Трутница

      Дышалось тяжело, больно. Ане попало сильно, ладонь все еще пощипывало, а мышцы плеча тянуло после удара наотмашь. Все вышло бесконтрольно, внезапно, агрессивно и в какой-то мере жестоко, но притупленное собственными страхами сознание не понимало того и даже напротив, оправдывало и наполняло злостью. И только под коркой шипастой, раскаленной брони леденела серая грусть. Я запрокинула голову. Там, наверху, плотно сошлись кривые ветви старых деревьев. Густая листва, пронизанная светом, дрожала сотней изумрудных оттенков. Пробившийся сквозь танец листьев солнечный луч скользнул вглубь серых зрачков, но я и не подумала прищуриться. Стеклянные глаза смотрели вверх, мимо всего. Размышлять над содеянным? Можно, однако не в моих правилах. Что сделано, то сделано. Я была не из числа тех, кто перед сном вспоминал проколы двухлетней давности и вгрызался зубами в щеки, сгорая от стыда и вопросов: «Зачем?!». Если подобные мысли и возникали, то скорее в качестве исключения из правил, проходили быстро, стоило лишь отвлечься. Моя первая в жизни любовь однажды сказал мне:       — Что жалеть? На тот момент казалось, что поступаешь верно.       Он был из разряда покинутых всеми философов, сидел на подоконниках подъездов и смотрел на зажигающиеся огни окон в панельках, всегда держал в руках сигарету, крутил, вертел ею, заправлял за ухо. Забавно, что курил редко, делал от силы пар легких затяжек и тушил окурок с ненавистью, нещадно сминая в гармошку.       — Ты даже не вздумай брать в руки сигареты, — твердо заявил он однажды в разгаре уничтожения очередного бычка. — Я просто придерживаюсь образа, потому что ничего из себя не представляю.       Мне так, конечно, не казалось. То ли от того, что он был на пять лет старше и только потому казался крутым, то ли от того, что его взгляд на жизнь радикально отличался от всех, кого я когда-либо знала. Впрочем, ничего у нас не было, даже объятий: мне было всего четырнадцать, а он, максимум, мог потрепать меня по голове или сунуть в ухо один наушник, а я слушала, хоть и не нравилось.       Картины прошлого мелькнули коротко, но ярко, наполняя грудь сырой болотной тиной — вязким и необъяснимо-горьким чувством. Вечерние лучи солнца пылали в отражении кожистых листьев камфоры. Могла ли я представить, что это дерево теперь будет попадаться на глаза чаще, чем надоедливые березы? Если подумать, то после дождя, здесь, в Японии даже пахло иначе. Вместо запаха мокрого асфальта и смолистых тополиных листьев пахло особенной плесневелой сыростью и мокрой землей и даже грозы, со свежим разряженным воздухом казались не те. Моргнув, я вдруг поняла казалось бы очевидную вещь, которая до сего момента осознавалась неполно, без принятия тотальной невозможности; простая мысль, что нахожусь как никогда далеко от обшарпанных, холодных пятиэтажек шибанула до костей. Так далеко, что ни теплоход, ни дирижабль не довезет туда ни за какие деньги и что даже остатка моей жизни не хватит, чтобы дотянуть до второго десятилетия двадцать первого века.       — Может, вернемся в Россию? — спросила я у Ани, когда мы гуляли вдоль набережной. Вопрос возник неожиданно, на фоне душевного счастья и понимания благополучия, и стоило произнести его вслух, как фантазия нарисовала еще более счастливые сцены спокойной жизни в родном краю, самое главное — без демонов.       В тот день мы вышли на запланированную прогулку, в порт прибыл российский крейсер, нам желалось на него посмотреть. И не только нам, причал оказался полон людей, наблюдавшими за величественным судном, сияющее белизной и громадными размерами, затмевающий все корабли в бухте вместе взятые.       — Не получится, Мира.       — Почему? Билеты стоят не так дорого. Там есть дом, особняк, лучше и богаче этого ты же говорила, а еще родители… — речь мою оглушил гудок и крик чаек, вспорхнувших огромной стаей.       Сестра не успела ответить, наше внимание отвлек моряк, звонко свистнувший в пальцы и размашисто махавший бескозыркой.       — Барышни! — кричал он, — День добрый, барышни!       Русская речь пронзила меня и я, и Аня, вероятно сраженная тем же чувством, всем корпусом обернулись к красивому, широкоплечему и светловолосому парню. Голубизна его глаз ослепляла даже с такого расстояния и, заметив, что мы услышали и поняли его, он обернулся к товарищам, что-то сказал им и они, уже впятером, а то и вшестером замахали нам, активно, весело и крича что-то на перебой. Сладкий острый восторг охватил мою душу и понес ее ввысь к чайкам, парящим в небе. Быстрые волны задора пробежали по всему телу и зашипели вместе с морской пеной, шелестящей где-то в далеке. Ветер приподнял волосы в вихре на голове. Я тогда залезла на кованный заборчик, уперлась подошвой между каблуком и носком, схватилась за перила и замахала в ответ, едва не сносимая мощным порывами ветра.       — Вас не слышно, придурки!       — Чего?! — кто-то из них приложил ладонь к уху и зажестикулировал, тыча пальцем в рот.       — Не слышно! Не слышно говорю!       — Красавица, пойдешь в кино со мной?! — кричал блондин, надрывая горло.       — Нет-нет! Лучше пошли со мной! — предлагал другой.       — Держи карман шире! — тут меня уже начала одергивать за юбку сестренка, смущенная прикованным к нам вниманием толпы.       Никакого похода в кино тогда не состоялось, конечно, но я узнала у Ани, что кино и кинотеатры уже действительно существуют и купить билетик на вечерний сеанс совсем не проблема.       — Чарли Чаплин уже звезда, между прочим.       — Серьезно?!       — Ну да, — пожала плечами Аня, — это так удивительно?       — Вообще-то да. Порой кажется, что мы совсем в средневековье: эти катаны, непонятные дома, рикшы, а ты мне говоришь про кино, дикое сочетание.       — Потому что мы в Японии, здесь все несколько иначе. Да и не переживай, первая мировая почти закончилась, так что кинотеатры пополнятся…       — В смысле первая мировая?! — я чуть не поперхнулась воздухом и не выронила из рук лимонную газировку со странным стеклянным шариком в горлышке.       — Не переживай, Россия и Япония на одной стороне, все в порядке. — Аня улыбнулась. — Иначе пришел бы в порт наш крейсер?       «Действительно», — мысленно кивнула я и вновь глянула на корабль, откуда недавно мне кричали моряки. — «Они что, воевали? Правда? И… если сейчас идет первая мировая, то значит, нам предстоит пережить и вторую?!». — руки опустились вдоль тела, бутылочка в руке звякнула и послужила окончанием разговора.       Какое-то время мы молчали, гуляли по порту, а когда солнце стало печь нестерпимо направились в сторону дома.       — Так почему в Россию не вернуться? — вновь спросила я, когда знакомый забор замаячил на горизонте.       — Потому что на носу тысяча девятьсот семнадцатый год, год революции.       — И что? Что мешает вернуться?       В воздухе повисло напряженное, несколько раздраженное молчание.       — Вероятнее всего — смерть. — Блекло ответила сестра, когда поняла, что сама до ответа я не дойду. — Нас либо расстреляют, либо отправят в ссылку… наверно, как-то так.       «Как-то так…» — вторили мысли воспоминаниям. — «Как-то так».       Я продолжила одинокое бегство под тенью аллеи, вспоминая случайные обрывки давнего и свежего прошлого. Слегка потряхивало, но вряд ли бы кто заметил, единственное, шаг на каблуках казался мне менее уверенным, чем обычно. В беспамятстве донесло до дальнего парка, где еще пару дней назад цвели голубые гортензии, но нижней уровень оказался пуст: крупные соцветия срезали подчистую. Я торопливо поднялась выше по замшелой лестнице, ближе к маленькому храму, но и там меня встретила лишь зеленая поросль. Цветы розовые и лиловые, что росли вдоль дороги, никто не тронул. Почему тогда голубые, именно те, что приглянулись мне, были беспощадно уничтожены? Гортензия безусловно растратила часть дождевой свежести, но еще приносила естественное наслаждение и не должна была исчезнуть вот так, внезапно.       «Японцы… Что б их!» — Душу кольнуло острое разочарование, но быстро сошло на нет: в груди еще бушевал непогасший огонь и брызгал снопом обжигающих искр.       — В конце сезона их срезают и опускают в пруды, — раздалось позади, голос я узнала сразу. Что-то заставило замешкаться на мгновение, наверно, то была борьба мрачных чувств, пошатнувшихся от мягкого обращения. Впрочем, длилось это столь непродолжительно, что без видимой задержки я обернулась, ожесточённо сжала в руках ручку летнего зонтика (он по навязанной привычке схватился у двери дома).       — Танджиро, зачем пришел? — Шикнула я сквозь крепко сомкнутые зубы, искреннее нежелание общаться с кем-то, подвергать себя неуместному вниманию отразились на лице. — Тебя никто не звал, оставь меня.       «Не хватало еще прослыть истеричкой, театрально ожидающей спасителя. Как в дешевом сериале, какая мерзость», — я усмехнулась небрежно и неприятно. Зонт распахнулся и скрыл верхнюю половину лица под куполом белого, ажурного хлопка. Несколько раз руки в черных полупрозрачных перчатках закружили маленький зонтик, хотелось скрыть мелкую рябь кистей. Чувствуя, однако, что слова мои не произвели должного эффекта, я резко остановила зонт и озлобленно, с максимальной желчью процедила:       — Уходи.       Юный истребитель ничего не ответил, да и я, признаться, не обратила внимание на его реакцию: стоял он относительно далеко, и, кажется, так и не двинулся, даже пальцем не пошевелил. Неужели обидела? Тускло сверкнуло чувство вины, ресницы приспустились, взгляд упал к подолу юбки, там, под ногами, я успела заметить недозревший колючий каштановый плод. Однако, мимолетное замешательство ни оставило после себя ни следа, все равно что капля воды на раскаленном песке. Да, Камадо ни в чем не провинился и прогонять человека, что желал лишь добра — грубо, однако и гнев, вырывающий из-под ребер, казался праведным. Разве просила отправляться следом? Сделала хоть намек на непрошенную помощь? Всем видом я давала понять, что не жду ни чьей компании, не желаю ни успокаивающих бесед, ни дружеских похлопываний по плечу. Я надеялась остаться одна, быть может поплакать от жалости к себе в конце концов, но теперь, застрявшая в горле горечь встала жгучим комом и не могла найти выхода. А Танджиро, как назло, продолжал стойкое упрямое молчание и никуда не уходил. Я прекрасно понимала, что виновата перед сестрой, перед Танджиро сейчас, но это ничуть не сбавляло утробный, льющийся из глубин сознания аффект, отнявший последние добрые силы моей малодушной натуры. Не дождавшись от истребителя никакой реакции, я решила действовать сама. Не уходит он, значит, уйду я. Резко развернулась, скрыла затылок за зонтом и сделала несколько уверенных шагов прочь. Я знала, впереди ждал тупик — маленький, нелепый крошечный храм в красных цветах и парочка статуй безобразных львов у входа. Впрочем, правильно ли называть храмом небольшую будку с изогнутой крышей и торчащим с потолка толстенным канатом с гигантским бубенцами? Это было непонятное для меня святилище, никто сюда не ходил, не виделось и монахов, проще говоря бесполезное, никчемное место, только гортензии его и спасали.       — Мира-сан! — Неожиданно крикнул вслед Танджиро.       От этого обращения плечи передернуло. Снова эта идиотская приставка? Впрочем, стоило ли удивляться, если он так и не стал обращаться ко мне на «ты»?       — На обратном пути я приметил заведение, где подавали нечто невероятное: газированную воду с сиропом и мороженным. — Его голос словно слился с местностью, плутая между вековых стволов.       «К чему это он?», — я с удивлением вслушиваясь в его слова, вынуждая руки до побеления костяшек сжимать зонт.       — Я никогда не пробовал его, но думаю вам должно понравиться. — Вторая фраза мелькнула каким-то отчаянным жаром, что провожал мой удаляющийся силуэт.       «Просто уходи», — уже с безразличием пронеслось в голове. Гнев и страх в душе стали сменятся какой-то снисходительной жалостью к нелепым попыткам Танджиро переубедить меня. И это начавшееся успокоение едва отрезвило и в то же время заставило еще больше сосредоточиться на самой себе, укрепило желание уединиться и даже стать совершенно нелюдимой, как Аня в школьные каникулы.       Повисло молчание, нарушаемая оглушительным стрекотом насекомых и стуком каблуков, за недолгую его продолжительность я успела подумать о том, что встреча вышла глупой, неприятной. Вернись Танджиро чуть раньше я бы не сорвалась на сестру, приди чуть позже — все бы обязательно улеглось, сошло на нет так и не начавшись. И в том, и в другом случае я имела бы возможность выйти в новой одежде, неожиданно идущей мне прическе и даже без странных, синюшных кругов на тонких веках, умело скрытых пудрой. Я бы, быть может, даже произвела бы впечатление выдрессированным за прошедшие две недели навыками приличия. По большей части разные мелочи, вроде того, что скрещивать ноги друг на друга было, оказывается, верхом неприличия для дамы — казались мне до абсурда нелепыми, но всякий раз получая все новый и новые нагоняи от старика-надзирателя я где-то в глубине души смеялась, представляя, как буду чинно сидеть на краешке дивана, оттопырив мизинчик пить чай и спрашивать у уважаемого Ренгоку-сана и не менее уважаемого Танджиро-куна о том, как они относятся к последним произведением Баха. Нравится ли им, как виртуозно исполняет их Анна на пианино? А что картина на стене? Между прочим, оригинал, произведение Василия Верещагина, написанная не за долго до его смерти.       То были добрые и светлые фантазии, полные ожидания веселой встречи, которой случиться не удалось из-за меня же. И я была невыносима зла в том числе и на себя, когда в бессчётный раз оказалась не в силах побороть огонь чувств и в то же время не могла не огрызаться на других, что не понимали этого простого свойства моего несдержанного характера.       — Может быть, вы захотите сходить туда со мной? — голос Танджиро поутих, но я еще слышала вопрос.       «Что?» — я внезапно ощутила какую-то нелепую неловкость, перехватившую горло и остановилась, замерла на полушаге. Казалось странным, что не смотря на мои выступления, Танджиро не то, что не меняет тон голоса, а предлагает в компании меня, в скверном расположении духа, отведать коктейль «Поплавок» — так называли такое же гастрономическое чудо в кафе-мороженом, куда я, еще маленьким ребенком, ходила с родным отцом. В памяти ворохом картин мелькнули редкие, но счастливые картины прошлого. Глаза заморгали чаще, сметая какую-то внезапно налипшую на них пыль, что-то во мне задрожало, бушевавший гнев ослаб, но дрянное упрямство не дало обернуться и я, чуть менее уверенно, возобновила шаг.       «Что за чушь? Какое мороженое? Какая еще газированная вода с сиропом? Бред! Что за бред». — Зонт вновь закружился вокруг своей оси, мысли продолжили попытку нагнать утраченное ожесточение. Застряла в этом чертовом мире, с чертовыми демонами, какое тут мороженое, когда потеря не просто дом, а целый мир. Мир! Может ли потеря чего-то столь необъятного быть понятна ему, человеку, что продолжает свою изменившуюся, но привычную во всех мелочах жизнь. Может ли Танджиро хотя бы приблизиться на миллиметр к пониманию такой потери? Когда сосущая тоска даже по бетонным подъездам и консервным банкам-пепельницам на подоконниках убивает изнутри. Когда новый мир — не просто место, где ты можешь умереть от лап демона, а место, где нет и никогда не будет ничего из того, что ты знал и любил? Эта острая невозможность даже глянуть через стекло на вечно дырявый асфальт, на экран телефона с уведомлением о новом сообщении от друзей, на неработающий банковский терминал в ближайшей «Пятерочке» или, хотя бы, послушать любимую песню без лишнего внимания, чтобы слышал ее только ты, а не весь дом, танцующий от граммофона. Необъятная, душераздирающая и тупая боль преследовала меня по пятам, куда бы я не пряталась. И хуже нее был только ледяной ужас, который пробивался внезапно, ни с того ни с сего, стоило мне вспомнить о главном кошмаре этого мира.       — Ведь вы не любите японские сладости и… — еще имевший силы голос неожиданно совсем затух, Камадо оборвал фразу, так и не закончив. Немая грусть поражения, какая-то безвыходная, добрая печаль пронзила воздух.       «Не люблю», — подтвердили мысли. Причудилось, что взгляд его сместился с моей спины, упал на землю, и от этого представления так неожиданно закипело болезненное чувство вины: он ребенок, потерявший семью и в отличии от меня, нашедший силы идти дальше. А я? Что я? Я смогла сделать еще несколько шагов, прежде чем мучительный стыд и бессилие окончательно не остановили меня. Случайно я прерывисто вдохнула, желая скорее ответить, может, извиниться или скромно поблагодарить его за предложение, но неожиданно сильно закашлялась, видимо, неровно дыхнув воздуха или что-то еще, но кашель, оказался достаточно долгим и сильным, чтобы я успела поразмышлять. — «Ренгоку наверняка тоже вернулся, если Танджиро здесь. Ведь так? Или… подождите…» — я замерла не далеко от места, откуда начала свое демонстративное отступление. — «Точно вернулся? Не заметила его во дворе, да и в холе его тоже было не видать. А сам Танджиро-то здоров? Может, что-то случилось?! Что если он пришел с нехорошей новостью…».       В сердце вгрызлась новая волна зловещего беспокойства. Зонтик задрожал от усталости грудной клетки: был виной тому случайный кашель или душащие переживания, но я успела перебрать еще уйму страшных мыслей, пока наконец, не смогла говорить.       — Вы в порядке? — сухой голос хрипнул. — Где Кёджиро? И ты… ты как?       — С нами все хорошо, — Танджиро улыбнулся, не тая ни обиды, ни зла на мои предыдущие слова. — Ренгоку-сан тоже здоров и полон сил.       — Где же тогда он? На другом задании? А ты почему пришел сюда?       — Думаю, вы не заметили его за оградой, он шел поодаль и наверно, не услышал крика. Я пришел… позвать вас попробовать со мной десерт… наверное? — на последних словах он несколько непонимающее моргнул, но я оказалась слишком перевозбуждена, чтобы заметить его смятение. — Вы в порядке? Ваш кашель, он…       — Да, просто подавилась похоже слюной, — отмахнулась я, вновь погрузившись в мысли. «И правда… если подумать, то я даже не помню, как добралась сюда…» — мелькнуло в голове, но в слух я добавила иное, совсем не вяжущееся с волнением, бушевавшим внутри. — Хорошо, но ходить за мной не надо, окей? — Говорила с какой-то снисходительностью, но мелодичный голос стачивала сухость, засевшая в горле.       — Да, я понял, — легко и непринужденно, все с той же улыбкой произнес юноша, однако, не смотря на сказанное, Танджиро и не думал уходить.       Его упертое желание чего-то добиться от меня подкинуло угля в потухающий костер нестабильного настроения.       — Иди домой, раз понял, — отчетливый оттенок раздражения вернулся к моей речи. Взгляд Танджиро тут же едва ушел в сторону и уголки губ опустились, мне тут же от самой себя сделалось противно, я опомнилась и постаралась смягчиться. — Ты… Ладно. Газировка с мороженым, говоришь? Шутишь?       Неожиданно сменившееся поведение, вероятно привело того в исступление, он дернулся, перебрал в уме несколько мыслей и остановившись на одной, распахнул глаза, беззвучно ахнул и выставил руки перед собой.       — А? Нет? Не нравится? Я не угадал? Но, точно… да, да, я понял, ангина — вы так долго приходили в себя в доме глицинии, говорить о холодном…       — Я не о том!       — Нет? Тогда, вам не нравится? Или…       — Да нет же! Я просто удивилась… Здесь, в этом мире, есть даже газировка с мороженым? Правда? — я перебила его лепет, свела брови, пытаясь поймать взглядом темно-вишневые зрачки, вновь скрывшиеся с моего прицела.       Танджиро всегда нервничал моментами, как всякий мальчишка-подросток, неуверенный в чем-то своем, порой неожиданно превращаясь в самого Будду с врожденной мудростью с проникновенным взглядом на мир. Сейчас он был ребенком, пытающимся удержать хрупкий баланс моей вспыльчивости и мне, из добрых к нему чувств, не хотелось тревожить его еще больше. Подобная его скованность была мне знакома, она возникала у Камадо и прежде в общении со мной. Особенно ярко он чудил, когда мы только прибыли в Кобе, большой город выбил почву из-под ног не видевшего мир деревенского парнишки. Вот только я чувствовала, что теперешний наш разговор отличался: еще после прибытия в поместье я заметила в нем странные порывы, словно бы мы были знакомы совсем недавно, не являлись друзьями, а его японская учтивость перешла на другой уровень.       — В этом мире?       — В Японии, — спокойно исправилась я.       — Д-да, получается есть.       — Подумать только, — уклончивая усмешка скользнула на губах.       — Вам тогда, наверняка, будет скучно туда идти…       «Скучно? С чего ты решил?» — хотела спросить я, но осеклась. Стало даже странно; я еще никогда не видала его таким осторожным, даже почти робким и так конфузящимся. Повисло недолгое молчание, среди которого меня пронзила догадка. — «Он, видимо, думал меня удивить… Вот оно что. Расстроился? Конечно, расстроился. Как я ему ответила? Смешком? Еще про ангину вспомнил…» — тихо пронеслось в голове. Тайное умиление медленным лучом прошло по колючему сердцу и застыло в моем задумчивом взгляде. — «А я даже не попыталась подыграть… Могла бы сделать вид, что это действительно что-то новое и необычное для меня».       От поздней догадки я почувствовала себя особенно скверно и неловко. Сердце защемило сильнее, когда я заметила, как стал покоцан его короб с Недзуко с последней нашей встречи, а одежда — подшита тут и там, руки, совсем не похожие на руки подростка, грубые, с разбитыми ногтями полной земли, а ведь Танджиро — ровесник Ани.       «Какая ты жалкая. Он пришел за мной, сюда и даже ничего плохого не сказал, хоть и имел полное право», — я опустила голову и заметила лепесток голубой гортензии.       — Что ты говорил? — неловко спросила я, пытаясь как-то сгладить углы, но так даже и не осмелившись извиниться за грубость. Мне было стыдно и тошно за себя, но переступить сквозь сдавленное горло не выходило: я могла или сменить тему или продолжить молчать, третье было не по силам. — Срезают цветы? Гортензии? Зачем?       Вместо ответа Танджиро подошел ближе, глаза мои блеснули изумлением, он схватил меня за руку просто сказав:       — Я покажу. Запах цветов выше, рядом с запахом холодной воды.       И мы минули маленький храм, поднялись по узкой тропинке, резко идущей вверх — туда я не забиралась ни разу, она была до того разбитой, что казалась ведущей в никуда. Мимо нас раз за разом мелькали толстенные стволы деревьев, заслышалось журчание воды и когда мои легкие совсем устали и засаднили, мы наконец вышли к огражденной каменной оградой реке. Через нее проходил маленький арочный мостик, ведущий куда-то в залитое солнечным светом пространство, полное молодых побегов камфоры. А вода в реке перекрывалась сотнями гортензий, брошенных в воду, цветочные шары полнились влагой и новоприобретённой жизнью. С нежных лепестков исчезли все следы увядания и я, против воли, ахнула, подошла к краю берега, присела на корточки и с трудом подхватила одно из соцветий. Прохладная вода стекла по кисти, намочила перчатки и длинный рукав, но я, полная восторга, не обратила на это внимания.       — Как так?! Зачем? — вырвалось из меня.       — Зачем? Наверно для красоты, — ответил Танджиро, любуясь картиной с мостика и я, в несколько быстрых шагов приблизилась к нему, обомлев окончательно: вся неспешная река, насколько хватало взгляда была усеяна цветами.       — Красиво…       Случайные солнечные лучи, падающий на небесно-цветочное полотно, слепил тенистый мрак парка и, наверно, поэтому мне пришлось слегка прищуриться и уронить взгляд на старые деревянные перила. Свет ускользал, менял краски, двигал тенями, и чудилось, что капли на лепестках — бриллианты, отдающие радужной волной.       — Ага, — вишневые глаза наивно блеснули. — Наверно так пытаются продлить прелесть уходящего сезона.       — Никогда не видела ничего подобного… — с несмело застывшей на губах улыбкой прошептала я.       В ушах била кровь. Сердце продолжало стучать не только от подъема, в нем дрожало недоумение и непрошедшая удрученность, память неожиданно откопало давно заученный, быть может, другой Мирой, что жила здесь до нынешней меня, стих: «Весны томительная сладость, Тоска по дальней стороне, Любовь и грусть, печаль и радость Всегда межуются во мне; Но в их неровном колыханье Полны надежд мои мечты: Журчанье вод, цветов дыханье — Все мне звучит как обещанье Другой, далекой красоты!»       Я моргнула, удивленная подброшенному кусочку чьего-то искусства, всплывшего в разуме и медленно, смиренно выдохнула, вдруг, ощутив, пристальное наблюдение сбоку. Танджиро нагибался и заглядывал в мое лицо и, пойманный на том, неожиданно резко отвел взгляд обратно к реке, ударив себя по щекам серьгами. Мои глаза блеснули удивлением, а затем лицо мгновенно приняло обычное выражение дерзости и самоуверенности.       — Танджиро, — начала я привычным тоном, растягивая по слогам его имя. Он сразу заподозрил нечто неладное — ушная раковина чуть дернулась, готовая внимать беззастенчивые неожиданности. — Так я правильно поняла, вы наконец-то осмелились и решили пригласить меня на свидание?       Неторопливая фраза позволила успеть деловито опереться локтем о перила и приложить указательный палец к подбородку. Когда последние слова коснулись его ушей, он тут же шире распахнул взгляд и зашелся краской. Доля секунды потребовалась ему, чтобы обдумать ответ, обернуться и с запинкой сказать мне:       — Н-нет! Я не… просто в городе идет подготовка к летним фестивалям и…       — М-м-м, — промычала я, не дожидаясь дальнейших разъяснений. — Понятно-понятно. Известно ли вам, что если вы осмелились пригласить незамужнюю барышню на встречу тет-а-тет, то сей поступок накладывает на джентльмена обязательства определенного рода?       — Что?!       — Ну что «что»? — я прикусила язык, ненамеренно ляпнув паразитическое «ну», но спесь с лица не скинула. — Простите, но похоже после таких слов вам придется выходить за меня замуж…э, то есть, в смысле, жениться на мне. — С максимально серьезным видом, на который я была способна в данный момент я следила за меняющимися эмоциями на выразительном лице юноши.       Темные брови взмыли вверх, он едва не задохнулся, чуть дернул зрачком, что-то размышляя про себя, напрягся в плечах, наконец, набрал в грудь воздуха, но я уже, не выдержав, уронила лоб на руки, к перилам и хрипло, негромко рассмеялась. Мой расфокусированный взгляд дрожал на хлопковом рукаве, сместился снова вперед, к реке, а улыбка почти исчезла с лица.       — Я пошутила, расслабься, — без толики смеха произнесла я. — Танджиро, а ты в кинотеатре бывал?       Он не сразу заговорил, наверно, мялся из-за дурацкой подставы и не мог взять в толк моего настроения.       — Нет… — боковое зрение заметило, что он легонько коснулся указательным пальцем кончика носа.       — И не знаешь кто такой Чарли Чаплин?       — Не знаю…       Камадо и раньше всегда держался со мной не просто, но теперь я действительно убедилась в его каком-то уступчивым уважении, с чего-то вдруг ставящим меня на ранг выше. В его односложных ответах я ощущала некоторое давление, которое оказывало на него мое общество.       — Вот как, — показалось, что я устала, как никогда, резко захотелось спать и я прикрыла веки, погружаясь в мерцающую тьму и тускло, без эмоционального окраса продолжила. — Значит, никогда не думал перед кассой какой ряд и место занять? Не подсчитывал в уме, какой объем попкорна выгоднее купить? Не гуглил промокоды ну или, на крайний случай, не показывал просроченный студенческий билет ради скидки, да? — Я снова ощутила на себе его взгляд, Танджиро наверняка не уловил смысла многих слов, но мне было все равно, я также невозмутимо говорила. — Странно это, конечно. В твоем возрасте я этим активно промышляла. Про демонов не думала, хорошо было, только тогда почему-то думалось, что жизнь ужасна: придешь домой, а там Аня со своими достижениями и ты — продолжающая скрывать отчисление из колледжа. Отстой. А еще, знаешь, — решила добавить я, — сама в шоке, что оказалась голубых кровей. Это смешно.       Я кривенько хмыкнула, выдохнула, прекрасно зная, что на такое Танджиро нечем ответить, вряд ли он понял хотя бы половину из сказанного, потому я повернулась к нему и натянула улыбку.       — А если бы я тебя пригласила, ты бы пошел со мной на свидание? А?       Думалось, что этот вопрос вновь заставит его смутиться, и я смогу соскочить с минорной ноты диалога, но вопреки ожиданиям, я встретилась с глазами полными участия, внимающие каждому слову.       «Да не бери в голову!» — хотелось мне остановить его и крепко хлопнуть по плечу, но он заговорил раньше меня.       — Мира-сан, Вы сильно скучаете по дому? — Сперва что-то обвалилось в душе из-за обращения, увеличивающего расстояние между нами, но когда сердца кольнул проникновенный тон его вопроса я уткнулась в рукав.       «Разве он сейчас должен меня утешать? Разве Танджиро не должен был отчитать за тот ужас, что я натворила? Разве не я должна была встретить и поддержать ребят с очередной тяжелой миссии, угрожающей жизни?» — пронеслось в голове.       — Знаете, Мира-сан, я тут подумал, — юноша глянул на пышное соцветие, все еще покоящееся в моей руке, — вы как этот цветок, стоило вам вернуться к семье, то сразу расцвели в родной среде. Гортензию, даже завядшую, если бросить в воду можно оживить. К тому же на фоне голубых цветов вы особенно прекрасны, и то, что вы грустите о таких вещах — прекрасно тоже. Вот что я думаю.       Лицо мое, спрятанное за руками, залилось мягким румянцем. Я не восприняла слова Камадо за комплимент, меня тронуло глубокое участие и проникновенность его слов, что он каким-то чудесным образом верно истолковал то, что я сама так долго не могла понять. И факт попытки угодить мне, иностранке, иностранным десертом особенным теплом разлился в душе. Не зная, как отреагировать, я лишь высунула нос, почесала кончик о ткань и спряталась совсем отвернувшись. Взглянуть на Танджиро я не решилась, но думаю, мое долгое молчание вызывало в нем легкое смятение, быть может, он тоже настойчиво глядел куда-то в воду, делая вид, что там, отражение блеска солнца особенно интересно и занимательно.       Некоторое время мы еще молчали, пока я, не собравшись с силами, несколько рвано, не произнесла:       — Давай, сходим за мороженым все вместе.

***

      Морской гребешок с рынка, белая подушечка мяса на резной раковине — вот кем Аня себя считала. Еще в первые дни после перемещения, проведенные в неумолимых слезах, когда няня вывела всеми правдами и неправдами на рыбный рынок, она поняла, кто есть: отвратительный, блеклый морской гребешок. Новость о том, что поезд сошел с рельс долетала настолько быстро, насколько могла для начала двадцатого века и хлыстнула по сердцу раскаленным кнутом. Это известие стало первым фактом в копилку попадания в мир истребителей демонов.       — Господи… — рухнула на кресло Майя Марковна, когда гувернер вслух зачитал новостную сводку.       — Сказано, что жертв нет, все чудом остались живы, — отвечал встревоженной женщине чтец. Голос его не дрожал, но пальцы смяли край газетного листа.       — А наша Мирослава, что же с ней? Она наверно лежит в какой-нибудь больнице, не в силах отправить письма или телеграммы!       Аня сидела на банкетке у пианино, отвернулась от инструмента и молча слушала причитания взрослых. Совсем недавно, до доставки свежего номера газеты, ее отчитали в пух и прах за деревянные пальцы и плохо сыгранную тренировочную гамму, и ее маленькая фигура так и застыла с опущенной головой и поникшими плечами. Мысли носились вихрем, одна опережала другую, но главенствовала самая короткая, что кричала: «Я знала!». Но что она знала? Что обязательно произойдет горе? Что сестра непременно окажется в опасности или что новый мир именно тот, о котором все ее мечты и чаяния? Ясно не было даже ей самой.       — Мне нужно в городскую библиотеку! — крикнула Аня между с трудом пойманной паузой в напряженном диалоге.       — Что за дерзость перебивать! Стоило вашей сестре перебраться сюда, как вы от рук отбились, Анна, — эти страшные, черные с проседью брови, нависли над белесыми глазами. — Что за библиотека в столь тревожный час?! Одумайтесь наконец!       Она так и обмерла от такого пугающего выкрика, и едва зародившаяся смелость погасла, залитая новыми слезами. В момент, когда что-то большее зависело наконец лишь от нее одной она так ничего и не смогла.       Вопрос решился спустя несколько дней, после очередных занятий, гувернер все же спросил:       — Все так же желаете посетить городскую библиотеку?       — Да… мне необходимо… — говорить несколько иначе, в манере начала прошлого столетия оказалось не просто, особенно, когда изнутри разрывает тысяча и один страх.       — У вас достаточно еще не прочитанных книг.       — Да, я понимаю, но…       — Хорошо, сегодня посетим в таком случае, по пути заглянем в пункт полиции, узнаем, не поступило ли новостей о вашей сестре.       Но новостей не поступило. Увидеть равнодушное качание головой сотрудника оказалось страшно, но страшнее было бы не узнать ничего о клане с гербом глицинии. Идеи умнее в голову не пришло. Как еще отыскать в целой стране скрытую ото всех организацию охотников на демонов? К счастью, городская библиотека с кипой справочников помогла. Дом глицинии действительно существовал, более того был известен и содержал гостевые дома по всей стране. Выписав все адреса, Аня в каждую свободную минуту пыталась написать как можно больше писем и разослать их повсюду. В некоторых она спрашивала о своей сестре, в некоторых — ненавязчиво интересовалась об истребителях, но ответов не получала вплоть до сегодняшнего дня. Сейчас в мягких руках сжималось письмо, адресованное «Уважаемой госпоже Анне С.» и нож для конвертов. Письмо, написанное не домовладельцем гостиницы, не случайным охотником, решившим дать ей ответ, а самим Кагая Убуяшики.       «Мне стоит вскрыть его сейчас или изучить наедине? Не знаю, как поступить…» — трепыхался мальком вопрос. — «Читать его сейчас — не вежливо, но заставлять отправителя ждать ответ еще дольше — тоже».       Мир завис в размышлениях.       