Трутница

      Неловко я смахнула слезы, мазнув оставшимися пальцами по лицу. Мало-помалу волнение в крови утихало, тупое отчаяние, душившие меня с той страшной ночи, озарилось светом солнечного дня. Легкие выдохнули свободно, и уже с облегчением я смогла разглядеть сестру. Аня стала казаться взрослее, хоть и оставалась вчерашним ребенком. Даже ее платье, точно снятое с фарфоровой куколки, кричало о самом прекрасном расцвете юности. Обычно прямые длинные волосы, собранные в скучную косу или хвост, сейчас вились чудесными локонами. Крупные пружинистые завитки спускались ниже талии, перетянутой широким бантом, а ее кожа обрела ровный персиковый цвет, светилась жизнью и здоровьем. Подростковые проблемы с прыщиками чудесным образом исчезли, она выглядела свежо, невинно и прекрасно. И ей, то ли так шла светлая одежда, то ли новая прическа с мальвивнкой подчеркивала овал лица, но так или иначе пальма первенства в красоте впервые перешла к ней. Уголки моих губ коротко приподнялись.       — К-как насчет перекусить? –Каждое слово разделяла короткая, рваная пауза.       Когда я вновь услышала голос сестры, разлитый в летнем саду, то невольно вздрогнула, отмерев от любования.       Руки Ани сжимали подол платья, все больше подминали в себя ткань. Она разговаривала звонко, как хрустальный колокольчик, при этом в лице ее читалась такое испуганное смущение, какое бывает у котят, впервые встретивших улицу. Потому мне думалось, что Ане ужасно хотелось отвести взгляд, и что она с трудом вынуждает себя глядеть прямо и все же глядит. Это ее состояние колышущегося на ветру листочка было до боли знакомым и в то же время совершенно иным: вместе с застенчивостью ютилась какая-то скрытая твердость. Так что я посмотрела на нее с незнакомым восторгом и закрыла распахнутый рот. Лишь на короткое мгновение оливковые зрачки повело в сторону — в двери появился припозднившийся Танджиро, глядевший в потолок стеклянного строения, заметив же мою сестру, он очнулся, спохватился и запоздало поклонился в приветствии.       — Здравствуйте! — вырвалось из него непривычно громко.       Юноша так бы и застрял в глубоком поклоне, если бы Аня не поклонилась в ответ. Она была наэлектризована, взлохмаченные после объятий прядки танцевали, трепетали у лица.       — В-вы, должно быть… должно быть, устали с дороги? — Волосы лезли на розовые губы и закусывались в торопливом лепете. — Можете отдохнуть у нас сколько будет необходимо.       По ее тону я поняла, что Аня не закончила говорить, однако запал стал уступать застенчивости, она успела еще пробормотать нечто в духе: «Чувствуйте себя, как дома», но Кёджиро не намерено оборвал затихшую речь:       — Благодарю! Было бы замечательно! — он кивнул головой в знак признательности и улыбнулся чуть шире.       Аня едва задохнулась, наверно, от шума его голоса, что эхом ударился о стеклянные стены, она не выдержала и на мгновенье потупила взгляд. Несколько раз она порывалась снова выпрямиться, что-то еще сказать, но только и смогла, что вцепиться рукой в другую руку. По неровно зардевшему на ее щеках румянцу и зрачкам, кротко засверкавшим под светлыми ресницами, я сперва решила, что сестра смутилась. Но тут же осеклась, было в ее переживаниях что-то трогательное и даже грустное. Стоило мне заметить это, как ее глаза затянуло влажной пеленой, полились крупные слезы. Безуспешный всхлип скрипнул провалился в плаче, Аня тут же отвернулась и прикрыла лицо пышным рукавом платья.       Кёджиро моргнул лишь раз и устранил свое короткое смятение вопросом:       — Я Вас чем-то обидел?       В ответ он получил молчаливое, неуверенное мотание головой. Раздалось еще несколько сопений, и легкая взволнованность товарища уже смела приветственную улыбку, оставив в полном непонимании. Я мысленно рассмеялась.       — Не переживай, — сказала я негромко, подойдя ближе. Я не узнала собственный голос, почудилось, словно я стала старше и мудрее лет на десять, изменилась интонация с занозистой, на мелодичную и обволакивающую. — Скорее всего она просто слишком рада встрече с нами. Все живы и здоровы и… наконец-то встретились.       Уже почти не ощущавшие боль руки с шелестом легли на плечи друзей, и я тихонько вывела их из стеклянного сада. Мне казалось, что ладони мои сейчас совсем не грубые, а нежные, и что исходят от них самые светлые качества. Мы купались в пятнах света и тени под шепчущейся листвой старого дерева. Лучи солнца, их блеск, то ослеплял, то пропадал, возвращая бархатную мягкость моему взгляду. Прекращать контакт не хотелось, в душе разлилась безмятежность, которую я не ощущала с момента перемещения в другой мир.       