствовать.       — Я только и делала, что писала письма во все дома клана с гербом глицинии, в любую свободную минутку… только почему-то они не доходили или оставались без ответа. — Так объясняла Аня кипу писем на столе в стеклянной теплице. — Еще подавала в розыск.       — Наверно конфиденциальность организации истребителей сыграла роль, — предполагала я.       «Или постарался недавний демон, помешанный на письмах и чувствах, который отчего-то знал о твоем существовании», — добавляли мысли.       Тема демонов вызывала аллергию, сдавливающую внутренние органы. Вряд ли Аня могла понять и толику бушевавших в груди чувств, почему я бледнела, когда слышала обрывки информации о высших лунах и их способностях. Она была серьезной и рассудительной, но в блеске ее глаз я отчетливо читала непонимание реальности. Демоны для Ани всего лишь часть большой истории мультфильма. Нет, ее не переполняла слепая вера в успех, она не была лишена сомнений и страхов, но меня тревожила ее упрямая настойчивость в желании все изменить. Когда сестра делилась с планами, которые вынашивала долгими ночами, брови ее заметно хмурились, вот только ее рассказ о демоническом поезде звучал так, словно являлся сказкой-пугалкой для подростков, а не ужасной катастрофой для двух сотен человек. Я вспоминала покрытые склизким, зловонным мясом вагоны, кровь, переломанные руки и ноги, крики, плач, невероятные толчки, заставившие состав сойти с рельс. Чем больше я узнавала о ждущем впереди, тем меньше во мне оставалось желания втягиваться в этот кошмар дальше. После того, как я немного прознала о шестых высших лунах, коих предстояло одолеть в первую очередь, во мне поселилась бредовая мечта: желалось схватить Танджиро с Кёджиро, связать, запереть в одной из спален нашего доме и больше никогда-никогда не покидать его пределы. Увы, но даже каменные стены поместья не защита от лап монстров.       — Желаете сделать завивку?       — Что? — Меня выдернула из воспоминаний.       — Завивку, госпожа, уложить волосы волнами.       Некоторое время я не отвечала, оценивая обновленный ровный срез, едва опускавшийся ниже подбородка. Мне, в общем-то шло, однако в душе свербел неприятный осадок: мечта отрастить длину волос пошла крахом в очередной раз. Когда, наконец, смысл произнесенных девушкой слов коснулся ума я с ужасом отпрянула от зеркала и замотала головой.       — Завивка мне не пойдет.       — Вам придется к лицу, уверяю.       Веснушчатый нос сморщился, разве не нелепы кудри на подобной длине? Я вновь отрицательно замотала головой. Тогда мягкие женские ладони прижали волосы к ушам и слегка подняли их, придавая иллюзорный объем.       — Ваши тонкие и острые черты лица смягчат локоны, к тому же на завитых волосах превосходно держатся любые прически. — Она слегка развернула меня, поманив за подбородок, рисуя в воздухе черты моего лица кончиками пальцев. — Оставить все так — это значит скрыть точеный профиль и красивую тонкую шею. Я обещаю вы останетесь довольны.       Кисло глянув на собственное изменившееся отражение, я недовольно хмыкнула и подумала о том, что завивка поможет разве что обмануть случайного зрителя касательно количества волос на голове, но вслух произносить подозрения не стала и без энтузиазма кивнула. Причиной соглашения стали не деликатные уговоры, а собственное старое фото, которое я обнаружила на комоде гостиной. Там я восседала верхом на рябом коне, с кудрями, в длинном пальто. Когда же горячие щипцы вовсю орудовали у лица, мне неожиданно задали вопрос:       — Вы пользуетесь перекисью водорода утром и вечером?       — Это еще зачем? — не отворачивая лица от зеркала, я глянула на отражение парикмахера.       Она не на шутку удивилась и растерянно ответила:       — Но веснушки, они же…       — Уродство? — помогла я закончить запинку без тени стеснения. — Нет, я перекисью никакой не пользуюсь и не собираюсь.       — В таком случае… если не желаете примочки, то может перекроем кремом и пудрой?       — В такую жару? Нет, не хочу, — я уже раздраженно заерзала на стуле. Во мне открылось слишком много недостатков, о существовании которых я раньше не подозревала. Не то чтобы это как-то пошатнуло самооценку, но принять факт того, что я не вписываюсь в современные рамки оказалось досаднее, чем я могла ожидать.       — Н-но… как же… — девушка ошарашенно хлопнула ресницами, категоричный отказ сбил ее, и она показалась такой несчастной, что, не ровен час, заплакала бы от обиды или страха.       — Ладно, воспользуюсь косметикой, как только жара немного спадет. — Глаза мои закатились к затылку, я выдохнула, быстро смекнув причину паники собеседницы: наверняка поручил гувернер, иначе не стала бы столь робкая девушка так усердно убеждать в обратном.       