Трутница

      Вечером, когда стемнело, все разошлись. Проходя мимо спальни Ани я заметила, что та лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку и отчаянно барабанила ногами по матрацу. Она уже успела переодеться в ночное платье, но еще не уложенные на грядущий день волосы рассыпались по белоснежной наволочке. На краткий, невесомый миг в груди мелькнула зависть к ее роскошным локонам, отливающим золотом даже в полутьме ночной лампы. Моя новая прическа почти развалилась, волосы топорщились во все стороны, благо хоть густой слой пудры остался верен, скрыл и веснушки, и тень на тонких веках.       — Вы сегодня прекрасно выглядите, — сказал мне Танджиро после ужина.       В тот момент я собирала грязные тарелки со стола и прекратила бряцание фарфоровой посудой, обратившись к нему и, задержав взгляд чуть дольше, чем стоило бы.       — Только сегодня? — намерено прицепившись к незначительному огреху, наиграно покачала головой я.       — Н-нет! — осознание ошибки вынудило юного истребителя моментально стушеваться и смущенно запнуться на полуслове. — Нет! Я хотел сказать, что сегодня вы особенно хороши, но и… и до этого тоже! Я просто…       — Спасибо, — я мягко и светло улыбнулась, прекращая его попытки исправиться и добавила то, что обычно предпочитала оставлять невысказанным. — Мне очень приятно такое слышать. — Не смотря на всю простоту последних слов, дались они с неким напряжением, я даже выронила ложку, та со стеклянным грохотом зазвенела на тарелке. — Ты, кстати, уже второй раз за вечер мне это говоришь, — скрывая мягкое смущение рассмеялась я и замолчала, набираясь с силами для главных слов.       — Правда?!       — Правда, — коротко подтвердила я, желая не спасовать в последний момент. — И… Танджиро, я хотела… хотела извиниться перед тобой. Прости меня за сегодня.       Произнести это вслух оказалось еще сложнее, чем представлялось. Обычно, я довольствовалась признанием вины лишь в мыслях, так же мысленно извинялась и жила с чувством выполненного долга.       — Извинить? Вам не за что просить у меня прощения, — Камадо улыбнулся так, что мне совсем сделалось не по себе. — Я вовсе не держу на вас обиду или что-то вроде того.       Я не нашлась с ответом, растерявшись от подобных слов, а может и просто не успела с ответом: Танджиро хотел было присоединиться с помощью в уборке, но в столовую влетела няня и началась потасовка вежливостью, мол не должно гостям таким заниматься и прочее, что услышал бы каждый окажись у мало-мальски уважающих себя хозяев.       День завершился приятно, на удивление оттаял и гувернер, когда он неожиданно спросил Ренгоку о его ручном вороне. «Восхитительная птица!» — просиял он моноклем, глядя как крупный ворон в точности выполняет поручения хозяина.       — Поистине прекрасные и мудрые создания. Ваш, должно быть стар, если знает столько команд?       — Это ворон моего отца, — широко кивнул Кёджиро.       — Изумительно! Ваш отец сам его воспитал?       — Отчасти. Думаю, он достался ему еще молодой и неопытной птицей.       — Как интересно. Чем же занимается ваш отец?       — Прежде отец занимал высокопоставленную должность на службе, но в сейчас в отставке по состоянию здоровья, — кажется, что-то подобное, с привычной улыбкой на лице ответил Кё, тот диалог я слышала лишь краем уха.       Впрочем, можно ли было удивляться тому, что к концу дня такой человек как Кёджиро заслужил к себе расположение? Он действительно был странным и непонятным на первый взгляд, но обладал особенным талантом располагать к себе. Потому не пробивной и закостенелый в собственных видениях учитель-немец, пусть и не с первой встречи, но поддался обаянию бывшего столпа. К тому же ответы Ренгоку, на порой едкие вопросы, устроили придирчивого старика. Например, Кёджиро и бровью не повел, когда его спросили о том, где он оставил один глаз.       — Травма произошла в поезде.       — В поезде, который сошел с рельс?       — Именно так.       — Вы, говорили, что там и познакомились с Мирославой, все верно?       — Совершенно верно.       — Как же так вышло, что ваше общение продолжилось?       — Она получила ранения гораздо серьезнее моих, потому я принял решение доставить ее в лучшую, на мой взгляд, больницу. После же решил помочь потерявшей память девушке в чужой стране добраться до дома.       — Наверно от шока и снотворных лекарств я позабыла наш адрес, — для правдоподобности добавила я, хотя, никто не нуждался в данном дополнении.       — Благородно с вашей стороны. — Не обращая на мои вставки внимания, продолжил гувернер. — С чего же Мирослава удостоилась такой чести, а не другой случайный пассажир или пассажирка?       «Логичный вопрос», — промелькнуло в моей голове. — «Не скажет же он, что я знала кусочек информации о демонах! Нет?!».       — Мы оказались попутчиками, разговорились и сдружились за время поездки, — Ренгоку глянул на меня, очень коротко, но сигнал я уловила.       — Все так и было, — важно кивнула я.       — К тому же, — продолжил бывший столп. — Травма была крайне серьезная, я не рассчитывал, что обычная больница справиться, потому принял решение отвести ее к лучшему врачу, которого знаю.       «Чего? Это был он? Я думала, что Ояката-сама велел присматривать за мной. С другой стороны, никто кроме Ренгоку не мог тогда помочь, ведь глава организации знать не знал о моем существовании», — я надеялась, что тема лечения в доме бабочки на сим подойдет к концу.       — Крайне серьезная? — старик от удивления и интереса даже слегка вытянул шею и нахмурил брови.       — Крайне. Глубокая рана насквозь, разорвана крупная часть легкого и занесена инфекция. — После этих слов Ренгоку я напряглась, поймав на себе пронзительные взгляды Ани и ее учителя.       — Ты не говорила мне об этом! — сестра, доселе лишь внимающая разговор, вскочила, уронив тканевую салфетку с колен.       — Насквозь?! — присоединился ее учитель, хватаясь за морщинистые виски большим и указательным пальцем. — Мирослава, от врача, нанятого мною, вы это также умолчали, рассказав лишь об утерянных пальцах. Для чего, позвольте понять?!       — Да все в порядке, — неловко пожала плечами я. — Я же жива, здорова, зачем мне вас тревожить лишний раз?       Повисло некоторое молчание, нарушаемое шуршанием со стороны старика. Он достал носовой платок и коротким движением утер то ли пот с лица, то ли смахнул вечерний зной, или — мне почудилось? — слезы. Некоторое время он тяжелым взглядом сверлил точку на столе, а после обратился к Ренгоку:       — Вы спасли ей жизнь, как мне вас благодарить?       Кёджиро рассмеялся.       — Нет, я не спас ее жизнь. Если говорить об этом, то благодарность следует выражать Шинобу-сан — человеку, спасшему не один десяток жизней. Моя заслуга лишь в том, что я уговорил ее принять внеочередного пациента.       Удивительно ли, что после подобных бесед учитель позволил Ане отправиться на завтрашний фестиваль.       — Так и быть, Анна, думаю, своим трудом и стараниями вы заслужили право на отдых. — Гувернер улыбнулся, как Дед Мороз с поздравительной открытки и тут же нахмурился. — Исключительно под присмотром старших, — глядя внимательно, исподлобья на то на меня, то на гостя в белом плаще, кивал он. — Господин Ренгоку-сан, на вас я возлагаю особенное доверие.       Не видя ни малейшего подвоха, я просияла, роняя обещания, что тоже всенепременно обязуюсь следить за сестрой. Да и я знала, что если бы позволения мы не получили, то утащила бы сестру на праздник без всякого спроса. Однако признаю, с устным разрешением куда проще. Ведь так?       — Мирослава, ваши слова я непременно учту, но добавлю, что за вами не мешало бы следить в отдельности, — добродушно кашлянул в кулак старик.       Добрые картины еще стояли перед глазами, унеся меня из коридора второго этажа в совсем свежие, еще горячие воспоминания. Но неожиданно сестра глухо запищала в подушку. Я нечаянно дернулась, паркет подо мной скрипнул и ее внимание переместилось к порогу.       — Чего тебе?! — выпалила Аня, полная смущения, точно пойманный у сметаны кот. Лицо пылало алым до кончиков ушей, растрепанные волосы липли на плечи, лоб и лицо, и ей пришлось дыхнуть нижней губой, дабы как-то освободить кожу от щекочущих прядей.       