Не знаю, что точно со мной произошло, но только тогда я учуяла, как здесь пропах цветами и морской волной, услышала, как на крыше скрипнул флюгер в форме парусника, как под черепичный краешек протиснулся воробей с пойманной мушкой, и заметила, как неспешно на небе парят огромные, белоснежные облака. Прищуренный взгляд обвел бескрайний голубой простор, и на секунду я прикрыла глаза. Умиротворение отразилось в моей улыбке, небрежном наклоне головы, случайных жестах, которые, как мне казалось, отличались сейчас особенным теплом. Что-то под ложечкой требовало немедленного выплеска неизвестных эмоций в нечто совершенно чуждое мне, в нечто отзывчивое и любящее, и я, не зная, как еще выразить это большое чувство обняла, стоявшего ближе Танджиро. Я успела заметить смущенный взгляд, прежде чем крепко прижалась и прислонилась щекой к его щеке, висок ощутил колючие ресницы, кажется, он улыбнулся. Не зная, как еще выразить себя, я порывисто выдохнула ему в шею, зажмурилась, и растворилась в доброй душе. Несколько мешал деревянный короб на спине истребителя, твердые стенки упирались в костяшки пальцев, что замкнулись на пояснице, но я не чувствовала ни боли, ни препятствия. Между нами возникло такое родство, что все волнения, все сомнения, все беспокойства, разом переродились в радость и ясность. Это было нечто, всегда исходившее от Танджиро, нечто, что всегда, даже порой вопреки моей воли, успокаивало и странным образом откликалось во мне тем же спокойствием. Словно все иголки внутри меня исчезали и превращались в большой и пушистый белый ком. Поняв эту странность, я обняла его еще крепче, мечтая в миг измениться, растворить все огрехи несдержанного характера.       Прерывистый хор рассекающих воздух стрижей разнесся над головой. Их дикий крик прервал мою священную гармонию и я, засияла самой искренней радостью, на которую была способна. Освободив Танджиро, я всего на мгновенье заглянула в темно-вишневые глаза и сразу после кинулась на шею к Ренгоку. Он тут же напрягся всем телом, словно бы я ударила его, а не обняла, но зараженная внутренним счастьем, я была легка, и без присущего мне душевного стеснения вжалась в широкую грудь крепче. Он совсем замер, только чувствовалось, как сердце стучит и бьет волнами. Вероятно, Кёджиро приходилось вежливо терпеть непрошенную близость, поэтому перед тем, как отстраниться, хотелось негромко произнести короткие слова, но он внезапно обнял меня в ответ, и я задохнулась от его неожиданного порыва, выбившего дух.       — Спасибо вам… обоим… — прошептала я хрипло на последнем воздухе, еще оставшимся в легких.       Сперва я не предала его жесту внимания, от напора крепких рук я лишь прочувствовала собственные ребра и единственным, что пробежало в голове была короткая мысль: «Кажется, я похудела еще сильнее». Ренгоку не выделялся ростом или крупным телосложением, но разница наших комплекций ощутилась особенно остро. Когда же длительность объятий перешагнула за грань дружеских, в жилах внезапно пробежала тонкая, разъедающая струя огня, а глаза у меня распахнулись от какого-то смутного подозрения. Стоило настороженности отразится в мышцах, как меня отпустили, но ни в выражении его лица, ни в блеске янтаря глаза не удалось заметить ничего нового, что как-то отражало бы его порывистый жест.       — Спасибо… — тихо вновь сорвалось с губ, и я сдавленно хихикнула, в жалкой попытке отвлечь друзей от внезапной чувственности. — Никогда бы не подумала, что буду так счастлива снова увидеть сестру. Обычно мы только и делали, что доставали друг друга. — Выдержав короткую паузу, дабы набраться смелости, я едва зажмурилась и добавила. — Если бы не вы, я никогда бы не нашла ее… я даже не знаю, как мне вам отплатить.       Открывать глаза стало боязно, я уже успела трижды пожалеть о содеянном и сказанном.       — Твоя искренняя благодарность греет сердце, это уже достаточная плата, — первым ответил Кёджиро. Он мягко улыбнулся, слегка наклонив голову в бок и негромко рассмеялся, когда я окончательно смутилась от подобных слов и отвела взгляд.       — Ну все! Все! — раздосадованная его смехом, затрепыхалась я и прикоснулась тыльной стороной ладони к щеке, кожа действительно горела. — Хватит уже меня заставлять краснеть.       — Когда моя сестра очнулась от двухлетнего сна, я испытал те же чувства, что и Вы сейчас, — Танджиро слабо улыбнулся, мы встретились глазами. Его внезапное откровение, тот тон, с которым он произнес его, отвлек меня и осенил.       Теплый луч его взгляда проник в мое сердце, и я замерла, поняв, что ответы товарищей тоже состояли из чувств. Никто из них и не думал считать мой порыв смешным и уж тем более, как-то поглумиться или воспользоваться открытостью. И эта мелочь, которая могла остаться мною незамеченной, сверкнула во мне новой гранью.