Вредный старик следил за каждым моим движением, фразой и намерением. Порой, казалось, что он демон, читающий мысли, поскольку стоило лишь подумать о том, как тяжело непрерывно держать осанку, как надзиратель отрывался от чтения тут же устремлялся въедливым взглядом исподлобья. А когда я просила Аню перевести очередное письмо, отправленное ребятами, он вполне мог пройти мимо, пренебрежительно бросив:       — Обезьяну в Африке обучили управлять железнодорожным семафором, но вам, очевидно, далеко до павиана, если несколько лет жизни в другой стране до сих пор не породили в вас желание обучится элементарной грамоте.       А сегодня, перед тем как организовать мой досуг с девушкой-парикмахером, мне заявили, что если глупость молодой леди джентльмен простить может, то вот внешний вид оборванца с городского вокзала всенепременно вызовет внутренних смех.       — Впрочем лучше бы все это у вас вызвало слезы осознания вашего бедственного положения, — очередная страница скучной книги зашуршала под его морщинистыми пальцами, которые он предварительно обильно смочил слюной. — В конце концов по-настоящему глупа та женщина, которая даже не пытается стать красивее чем есть.       В ответ, по привычке, я готова была разлиться точно такой же словоохотливостью, но последние слова неожиданно нашли отражение в сердце. И я с долей любопытства и покорности согласилась на стрижку и теперь, глядя на обновленное отражение в зеркале, откуда на меня смотрела леди в строгом платье и сдержанной прической, затейливо завитой и уложенной шпильками каким-то невероятно простым, но эффектным образом. За окончанием услуг от мастерицы-японки последовал низкий, почтительный поклон и оставленный набор косметики: парочка французских кремов с розовой отдушкой, карминовые румяна, губная помада в тюбике, точно как из-под масляной краски, изумительная своей красотой баночка пудры с пуховкой и брусковая тушь.       — Прошу прощения, индивидуальный косметический набор входил в стоимость, воспользуйтесь им, когда вам будет угодно, госпожа.       — Д-да… благодарю, — продолжая оценивать себя с разных ракурсов, кивнула я в знак прощания.       Эта девушка была действительно талантлива в своем деле, и я впервые искренне обрадовалась тому, что не настояла на своем и позволила делать все на ее усмотрение. Еще раз окинув взглядом набор, возникших на столе женских мелочей, я замешкалась, еще раз глянула на уставшее свое лицо с синюшными веками и выбежала в коридор.       — Извините! — не успевшая еще дойти до лестницы девушка, остановилась. — Давайте все-таки попробуем нанести и крем, и пудру…       — Разумеется, — мягкая улыбка осветила доброе лицо и она, поклонившись вновь, вернулась в комнату, бесшумно прошагав вдоль закрытых дверей.       — Я никогда не пользовалась такой старой косметикой, — ощущая легкую неловкость за изменившееся решение, я пробормотала первое, что было на уме.       — Уверяю, все представленное вам является самыми изысканными и дорогими новинками рынка, госпожа. Сперва увлажним лицо, — мягкие подушечки пальцев коротко коснулись яблочек щек и кончика носа, оставляя прохладные комочки крема.       — А что насчет туши?       — Тушь перед использованием смочите каплей воды.       — А если просто плюнуть в нее? — я прикрыла глаза, позволяя девушке тщательно прокрасить ресницы, веки невольно дрожали, и дабы не усиливать их дерганный танец, говорила я полушепотом.       — Простите, плюнуть же…       — Мама рассказывала, что были раньше туши, в которые нужно плюнуть. Это же она? — я слегка приоткрыла законченный глаз и встретилась полное смущения и краски лицо, которое подействовало лучше любого упрека. — Капля воды… я поняла…       Закончив с преображением и оставшись в тихом одиночестве, я не придумала иного занятия, чем развлечь себя дополнением приятного ансамбля парой аксессуаров. По всей видимости, прошлая я, жившая в этом теле не любила ничего сильнее шляп и перчаток разной степени вычурности. Прежде подобное тряпье показалось бы совершенно лишним, неуместным, но время, проведенное в новом мире, подкорректировало представления о прекрасном и сперва шутки ради, я подыграла прошлой себе и накинула попавшие под руку вещицы и замерла с приоткрытым ртом.       «Но ведь действительно к лицу», — я совершила пару шагов от туалетного столика в попытке разглядеть картину изменений целиком. В памяти всплыл момент из поместья бабочки, когда перед долгой дорогой я так же подумала о непривычном наряде, рука сама собой полезла в карман, нащупав ставшее родным зеркальце. Желалось разглядеть прическу и сзади, вот только пустые пальцы ажурной перчатки, задержали кисть на входе, и я, прежде чем вынуть вещицу, вынула руку, вывернула внутрь бесполезные полости и аккуратно продела лишнюю ткань вдоль ладони. — «Так-то лучше. Да и косметика оказалась неплохой, по крайней мере вдохнула в лицо жизнь и цвет».       