Шустрый поползень по спирали огибал шершавый ствол гинко, сизая спинка то исчезала, то возникала вновь, рыскала клювом в расщелинах коры и короткими, быстрыми движениями поглядывала на сидящих в тени раскидистого дерева людей. Ясная, совершенно безоблачная погода держалась последние несколько дней к ряду, солнце пекло невыносимо, и если с утра еще дул теплый бриз с моря, то сейчас, когда тени пошли в длину — ветер пропал вовсе. Тенистый сад спасал, но ровно настолько, насколько облегчал летний зной звонкий перелив фурина — японского стеклянного колокольчика. Хрупкая вещица, подвешенная на сук, была единственной самостоятельной покупкой, совершенной в новом мире, и отражала глупую любовь ко всему японскому. Колокольчик с расписными красными карпами нелепо соседствовал с совершенно европейским садовым столиком, где медленно остывали две чаши черного чая. Пар, исходивший от напитка, устремлялся к небу ровными языками, а сквозь янтарную жидкость проглядывалось печать императорского фарфорового завода с двухглавым орлом.       — Порцелин… — тихонько пролепетал мелодичный и нежный голосок. Зеленые зрачки, прятавшиеся за приспущенными ресницами, изучали давно утонувшие чаинки.       Духота не располагала к чаепитию, но оставить стол пустым не позволяло банальное гостеприимство. Как назло, кухарка решила отправиться в город за покупками именно сейчас и Аня, далекая от мирских забот, не придумала ничего лучше черного чая. Она знала, что где-то в доме должны быть иные напитки, могла подать хотя бы холодного лимонада, но так и не отыскала в буфете лимоны. И эта стеклянная неловкость за неуместное угощение сковывала мышцы челюсти, едва ли не вынуждала втянуть щеки к зубам, заставляла дышать мелко-мелко, как если бы корсет на талии перетянули до предела. Однако хуже волнения за скучный, обжигающий чай без сладкого, было только смятение из-за возникшего молчания, которое Аня была не в силах разбить и не с того, ни с сего ляпнула: «Порцелин».       «Порцелин!» — кричали мысли, — «Зачем? Зачем ты прочитала эту надпись на дне чашки?!»       — Прости! Не могла бы ты повторить, что сказала? Я не расслышал тебя! — Голос! Этот голос. Контраст между слабыми обрывками фраз и мощным грудным звучанием бил по ушам.       Кёджиро Ренгоку сидел напротив, скрестив на широкой груди руки, то ли ожидая чего-то (например, что она наконец соизволит прочесть письмо, отправленное лично для нее от самого Ояката-сама!), то ли просто вел себя так, как вел всегда — в жизни, не в аниме, такие простые вещи казались непонятными.       — Нет-нет! Ничего такого! — Аня едва не подпрыгнула на стуле, заговорила громче, но стоило взгляду подняться чуть выше пояса пламенного мечника, увидеть блеск золотой пуговицы на вороте гакурана, как гулкий удар сердца подпер горло, делая каждый последующий слог все тише, тише и тише. — Порцелин — это фарфор… так прежде называли фарфор, я просто прочла клеймо…       Голова мигом потяжелела и упала на грудь.       «Тихо! Ты говоришь слишком тихо! Последние слова не расслышали. Громче! Скажи громче!» — ноготь большого пальца впился в подушечку указательного, но после волевого усилия над дурной робостью, расслабился. Вот только повторить бесполезную фразу, никак не относящуюся к теме разговора, не удалось. — «Если снова откроешь рот со своим порцелином, как же глупо это будет выглядеть, как глупо! Но если тебя переспросят вновь это будет еще хуже! Нужно что-то сказать, сменить тему, или… может, предложишь войти в дом? Но что измениться? А если повторить про фарфор? Нет! О чем тогда сказать? Неужели признаться сейчас, что мы с сестрой из другого мира? Сейчас… нет! Не могу! Не могу! Слишком волнуюсь! Да и как сказать о таком ни с того, ни с сего?! Нет. Успокойся! Ведь ты же уже видела его. Видела! Они гостили у вас целых два дня, а ты так и не привыкла?!»       Их разговор складывался ужасно. Вернее, разговора как такового не было и вовсе. После приветствия господин Ренгоку вручил письмо от главы организации, адресованное лично ей. «Передавать его с помощью птиц — не безопасно, потому я лично должен был удостовериться, что оно получено тобой в целости и сохранности», — пояснил мечник. Больше ни о чем они не говорили. Глаза умоляли зажмуриться, хотелось скрыть мир или скрыться самой, втянуть голову в плечи, уткнуться носком туфель в землю, но ровная, надрессированная спина не позволила шелохнуться. Аня пыталась следить за каждым пальцем, за каждым наклоном головы или вдохом, не показаться суетливой, напряженной, глупой, но все делалось ровно наоборот. Тоненькие ушки рдели проникавшим в них теплым светом, а обкусанные губы мелко дрожали, собираясь то начать говорить, то молчать и так по кругу.       — Благодарю за объяснение! Звучит и правда интересно!       «Услышал?! Услышал! Интересно? Разве это может быть интересно? Нет, не может», — ворох бесполезных вопросов заполонил разум. — «Ты даже разговаривать не можешь нормально. Ничего не можешь!»       Крупный ворон Ренгоку вопросительно покрутил головой и легонько постучал клювом о чашку, как бы намекая: «Долго еще будем сидеть в тишине?» — По крайне мере, так решила фантазия маленькой леди, которая тут же собрала остатки сил и скованно выкрикнула:       — Еще раз извините, что вам пришлось стать свидетелем неловкой сцены с моей сестрой! — и тут же сгорела до кончиков волос от неровного тона громкости.       От неожиданности птица взмахнула широкими крыльями, недовольно гаркнула, широко разинув клюв и прыгнула на плечо хозяина. Ренгоку заливисто рассмеялся. Аня чуть ахнула и в попытке скрыть стыд машинально прикрыла ладонью щеку, по которой недавно пришелся удар, но тут же опомнилась и опустила руку на колено. Смех резко остановился.       — Вы уверены, что в порядке?       — Д-да… да! Со мной все нормально, произошло недопонимание. Я-я… сама виновата.       «Давай же! Подними голову, сколько можно сверлить взглядом чашку!» — Аня втянула губы и отвлеклась на веерообразный лист гинко по спирали приземлившийся рядом с мужской рукой и теперь, против воли, задержалась теперь на ней; крепкая, с загорелой кожей, зрительно делавшейся темнее из-за великолепно-белой манжеты, широким запястьем и проступающими на тыльной стороне ладони венами. Поразившись вновь, как после первой встречи, тому, что Ренгоку — такой же человек, она скользнула взглядом вверх по рукаву из плотной ткани. Вместе с этим глупым и одновременно неведомым, таинственным осознанием в глубине сердца что-то поднялось, дразня и вызывая чувства, названия которому не существовало. Аня подняла голову и встретилась с теплой, спокойно улыбкой, терпеливо и по-доброму ждущей чего-то.       «Да… человек», — В памяти мелькнули кадры сериала, и Аня едва не задохнулась от схожести. Волосы на голове медно-красные, сухие, слепившимися косматыми прядями спускались с головы на виски и шею. — «Держаться в прическе совсем без хитростей, они, наверно, жесткие и лежат так, если просто зачесать назад. Точно такие же, как в аниме… с цветными кончиками. Такое возможно? Совсем не как у японцев. А его плащ, ты не так его представляла». Случайные лучи солнца, падавшие на плащ, светились странной белизной ярко ослепляя глаза, делая силуэт благородным и энергичным, да и узор пламени на хаори был не просто пропечатан, а в добавок расшитым шелковыми алыми и золотыми нитями. Это явно была не одежда простого обывателя.       — Тебе не стоит об этом беспокоиться, юная леди! Насколько я понимаю, твоя сестра еще не отошла от встречи с демоном, и возможно её напугал твой внезапный крик. Нам с юным Камадо хорошо знакомо то, как долго люди отходят от встреч с демонами, и твоя сестра еще хорошо держится! Не стоит винить ни себя, ни её.       — Ага… — едва удалось кивнуть, ответить на неизвестно какую часть фразы. Лицо горело, взгляд мелко блуждал по мужскому лицу. Наверно, Ренгоку смеялся единственным глазом, но близорукость позволила различить лишь темную кайму ресниц, слившуюся в нечеткий контур и согнувшуюся в дугу на нижнем веке.       — Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Мне казалось, Мира довольно сильно ударила тебя. — Голос утратил былые громкие нотки, став спокойнее и глубже. Серьезную складка возникла меж бровей.       — Я в порядке, — смятение слегка поутихло.       Суетные мысли сменились логичными доводами. Ждать возвращения сестры, любившей в моменты взрывов бродить, где ей вздумается, не рационально и глупо. Слишком долго ей пришлось обдумывать предстоящий диалог в одиночестве, слишком большую цену платило человечество за ее слабохарактерное промедление. Аня винила себя, что не настояла на беседе еще в первые дни пребывания гостей в поместье. А все потому, что Мира предлагала то отдохнуть как следует, то дать выспаться с дороги, то прогуляться по набережной и еще миллион отговорок в ее духе, лишь бы отложить все на последний момент. Но обвинять всецело ее Аня не могла, в большей степени она винила собственную мягкотелость и стеснение, что сковывало ее в присутствие не просто гостей, а любимых сердцем героев. Именно крепкий, неудачный союз этих двух качеств не позволили ей ничего противопоставить тогда, но теперь она дала себе слово, что расскажет все при первой возможности.       «К тому же, чем дольше ты отмалчиваешься, тем больше погибает людей», — строгий внутренний голос, всякий раз плетьми бьющий изнутри, вновь прозвенел в голове. Это был особенный голос, заставляющий то ли стискивать зубы в жалком терпении, то ли побуждающий хоть к чему-то, на что была способна робкая, чувствительная душа.       «Как жаль, что Танджиро ушел, в его присутствии сказанное обрело бы бОльшую силу», — цыкнули мысли. — «Значит, придется постараться выстроить речь и доказательства так, чтобы даже без его обоняния, проливающего свет на истину, ты не звучала как посмешище».       — Ренгоку-сан, — голос сделался таким, словно бы она отвечала у доски. — «Сестра рассказала мне уговор…» — хотела добавить она, как вдруг взгляд собеседника сместился за спину.       Кёджиро поднялся на ноги, неожиданно поклонился и изрек приветствие, ярко разлившееся в саду. Только тогда сзади Аня расслышала шаги с неритмичной и тяжелой поступью и обернулась.       — Добрый вечер, — проскрипел немец в годах и с явным намеком недовольства кашлянул в кулак. Трость его третьей ногой уперлась вперед, и он окинул суровым взглядом незваного гостя, а затем и подопечную. — Безмерно благодарен вам за помощь, но позвольте поинтересоваться сегодняшней целью вашего визита в наш дом? Уточню, наша благодарность не несет вседозволенности, к тому же, приглашения для гостей мы не рассылали.       Грубость, по обыкновению приправленная манерностью, читалась неприкрыто и от столь резкого заявления по спине Ани пробежали щиплющие мурашки.       — Я! Я пригласила! — понимая, к чему ведет учитель, неожиданно для самой себя горячо вставила Аня. Сказанное являлось чистой ложью, но промолчать ей не позволили остатки смелости, с огромным трудом набранные для признания в иномирянстве.       Ее внезапный выкрик и столь неожиданное содержание ответа поразили гувернера, на мгновение он опешил, рассерженный блеск вспыхнул в его блеклых зрачках, но все же приняв этот ответ, он продолжил давление на Ренгоку:       — С совсем молодых девушек спрос меньше, эта детская глупость простительна, но вы, молодой человек, действительно взяли на себя безумство согласиться? Вы понимаете, что встреча наедине с мужчиной для незамужней девушки неприемлема?       — Прекрасно понимаю ваше беспокойство! — заверил Кёджиро. — Уверяю, наше общение не несло в себе ничего предосудительного. Я пришел передать письмо и взял обязательства доставить ответ адресату.       — Письмо? — морщины у глаз усилились в прищуре. — Анна, вы с кем-то ведете переписку?       От подобного вопроса Аня почувствовала себя сидящей на углях. Что ответить? Едва ли челюсть двинулась вниз, чтобы попытаться себя оправдать (однако, вряд ли бы что пришло на ум), как ее перебили.       — Прошу меня извинить, — вставил Ренгоку, — но личные письма на то и личные, что порой обязаны остаться в тайне.       — Потому что так считает господин почтальон в театральном костюме?       Воздух наэлектризовался. Наступило напряженное молчание.        «О нет!» — успело пролететь в мыслях Ани перед назревающим конфликтом, но гувернер вдруг обернулся к ученице, внимательно и серьезно вглядываясь своими плоховидящими глазами в ее обеспокоенные блестящие глаза, неожиданно выдохнул, расслабил руку, сжимающую трость и смягчил тон.       — Как вы думаете, господин Ренгоку-сан, какого мне, наблюдать за картиной встречи моей любимой ученицы — доброй и робкой, мягкосердечной юной девушки и эксцентричного мужчины с катаной на поясе? Вы можете говорить мне что угодно, даже предоставить документ, по которому вам положено иметь при себе холодное оружие, — тут он отрицательно закачал головой. — Нет! Что там! Пусть даже за вас поручиться сам император Японии, но я не позволю оставить все как есть. — Его речь была совсем не похожа на его привычные скупые на эмоции фразы. Впервые строгий учитель показался Ане заботливым дедушкой, который всем сердцем тревожился за ее благополучие. — Я признаюсь, что с камнем на сердце позволил вам отдохнуть в нашем доме после долгой дороги и неоценимой помощи, но теперь, будьте любезны, после ужина — ступайте.       После последних слов Аня обеспокоенно обернулась к Кёджиро, но он, на удивление, улыбался и бодро произнес:       — Благодарю вас за искренность, я понимаю и уважаю вашу позицию. Разумеется, как только вернется мой ученик мы тут же уйдем. — «Уйдем? Что значит уйдем?!» — Аня крепко сомкнула губы, когда мечник поклонился и надолго прервал речь. — Пожалуйста, присаживайтесь к нам и лично убедитесь, что вам не о чем беспокоиться.       