***

      Аня успокоилась достаточно быстро, вышла и смущенно кивнула в сторону, куда следовало ступать. Хрупкие плечи сдвинулись ближе друг к дружке, выражая неловкость за вынужденное ожидание. Мы переместились к входу, прошли сквозь флигель. Там, под крышей, располагалась летняя веранда с большим столом и стульями, но Аня велела следовать дальше, до внутренней столовой.       — Тут очень жарко, — пояснила сестра, когда заметила Танджиро, замешкавшегося у мебельной композиции.       Он шарил широко распахнутым взглядом то ли по точеным ножкам стола, то ли по вышитой розами скатерти. Да и держался Камадо особенно собрано, словно его пригласили не отдохнуть с дороги, а вызвали на построение.       — Х-хорошо… — юноша вышел из изучения обстановки несколько резко и моментально налился краской.       — Здесь можно попить поздним вечером чая или позавтракать ранним утром, — извиняющимся тоном добавила Аня и юркнула за дверь.       В каменном доме царила прохлада и полутень, гулял приятный сквозняк, лениво разгонявший длинные занавески. Как-то вышло, что все ушли вперед, а я, видимо пытаясь как-то принять мысль того, что особняк — мой дом, замешкалась и припозднилась. Я осталась одна в небольшом коридоре, и по спине пробежал холодок: вспоминались видения, навеянные музыкальной шкатулкой Элизы. Впрочем, этот дом и в половину не имел того блеска и роскоши, которым когда-то располагал особняк английских эмигрантов. Дорогие вещи без сомнения имелись — столовый сервиз с позолотой, старинные витиеватые часы в гостиной, резной буфет из массива, но все казалось скорее строгим, сдержанным и без излишеств и напоминало столичную библиотеку без рядов книжных стеллажей. Благо разбавляло атмосферу изобилие текстиля, многослойные ситцевые шторы с кружевами, цветы в глиняных горшках и пение желтой канарейки в клетке — все это отдавало спокойствием загородной жизни, не сквозило пафосом и надменностью.       Перед тем, как выйти в столовую сестренка замешкалась и приложила ладони к груди, она смотрела на уходящие вперед спины, которые видимо отправила в ванную умыть руки.       — Все в порядке? — я остановилась рядом, когда наши гости окончательно исчезли из виду.       Она крепко зажмурилась, долго молчала, а потом шепотом произнесла:       — В порядке…       — Тогда расслабься. Знаю, это наверно тяжело, когда перед тобой внезапно возник твой герой, но точно не так тяжело, как встретиться лицом к лицу с демоном, хах.       — Ты так близко пересекалась с демонами?!       Я лишь угукнула под нос и обратила внимание на потерянные пальцы. Аня распахнула рот и расширила глаза, но я отмахнулась от подробностей. Не могу же я сейчас, прямо здесь, в коридоре, выложить всю историю большого путешествия.       — Просто… не вериться, все живы… все… — несколько отрезвленная моим увечьем и внутренними переживаниями, Аня посерьезнела, перебирала переплетенные у сердца пальцы и продолжила. — А главное ты! Ты вернулась! — После этих слов она обернулась с глубоким и проницательным взглядом, который все еще был слегка влажным от слез, но уже горе огнем. — Все это время я так волновалась… что только не лезло в голову.       Я захотела ее снова обнять, но ее правая рука потянулась к стене, к длинному гобеленовому полотну с колокольчиком — сонетке — и дернула за шнурок несколько раз. Раздался звон.       — Мира, сделай вид, что у тебя неполная амнезия, — шепнула строго она, — запомни: ты ударилась головой, когда поезд сошел с рельс и потому пропадала, забыла адрес, а добрые люди помогли тебе отыскать дорогу домой. Если спрашивают, о чем не знаешь, говори сразу: «Простите, забылось», но в целом старайся вести себя естественно, отыграть полную амнезию будет тяжело, и ты быстро проколешься. Поняла?       — Это еще зачем?       — Для окружения и прислуги, чтобы не вызвать подозрений. В первое время мне пришлось туго и даже решили, что у меня истерия! — Аня кричала шепотом. — Ночами не спала, думала, что сошла с ума, что все приснились, что в поезде была не ты, а этот мир лишь прошлый век и не более! Что нет никаких демонов и истребителей… Потому что никакой информации о них найти не удалось! Никакой! Я не знала куда мне писать и к кому обратиться! В последнее время все чаще казалось, что и жизни в нашем мире тоже не было… Что я всегда жила здесь…       — Что еще за истерия? Истерика то есть? — нахмурилась я. — Да и знаешь, я сама думала о подобном иногда, но ведь…       Но Аня меня перебила, шикнув и положив руку на плечо.       — Майя Марковна! Мирослава вернулась! — ее голос в моменте изменился, стал тверже и звонче, насколько мог стать таковым голос скромного ребенка.       За спиной раздались шаги, прерываемые охающими вздохами. Звуки нарастали по мере приближения, стоило обернуться, и я увидела перед собою незнакомую женщину. Она оказалась сбитой, плотной, лет пятидесяти, тщательно одетой, в наплоенном чепце с рюшами и переднике.       — Мирослава?.. — Ее пальцы затряслись, повисли передо мной, а потом упали на плечи и стали щупать, словно проверяя — не сон ли? Женщина неожиданно крепко обняла меня и заплакала. Ее объятия не показались отталкивающим или чужими, напротив, я ощутила заботливую мягкость, а в местах соприкосновения с кожей прохладу. — Где же вы пропадали?! Мы уже думали вы погибли на том поезде! Письма не отправляли! Телеграммы не слали! Господи Боже, мы же Вас похоронили!       В первую секунду меня пронзил ток. Она разговаривала на русском и я, уже так давно не слышавшая родной речи, едва не заплакала.       — Д-да… перестаньте… перестаньте… — не зная, что еще сказать, смущенная столь трогательным и радушным приветствием незнакомки, я попыталась оттолкнуть ее от себя, но сделала это без особенного желания. Отчего-то ее объятия и голос казались мне близки, мягки и уютны, как если бы я в действительности вернулась домой.       — Как я не хотела, чтобы Вы уезжали, но как обычно вы все решили сделать по-своему!.. Ах… Простите, простите, — утирая крупные слезы носовым платком отстранилась она, как вдруг набросилась снова, схватив меня сперва вновь за плечи, а после за щеки. — Что с вами произошло?! Ужасно похудели, осунулись… а рука! Что с вашей рукой!       Я, как могла постаралась отвертеться от назойливых расспросов, сообщив, что безумно голодна, что произошло со мной всякое и расскажу обо всем позже, когда приду в порядок.       — Майя Марковна, накроете стол? Будьте добры, — Аня, словно желая ее скорее спровадить и скорее самой завладеть мною, вежливо кивнула доброй женщине. — К тому же у нас гости…       — Гости?!       — Люди, которые помогли мне добраться домой, — пояснила я и легко улыбнулась. Я старалась не говорить лишнего и в то же время, выставить произошедшую со мной историю в спокойном свете перед незнакомцами.       — Да, гости, но Вы не переживайте так, — сестренка подняла руки в примирительном жесте. — Мы не ждем праздничного стола, скромного обеда будет более чем достаточно.       Слова о голоде и гостях-спасителях подействовали особенным образом на некую Майю Марковну, и она аж побледнела, схватилась за край фартука и протерла им вспотевший лоб и тотчас отправилась по делам. Глядя ей в след, успела подумать о том, как странны были мои мысли: я впервые встретила эту женщину, но при том казалось, что знала всю жизнь, понимание этого одновременно радовало и ужасало. Радовало от того, что в душе моей плескались огоньки счастья от возращения «домой», а ужасало то, что это действительно могло оказаться ныне моим единственным и настоящим домом.       — Это была наша кухарка, — сказала Аня в полголоса, когда мы двинулись к столовой. — Она в нашем доме из прислуг мамы, твоя няня в прошлом.       — Подожди… — я притормозила, пытаясь переварить услышанное. Впрочем, не смотря на мое смятение, принять факт дворянской крови было куда легче и приятнее, чем принять факт существования демонов по соседству. — У нас есть своя кухарка?! И она была моей няней?       — Да. Кстати, она плохо знает японский, лучше сказать, что не знает совсем. Да и своих горничных у нас нет, они из местного найма, приходящие. — Сестра говорила с некоторым оправдывающимся тоном, точно наличие прислуги еще смущало ее, но в целом вошло в порядок вещей.       Поговорить детальнее, разумеется, не удалось. В скором времени мы собрались у большого обеденного стола, что в столовой-гостиной, именно здесь трещала канарейка, подвешенная на специальный крючок к потолку. Ребята подошли позже нашего, но стоило их шагам возникнуть неподалеку, как на Аню вновь напал груз робости. Голова ее наклонилась, длинные волосы скрыли часть ее лица, а маленькое ухо закраснело под закинутым локоном.       — Присаживайтесь, где вам будет удобно, — пролепетала она и суетно поправила вазу с пионами. Часть малиновых лепестков осыпалась и пришлось быстро подобрать их, смяв в руке. — Я схожу за чаем.       И она уже вышла из комнаты, как вдруг остановилась и глянула на присаживающихся Ренгоку с Танджиро и добавила:       — А вам… вам чай с молоком или с лимоном?       — С молоком или лимоном? — переспросил удивленный Танджиро.       — Я слышал, что так пьют чай европейцы, юный Камадо! — Ренгоку, сидя на стуле, обернулся к ученику, а потом, резко, к Ане. — Мне с молоком и лимоном, пожалуйста!       — Сразу и с молоком и лимоном?! — даже смущение не помешало ей выпалить вопрос.       — Да!       — В одной чашке?!       — Да! — от повторного уверенного ответа она вздрогнула и прочесала глазами пол под ногами.       — Но ведь… Но!.. — Неуверенно запротестовала Аня, но стоило Кёджиро выразительно-вопросительно глянуть на нее, как она больше и слова не смогла вымолвить, пролепетала что-то нечленораздельное, среди которого ясно услышалось лишь «Простите!» и скрылась за аркой.       Я же скрипнула в тихом смешке, предвкушая, как буду отыгрываться теперь с незнакомой для японцев кухней. Каково было мое разочарование, когда вместо ожидаемого молочно-лимонно-чайного коктейля я встретилась с подносом, на котором отдельно стоял молочник и тарелочка с дольками лимона. Там же, в блюдце на ножке, красовался кусковой прозрачный сахар с серебряными щипчиками и фарфоровый чайничек. Ответственность за подачу чая сестра решила возложить на себя, но когда попыталась его разлить по чашкам, то зазвенела крышкой чайника — так тряслись ее руки. И если в начале этот звук был едва слышен, то к моменту, когда она приблизилась к Кёджиро, крышечка трещала на всю комнату.       — Обед подадут чуть позже… — негромко добавила она, садясь с нами за стол.       Спина сестры была прямой, вытянутой как струнка, и подбородок стремился к верху, да вот только ее глаза встречались с сидящими напротив истребителями, как ее безумно увлекал вид плавающих чаинок.       — С-спасибо… — запоздало произнес Танджиро, скованно сидящий на стуле.       