Я улыбнулась подкрашенными губами в маленькое круглое отражение, как в тот же миг зеркальное стекло пошло трещиной, выпало из металлической рамки и звонко ударившись о паркет разлетелось мелкими осколками. В соседней спальне раздался оглушительный крик сестры. Спазмом сдавило грудь. Это был не просто крик. На какую-нибудь четверть секунды, на мгновение показалось, что в этом крике запечатлелось выражение острой, бешеной боли, холод ужаса; предчувствие грозной, неизбежной беды пронеслось в моем мозгу, и я вспомнила крики и стоны людей, пожираемых демонами.       С шумом, едва справившись на повороте, я ринулась к источнику звука. Расстояние между спальнями я преодолела в миг, не чувствуя ни ног, ни рук, не помня, как ворвалась в комнату сестры, я замерла. Сердце раздирали липкие когти, всё вокруг напряглось, стало жутким, и, как всегда, в минуты таких напряжений, по всему телу вырастали глаза, уши. Я глядела на ошеломленную Аню, стоявшую в центре комнаты, на дрожащий в ее руках букет роз, на полные звериного ужаса зрачки, и искала взглядом людоеда. Время в моем сознании заледенело, секунда длилась вечность, за то мгновение пронесшиеся мысли описали все: «Крови нет. Комната цела. Не вижу демона. Он под кроватью? Нет. Исчез? В стене?! Потолок? Чист. Что произошло?!».       Однако все было в норме. Разве что лепесток розы, все продолжал лететь к полу, медленно, нестерпимо медленно совершая обороты. Я похолодела, когда невесомая часть цветка будто бы со страшным грохотом коснулась паркетной доски. За спиной сестры ютилось пару писем.       «Это Элиза», — осознала я, впиваясь взглядом в сургучную печать.       Европейские конверты, белые, холеные, с марками и клейким язычком лежали на письменном столе. В ушах застучала кровь, а вместе с ней предсмертный хрипы сжираемой заживо женщины, а уже за ним приторный, льющийся весенней капелью голосок Элизы. Руки и ноги у меня онемели, и я почувствовал в груди боль, как будто кинули сверху острый валун. К горлу подкатилось что-то удушливое, тяжёлый шар, затруднявший дыхание.       — Таракан! — Аня отмерла. Завопила и указала пальцем на стену.       Жирное блестящее насекомое неподвижно сидело черным пятном на стене. Розовый палец, в метре от него, рассекал душный воздух комнаты своим крупным дрожанием. Не чуя жизни в теле, я перемахнула небольшое расстояние, разделявшее нас с сестрой, и ребром кулака размахала насекомое. Хитиновый панцирь с хрустом треснул, капля жидких внутренностей брызнула на щеку Ани и грушевые зрачки затряслись в орбитах. Она приоткрыла рот, хотела что-то сказать, но первый ее звук оглушила тяжелая, громкая пощечина, от которой рука моя зажглась болью. Лицо сестры тут же зардело, вспыхнуло в месте удара, а голова ушла в сторону так, что невольно она оступилась, схватилась за лицо и припала на одно колено. Цветы, еще мокрые, после утреннего полива, рассыпались по полу. На светлом затылке блеснула заколка в форме солнца, та самая, принесенная нам молодым вороном. Тело мое крупно затрусило. Ярость и страх, прожгли кончики пальцев, и я замахнулась для второго удара, как вдруг моя рука замерла в воздухе. Крепкий хват остановил движение и голос под ухом прокричал:       — Мира! Что вы делаете?!       Я обернулась, продолжая блуждать разумом в кровавых воспоминаниях и даже не сразу сфокусировалась на лице Танджиро. Некоторое время я видела перед собой лишь размноженного таракана, чьи усы и передние лапы продолжали шевелиться, припечатанные к стене.       — Мира!       Частое, удушливое дыхание разрывало и царапало горло. Картинка перед глазами потеряла четкость, голова кружилась от переизбытка кислорода, но мышцы, видимо, расслабились, потому что руку мою отпустили, и невольно я отшатнулась на шаг назад. Выдернула руку, ощутила нежной ладонью царапающие, сухие мозоли, и в глубине рассудка уколола тупая радость: «Они вернулись!» — тускло мелькнуло в пучине смертельного страха и тут же погасло, когда в мои глаза впился цепкий взгляд сестры. Он необъяснимо мерцал, ресницы оставались неподвижны и сухи, я думала, что она вот-вот заплачет, снова закричит или хотя бы опустит взгляд, но ничего из перечисленного не происходило. Аня только глядела, не моргая и не шевелясь.       Когда я молча ушла никто ничего мне не сказал. Пролетев сквозь гостиную, с грохотом хлопнув дверью флигеля я вырвалась в сад, а уже оттуда быстрым шагом ушла на улицу, в тихий парк гортензий. Никто за мной не следовал. Вокруг царила неестественная тишина, а крупные цветы подвяли от яркого и жаркого солнца. Сезон дождей сменился удушливым летом.