К ужасу Ани, учитель так и поступил и сел на свободный стул, двумя руками упираясь о трость, выставленную перед собой. Спина старика по обыкновению была прямой, а пристальный взгляд из-под густых, с проседью бровей, следил за каждым движением незваного гостя.       — Аня, ты что-то хотела мне сказать? — без капли стеснения пламенный мечник обратился к ней.       «Хотела…» — ответили мысли, но взгляд упал на колени, светлые брови сдвинулись, задрожали от очередной упущенной возможности что-то изменить. Злость на саму себя, на собственную робость вновь терзала маленькими, жгучими уколами тело.       — Анна? — очевидно, она вновь молчала слишком долго, отчего уже учитель окликнул ее, а после тяжело вздохнул и обратился к гостю. — Хотел обсудить с вами вопрос об автомобиле, думалось, что вы его заберете, но вопреки ожиданиям оставили. Никаких бумаг мы с вами не подписывали, в транспорте не нуждаемся, потому будьте добры или избавить нас него, либо учтите, что выкупать машину намерений не имеем.       Кёджиро широко кивнул.       — Так и есть! Автомобиль я приобрел лично по замечательной идее Миры, не беспокойтесь, никаких задолженностей по нему не имеется и вряд ли он доставит неудобства.       Старик несколько опешил, даже кашлянул, но быстро собрался и уточнил:       — Мирославы?.. Вы его приобрели самостоятельно, на свое имя?       — Совершенно точно! Мира числится в нашем штате в качестве водителя.       Аня глянула на учителя, следя за стремительно изменяющимся выражением его глаз. Кажется, его точно накрыла волна мигрени, а после услышанного количество седых волос на голове увеличилось: уж слишком старательно он подавил широкий вдох и медленно моргнул.       — Управляется с автомобилем? — наконец, с трудом произнес он. — С каких пор, прошу уточнить?       Ренгоку заливисто рассмеялся.       — С очень давних, учитывая ее мастерство.       — Вот как, — процедил гувернер. — Что за штат, в таком случае? Вы заставили ее что-то подписать? Имейте ввиду, мы имеем связи с лучшими юристами, потому не надейтесь обойтись мошенническими схемами…       Вместо ответа бывший столп продемонстрировал документ с небрежной подписью, оставленной рукой Мирославы. Учитель, внимательно и детально изучив текст, не найдя в рабочем контракте ничего предосудительного, несколько расслабился, но подозрительной хватки не убавил. Они обсудили еще несколько щекотливых тем, которые Ренгоку сумел обойти легко, не вызывая к себе ни подозрений, ни дополнительных вопросов. Более того, с каждым его ответом лицо гувернера прояснялось, и он стал кивать некоторым ответам. Особенно после уточнения о том, что автомобиль был куплен без участия банка и более того — необременительно для покупателя.       — Я хотел бы поговорить с ней, — продолжал он о старшей сестре, — если она решит разорвать контракт, то ничего не будет тому препятствовать.       — Вот как, — в очередной раз закивал мужчина в годах, немного помолчал и потом с особенной внимательностью взглянул на собеседника, точно прощупывая что-то. — Мирослава, должно быть, доставила вам не мало других проблем?       — Ни в коем случае! Она замечательный человек, оказавшийся в непростой ситуации. Смелая и добрая девушка, заботящаяся о благополучии близких. К тому же, она очень выручила меня однажды, и я считаю, что в долгу перед ней. — Пока Ренгоку говорил, Аня заметила, что учитель внимательно ловил каждое его слово, что его так интересовало, она не понимала, потому глотала огонь, боясь, что вот-вот может всплыть какая-то лишняя тайна, но, к счастью, Кёджиро отвечал полно, но при том без лишней детальности.       — Рад это слышать, — гувернер едва заметно улыбнулся.       Аня исчезла за диалогом двух мужчин и ушла, по ее ощущениям, на десятый план, дальше самых дальних розовых кустов и даже горячего, никому не нужного чая. Они и дальше беседовали о чем-то своем, иногда даже смеялись, что приводило Аню в шок. Она сидела молча, не зная, радоваться или тревожиться столь внезапным изменениям, лишь конверт в ее руках слегка помялся от влажности ладоней. Иногда она позволяла себе посмотреть на Ренгоку, изучить острый профиль, где черты его лица могли показаться несколько заурядными и в чем-то даже грубоватыми в купе со стройным станом, могучей грудью и широкими плечи, но его уверенное и доброе выражение глаз, окруженных тенью под темными бровями, и ласковое выражение улыбки отвлекали от армейской выправки и позволили даже гувернеру забыть о наличии оружия.       — Так откуда вы, позвольте поинтересоваться?       — Особняк нашего рода находится далеко отсюда.       — Особняк рода? Как любопытно, — продолжали они, как в сад вошли две фигуры.       Сестра вернулась вместе с Танджиро и до того, как они ступили на участок, Ренгоку успел обернуться, улыбнуться шире и поприветствовать друзей. Аня же вместо того, чтобы проследить за его взглядом, смотрела на учителя, продолжавшего внимательно наблюдать за Кёджиро, который встал и направился в сторону ворот, сперва, разумеется, коротко поклонившись хозяевам дома.       — Анна, как считаете, молодому человеку можно довериться?       — А? — не ожидавшая к себе внимания девочка дернулась. — Д-да. Можно. Точно можно!       Гувернер внимательно следил за мужской спиной в белом плаще, слегка улыбнулся, когда до них донесся веселый голос Миры:       — Завтра пойдем на фестиваль, понятно? — она широко развела руки, повесив зонтик на запястье.       — Не имею ничего против! — отвечал Кёджиро.       — Танджиро мне такое место показал, полный восторг! Ты обязан это видеть!       — Уже интересно!       — Ренгоку-сан, вы наверняка видели уже это, — вмешался Камадо, — это были гортензии в воде у храма.       Они говорили легко и непринужденно, в то время как Аня не осмеливалась даже встать со стола. Маленькие пальчики сжали письмо, а зелень глаз скрылась за опущенными ресницами.       — Анна, как считаете, мой подарок для Мирославы был уместен?       — Какой подарок?       — Я выделил собственное жалованье на дамский косметический набор, но, прошу вас, давайте оставим это в секрете.

***

      Закатное солнце уходило за горизонт, окрасив легкие облачка в розово-лиловый. В неясном дальнем свете уходящего дня, в теплом запахе приходящего вечера была разлита тянущая сердце, неясная печаль, возникающая только в летние вечера. В далеке одиноко стояли две фигуры, наблюдавшие за развернувшейся картиной в летнем саду.       — Так о ней вы мне говорили, моя милая?       — Да, о ней! Можно, мне подойти и все рассказать им? Можно, с вашего позволения?       — Нет-нет-нет, — зацокал мужской голос. — Говорить сейчас — непозволительно рано, дождемся момента, когда возможности отказаться не представиться.       — Такая возможность предоставится? Вы думаете?       — Ох, милая моя, я в этом уверен! Ну же, пойдемте, не будем больше здесь тратить времени.       — Разумеется.       Последний солнечный луч скрылся за горизонтом. Двое исчезли, растворившись в мановение ока.