Он сидел как раз напротив Ани и казался сейчас ее полным отражением: так же тушевался и робел. И все, исключая разве что бывшего столпа пламени, сидели чинно, как на первом в жизни собеседовании. Я тоже поддалась этому напряженному настроению и не сразу поняла в чем тут дело, пока не потянулась к сахару, а взгляд Танджиро вцепился в мои движения. Он смотрел, как я подхватываю щипчиками сладкий кристаллик, как он плюхается в чашку, и как я его сперва негромко мешаю ложкой. Он повторил мои движения в такой невероятной точности, что даже ложку, как и я, зажал зачем-то между средним и безымянном пальцем левой руки. Еще не до конца поняв смысл его попугайничества я, устав от этой напускной манерности, нарочно застучала по фарфоровым стенкам и следом застучал и мой подражатель.       — Да расслабьтесь вы уже, — довольно громко заявляю я, — мы не на приеме у императора. К тому же, Ань… — я хотела добавить, что не стоит так волноваться, как она вдруг резко и обеспокоенно вскочила, едва ли не опрокинула чашку с чаем.       — Забыла представиться! Мое имя — Анна, — правая ладонь мягко легла на грудь.       — А лучше зовите ее просто Аня, — вставила я следом, поймав собственное расширенное отражение на затейливой ложечке.       — А-нья? — Новоявленный ученик по столовому этикету так же прекратил растворять сахар. Танджиро, кажется, от неловкости вовсе утратил способность говорить самостоятельно, а не повторять уже услышанные слова.       Его невинное уточнение вынудило сестру вспыхнуть и осудительно обернуться в мою сторону.       — Анья, Анья, — закивала я одобрительно, прекрасно ныне понимая, что ее имя несколько созвучно со звуком мяуканья японских кошек. И в конце концов, мы все почти что сверстники, обращаться друг к другу по полному имени? Это банально глупо. А зная мою сестру — подобные рамки будут ее только стеснять.       — О-очень приятно познакомится! Мое имя — Танджиро Камадо! — переложив ответственность за ее смущение всецело на себя, юноша с таким же грохотом поднялся и поклонился, едва не окунув нос в чай.       — Н-нет! Не стоит кланяться, я… — робко запротестовала сестра его волнению — Вернее… Вернее мне тоже очень приятно познакомиться с Вами, Танджиро и с Вами, господин Ренгоку!       На мгновение повисло колючее молчание, потому как Аня резко побледнела, да и мои друзья замерли в исступлении, заметив странность.       — Я представила вас обоих, пока вы отсутствовали, — моментально соврала я, предвосхищая подозрения. Кажется, ложь прошла гладко.       — У Вас очень милое имя, Аня, — кивнул Ренгоку.       — Спасибо… — в зеленых глазах пронесся блеск облегчения и радости. Аня тщетно хотела его скрыть и завошкалась, поправляя юбку перед посадкой.       После подали обед. Некоторое время я ерзала на стуле, едва скрывая неудобство от того, что мне приходится сидеть, а женщине в преклонном возрасте разносить тарелки. Несколько раз тело само по себе порывалось подняться и помочь, но каждый раз меня пресекал высокий и сухопарый мужчина, следивший за нами краем глаза из другой комнаты. Он появился вместе с кухаркой и наблюдал за нами издалека некоторое время, пока не вышагал незначительное расстояние, разделявшее нас, и наконец заговорил:       — Приветствую наших дорогих гостей и сердечно благодарю за помощь, — говорил он по-японски, но с губительным для мелодичного языка акцентом. Звуки в его устах не прыгали стройной лесенкой, а высекались ударом кирки о камень.       Черный, выглаженный фрак натянулся на прямой спине в поклоне. Определить его возраст оказалось сложно. В его густых усах вовсю белела седина и глубокие морщины собрались вокруг глаз и на лбу, но на старика он не походил ничуть, однако и о энергии молодости речи не шло. Этот человек был не просто высок, но еще и статен, в осанке и походке была видна спокойная уверенность в собственном достоинстве.       Разумеется, ему ответили, вежливо, в самых привычных фразах поблагодарив за гостеприимство и прочее. И когда их короткий формальный диалог подошел к концу, мужчина всем корпусом развернулся ко мне и сурово сверкнул глазами.       — Вас же я желаю поприветствовать отдельно. Впрочем, на сегодня обедайте и отдыхайте.       Спрашивать у Ани за столом кем он был я не решилась, да и когда принесли горячее, поняла, как сильно проголодалась и не видя ничего вокруг схватилась за привычную, тяжелую металлическую ложку, натертую до блеска. Возникшие блюда на столе оказались довольно просты — предложили суп с зеленью клецками, дробленую кашу с тушеной говядиной, а к чаю крыжовниковое желе. Сестра не ела, сославшись на недавний прием пищи, но чуть не поперхнулась вареньем, когда раздалось первое и громкое «Вкусно!».       — Приятного аппетита, — обескуражено выдавила она, однако буря невысказанных мыслей на этот счет так и осталась плескаться в глазах.       На громкий возглас отреагировали все — и кухарка, собиравшаяся покинуть гостиную, и хмурый мужчина, наблюдавший за нами из-под края разложенной газеты. Но вслух никто из них ничего не произнес.       — Правда нравится? — поинтересовалась я, храня в душе надежду, что теперь то они помучаются, а я погляжу, какого это — давиться непривычной едой изо дня в день.       Но им правда понравилось. Было немудрено, еда может и была нехитрой, но действительно по-домашнему вкусной и, если не считать отсутствия рыбного привкуса, вполне себе универсальная даже для японцев.       После обеда, во время которого не последовало сколь либо значимых разговоров, все несколько разбрелись: кто-то устраивался на новом месте, кто-то осматривал территорию, кто-то ушел для решения каких-то собственных вопросов. Я, разумеется, была в числе вторых. После короткой экскурсии с Аней по дому и его территории, я не могла отойти от шока, если же говорить проще, это место чудились воплощением рая на земле. Помимо родной еды, заботы, уюта здесь было все, о чем я только могла мечтать в этом мире. Старый сад, быть может, не дотягивал до эдема, но основательный каменный дом с толстыми стенами не только спасал от зноя, но и располагал почти всеми привычными современному глазу удобствами. Здесь было электричество, идущее по проложенным на стенах проводам, светлые люстры, водопровод с горячей водой, большие ванные комнаты (ими мы воспользовались сразу после обеда), мягкие кровати и камины в каждой спальне. Однако, сказать, что дом был огромным — не выходило; массивный, сложенный из кирпича, снаружи, внутри оказался куда скромнее, разделенным на жилую и нежилую части. Вторую, проще всего было назвать заброшенной, хотя по существу это слово не отображало правды. Большая часть тех комнат, а порой и коридоры, были закрыты и отданы под какие-то хозяйственные нужды, использовалось лишь несколько спален, гостиная со столовой и кухня. Потому, если при подъеме на второй этаж свернуть налево — в нежилую часть, на душу моментально опускался налет пыльной опустелости и неясной тоски. В ту, дальнюю, часть дома, лишь изредка ходила горничная — неразговорчивая японка, приходящая на работу из города. Там она вычищала ковровую дорожку и смахивала пыль со скучных картин, повешенных по старой моде — под уклоном к зрителю. А так, больше туда, наверно, никто и не ходил. К тому же дом щедро снабжался кучей никому ненужных эркеров, балконов и огромных лестничных пролетов — именно они придавали визуальной массивности к вполне адекватному по площади жилищу людей, обеспеченных несколько больше остальных. Поэтому, чтобы запомнить, где следовало принимать пищу, а где спать достаточно было просто подняться или спуститься с этажа на этаж. Градус обеспеченности несколько сбавляла и обветшалость: паркетная доска гуляла под ногами, оконные рамы страшно скрипели, да и мебель явно использовалась не первый десяток лет. Так, огромный резной буфет в гостиной — подобный раньше имелся у моей бабушки — стоило выдвинуть ящик, свистел непромасляным скрипом до второго этажа, по крайней мере так казалось всякий раз, когда меня посещало желание достать чего-нибудь оттуда.       В итоге, я пришла к выводу, что самыми роскошными здесь были сад и спальня сестры. Комната, числящаяся за мной, оказалась просто обычной, с кроватью, столом, шкафом и большим зеркалом. Даже наши одежды отличались, если ее гардероб составляли всевозможные платья, явно сшитые на заказ за нехилую сумму, то мой содержал куда более сдержанные вещи. Впрочем, учитывая нашу разницу в возрасте все это выглядело вполне логичным.       Стоило ли говорить, что этот дом и все в нем до глубины души поразило наших гостей? Разумеется, при первом осмотре и я осталась в шоке, но мое удивление быстро сошло на нет, как не крути все было куда привычнее раздвижных седзи и футонов. Танджиро же еще несколько последующих дней боялся сесть на стул полноценно, занимая то краешек сидушки, то все не позволял прямой спине коснуться спинки. А когда мы вновь собирались за пышным ужином, приготовленным специально по случаю прибытия гостей, он так же, как и в первый раз, заметно нервничал, пытаясь копировать Аню в ее мастерском владении ножом и вилкой. Я и сама, признаюсь, была сражена ловкостью ее превосходного этикета. В какой-то момент я завороженно глядела на нее, размышляя — точно ли это та Аня, которой мама запрещала завтракать в школьной форме? Или меня снова кто-то надурил, и я вижу сон наяву? Но когда запихнула в рот половину свежей булки со сливочным маслом, то подумала, что каждый из нас усвоил свои уроки за прошедшие пару месяцев. Правда, набив рот хлебом, я заслышала скрипучий мужской кашель с другого конца комнаты. Этот нравоучительный тон гувернера (личный учитель младшей сестры), того самого, что оказывается увел сестру с перрона, немедля, как бы между прочим пронесся рядом:       — То, что вы не уважаете себя — знает каждый в этом доме, но будьте добры, проявите уважение к гостям. Этикет — это негласное общественное соглашение о правилах поведения в обществе. Жизнь в хронической войне с миром вам не утомительна?       Не знаю отчего, но голос этого человека действовал на меня не хуже плети. Я только подумала, насколько соответствовало этикету разговаривать на чужом для гостей языке, но спорить не осмелилась. Остаток булки пришлось доедать, отламывая от нее небольшие кусочки и смазывая маслом каждый по отдельности, как делала Аня.       — Он строгий, но не злой, тоже о тебе очень волновался, — вечером, перед сном пояснила сестра, сидя у туалетного столика. — По крови немец, но воспитывался в русской среде, родители наняли его для изучения языков, он полиглот.       На ворчливого мрачного мужика под два метра ростом, на кухарку и на другую прислугу было плевать, но стоило услышать волнующие слова о родных, как я придвинулась ближе. Информации о положении наших с Аней дел в этом мире достигала меня урывками. Всякий раз, когда она хотела цельным куском выложить историю, как кто-то появлялся на горизонте. Согласитесь, что странно было бы оказаться свидетелем разговора двух сестер, где одна ведает другой об общеизвестных на первый взгляд вещах. И сейчас, когда японское солнце давно ушло за горизонт, мы шептались в ее спальне о всяком. Темноту разгонял ночник, согревающий мягким, уютным светом, пахло цветами и вкусными, ненавязчивыми духами. Когда я поинтересовалась у Ани об источнике запаха, она тыкнула пальцем во флакон с ароматическим маслом, который добавлялся по каплям в воду для увлажнения волос перед вечерней укладкой. В памяти за секунду всплыли случайные моменты прошлого, где она выпрашивала разрешения у мамы остричь челку, чтобы спрятать прыщики. Хорошо, что ей тогда не разрешили, не пошло бы, а самовольничать смелости не хватило. Я же никогда ничьего дозволения не спрашивала и сжигала скудную шевелюру всем, что попадется под руку в ближайших магазинах косметики по акции. Мама и по сей день ворчала, мол, потому у меня и крысиный хвостик. Я же винила и виню во всем гены родного отца, впрочем, все остальное наследство более чем устраивало, грешно было жаловаться на внешние данные.       — Кстати, а куда твои прыщи делись? — подумав о косметике и прочих женских мелочах, задалась я вопросом.       — Я не делала ничего специально, думаю все из-за климата и моря рядом. Кстати, от высокой влажности локоны просто идеально держат форму весь день!       — Везет… мне влажность только по-дурацки пушит волосы, если их нормально не собрать в пучок. — Вздохнула я и перевела тему на более серьезную. — Ты сказала о родителях, что они наняли репетитора, ну… гувернера то есть. Наши родители тоже здесь?       — И да, и нет, — Аня промедлила с ответом. Щетка из конского волоса замерла на кончиках светлых волос. — Они выглядят как мама и папа, но совсем другие люди. К тому же, сейчас они отбыли на материк, и уже больше полугода отсутствуют.       — Так ты с ними не встречалась?       — Неа, — Аня оторвалась от зеркала, глянула на меня и перешла на шепот. — Родители уплыли как раз перед тем, как ты должна была уехать в Киото и… Да, я, кажется тебе еще не говорила, но в тот день, на поезде ты отбывала на языковые курсы в старую столицу. Впрочем, это сейчас не важно. — Тут она отложила в сторону щетку и закопошилась в выдвижном ящике и выудила оттуда фотоальбом. — Гляди.       На обложке, в овальном обрамлении, красовалось фото молодой пары. Маму я узнала сразу, ее выразительные черты лица не могли замаскировать ни низкое качество снимка, ни сложная прическа, ни длинное черное платье с высоким воротником. А вот дядя Саша — мой отчим — был совсем не похож на себя: густая бородка, по-щегольски завитые усы, офицерская выправка и мундир с рядами сияющих пуговиц. Когда я узнала и его, в душе засвербело колкая, горячая и нестерпимая тоска. С моего языка хотели сорваться какие-то неясные, невысказанные желания и надежды, но вместо слов только задрожала челюсть. Я задержала вдох, проглотила горечь и втянула губы, отшвырнув альбом в сторону, так и не решившись его открыть.       — Ничего себе, — с трудом улыбнулась я. Голос вибрировал, но к счастью, Аня ничего не заметила, витая в своих переживаниях. — А почему меня этот старый препод не обучал языку? Зачем куда-то ехать?       Легкий настрой сестры помутнел. Она едва нахмурилась, поразмыслила и, наконец, ответила:       — Потому что ты не дочь моего отца.       — Ну да, я в курсе.       — Нет, ты не поняла… — Аня закусила нижнюю губу и отложила расческу. — Ты слышала про отмену крепостного права в России в 1861?       — Э-э-э… — протянула я, — ну, допустим слышала… на самом деле нет, хех, но какая разница? Это как связано с отчимом?       — Да почти напрямую, — недовольно выдохнула Аня, раздосадованная моей неосведомленностью о банальных фактах истории. — В этом году в России отменили крепостное право, а дворянские семьи со временем утратили бОльшую часть доходов, потому что лишились бесплатного труда. Это был постепенный процесс, но главное, что к началу двадцатого века наша мама оказалась среди разорившихся дворян. Была причина еще и в том, что ее отец, наш дед получается, по привычке живший на широкую ногу в азартных играх проиграл все состояние. Они стали до того бедны, что могли оплачивать услуги лишь Майи Марковны, которая была и няней, и кухаркой, и горничной в одном лице. Как-то так вышло, что мама сперва то ли осталось вдовой, то ли еще что, но с тобой на руках ее выдали замуж повторно за папу. Вроде как это было некоторым жестом доброй воли, помощи одинокой матери, не знаю точно. По крайней мере я смогла выяснить лишь это. И… забавно это или нет, но наша история здесь очень похожа на то, что было в нашем мире… — Аня коротко глянула на меня, оценивая реакцию и продолжила. — Тебя же не обучают по праву наследства. Не понимаю до конца как это все работает, ведь будь у нас брат, вопроса бы не стояло, но, видимо, раз именно я родная дочь, то и моим воспитанием занимались отдельно. К тому же… судя по записям, твой характер и своенравность уже помешали состояться браку по договоренности, из-за чего ты лишена получения свободных денег и части наследства.       — Типо хотели спихнуть на шею богатого мужика когда-то? — со смешком уточнила я.       — Ага… причем, когда тебе было восемнадцать, ему было сорок пять…       — И мама на это согласилась?!       — Не думаю, что она горела желанием, но, видимо, сочла этот вариант не самым плохим, ведь и ей пришлось в прошлом поступить так же… Но я могу лишь догадываться. Я не знаю наверняка, как обстояли дела и могу ошибаться.       — Понятно… — Рассказ оказался занимательным, но я не спешила придавать ему эмоционального окраса, даже если слова сестры были правдой, истиной оставалась совершенно иная биография и жизнь из будущего. — А что мы забыли в Японии?       — Работа отца, — рука сестры потянулась к гребню и тканевому валику для завивки, — хотя я думаю, что это лишь предлог. В России в ближайшие годы будет неспокойно…       Уточнять подробностей я не стала. Хватало проблем с демонами и попаданчеством, некогда думать еще об истории родной страны.       — Слушай… — хитренько протянула я и невзначай поправила ночное платье. Никогда прежде не надевала подобных длинных сорочек, считая их бабушкинскими, но примерив, неожиданно оценила их привлекательность. Одежду, прошедшую со мной долгий путь, с криками и охами стащили перед приемом ванной и, бьюсь об заклад, отправили на помойку. — А ты мне вот что скажи: ожидание с реальностью совпали или нет?       С этими словами я залезла полностью на кровать, наполовину нырнула под пушистое одеяло и подперла голову рукой. Аня замерла на мгновенье, но словно ни в чем ни бывало продолжила закручивать влажную прядь.       — О чем ты? — она отвела взгляд, но по отражению из зеркала я прекрасно различала ее поджатые губы и бегающий взгляд.       — Ты прекрасно поняла, о чем я, вернее о ком, — брови выразительно изогнулись, я выждала паузу, однако, подобное давление не возымело успеха, и я перешла на оружие помягче. — Ань, со мной уж можешь расслабиться и говори, как есть, мы с тобой оказались в другом мире, в конце концов!..       Мысли юной девушки, легкие и трескучие, читались легко, вернее даже сказать, что их с лёгкостью прочел бы человек, впервые увидевший ее. Отчасти я понимала ее волнение и трепет, и была скорее рада ее горячей радости, но сама, увы, не разделяла ее чувств. Для меня ее герои успели стать обычными людьми, даже не смотря на свои невообразимые способности к фехтованию. Я воспринимала их как друзей, давно приняла и свыклась с их странностями и подмечала уже совсем другие черты характера, которые сестре только предстояло открыть. Видимо, истолковав мое поведение, как издевку, Аня рассеянно отвернулась к отражению, а я глядела на то, как старательно она укладывает волосы в мягкие бигуди. Я разочарованно вздохнула, ведь я хотела лишь поделиться эмоциями, но решила, что выскажусь хотя бы сама:       — Я видела Тенгена и, черт возьми, он тот еще красавчик…       Какое-то время золото волос еще пыталось лечь в ровный завиток, но не выдержало, рассыпалось. Аня обернулась.       — Ты и с Тенгеном виделась?!       — Угу, — кивнула я, — а еще видела Мицури-чан, долбанутого на голову Санеми и конечно же Иноске с Зеницу.       — Расскажи о них пожалуйста! — сестренка ускорила свой до этого неторопливый процесс укладки. — И вообще расскажи все, что произошло с тобой за это время! И… что с твоей рукой?!..       — Хитрая, — хмыкнула я и перевернулась на спину. Люстра на потолке была выключена, и я смогла разглядеть в ее плафонах пару дохлых мушек. — Знаешь, история долгая получится, вряд ли за раз расскажешь.       — У нас вся ночь впереди, — Аня заколола последнюю шпильку и приготовилась внимать.       — Расскажу все, как только ты ответишь на мой вопрос и поможешь мне написать письмо. Ты же умеешь писать по-японски?       — Умею… Для чего тебе?       — Так вышло, что давненько я блес-с-стящему Тенгену в письмах не отвечала… кстати, это тоже его подарок. — Я лениво продемонстрировала кулон из-под хлопкового ночного платья с ажурным рукавом.       — Чего?! — Аня шатнула головой так, что крупны завитки подпрыгнули. — Ч-чего… чего?!..       — Любопытно, да? — Песок сна начал застилать глаза, я зевнула. — Ты закончи сперва с прической… иначе завтра будешь меня донимать весь день с вопросом: «Как я выгляжу?!», если не дай бог одна волосинка ляжет криво…       Сестренка что-то пробормотала в ответ, и я еще успела ответить ей, прежде чем незаметно погрузилась в спокойный сон.