Я лукаво улыбнулась одним уголком рта и многозначительно повела пару раз бровями. Уж я-то знала, что в целом мире не найдется девчонки, что хоть раз в жизни не адресовала смущенный восторг кровати.       — Сейчас пар из ушей полезет, — сказала я ей.       — Ты на что намекаешь?       — Ну как на что? «Какой умный ворон! Он действительно понимает человеческую речь?», — спародировала я ее голос. — Можно подумать, ты не знала, что у охотников вороны говорящие.       — Про ворона учитель начал, он спросил, я просто поддержала тему! — перебила она горячо. — Я рада тому, что завтра мы пойдем на фестиваль. Знала бы ты, как я об этом всегда мечтала!       — Ну ладно, — легко согласилась я и махнула рукой, прекрасно понимая, что за радостью от праздника в ней таиться восторженный интерес встречи. К тому же хотелось спать. — Доброй ночи.       Утро настало скоро. В ту ночь я спала спокойно и проснулась от того, что сестра плюхнулась ко мне на кровать и начала активно толкать в бок. Она даже не успела привести себя в порядок и крупные бигуди врезались мне в щеки и висок, чесали и царапали тонкую кожу лица.       — Вставай! Вставай, Мира! Хватит спать, уже семь утра, пойдем в универмаг!       — Универмаг?..       — Да, торговый пассаж!       — Пассаж?.. Что? Какой пассаж, — пытаясь спрятаться от рук сестры я перевернулась на другой бок. — Зачем?       — Купить юкаты, конечно же!       — О… не-е-ет… — прокряхтела я, вспоминая гостиничные халаты. — Только не это… Я пойду в обычном платье, никаких юкат.       В знак протеста лебяжья подушка подо мной подверглась стаскиванию.       — Я говорю, что пойду в обычном платье! — схватившись за угол наволочки, сопротивлялась я.       — Но так нельзя! На фестиваль нужно идти обязательно в юкатах!       — Что это еще за правило такое тупое?!       — Так положено!       — Ну ты и иди в юкате, я не пойду. Это неудобно и глупо смотрится.       — Мира, ну пожалуйста!       — Нет!       — Без тебя мне будет стыдно появляться в таком. А я так мечтала хоть раз в жизни побывать на настоящем японском фестивале… Разве тебе сложно?       Чувство вины за вчерашнее и умоляющий тон сработали в прекрасном дуете, закатив глаза, я дала неохотное согласие.       Торговое сердце города, как и главная транспортная артерия, располагались вдоль моря. Дорога до прекрасного пассажа была устлана рынком, полного лавок, и кипела снующий людом. Особенно тесниться приходилось в начале торгового переулка, где предлагали рис, овощи и самое главное — рыбу. Часть рынка была отдана под свежий улов. Креветки, моллюски, перевязанные веревками крабы и прочая живность болтались в квадратных тазах, залитых морской водой. Отовсюду доносились запахи пищи и крики торгашей, расхваливающих свой товар. Где-то, подвешенными за хвост висели огромные туши тунцов, а рядом — народ, торгующийся за лучший кусок. Какие-то пестрые флаги висели над головой, бумажные макеты в виде осьминогов, суши и прочих яркостей и иероглифов, рябящих в глазах. Количество покупателей по утру превышало все мыслимые пределы, женщины с детьми, повязанными широким лоскутом ткани на спину, закупались лишь на день вперед, не имея возможности хранить продукты в жару.       — Холодильник воистину великое изобретение человечества, — отдышавшись после толкотни процедила я сквозь зубы. — Скорее бы его уже изобрели…       Я планировала быстро выбрать первую попавшуюся шмотку, расплатиться деньгами, выданными вчера Ренгоку. За недолгую службу в рядах истребителей демонов я получила заслуженное жалование. Стоило вчера пламенному мечнику заговорить о вопросе моей работы, я активно закивала в знак желания разорвать все договоренности. Кёджиро моему рвению уйти совсем не удивился, но попросил подумать еще немного до момента, когда я смогу подписать документы.       — Не могу сосчитать! — высыпав на ладонь пригоршню монет взвыла я. Большая часть денег не обозначалась цифрами, только иероглифами и оттиском хризантемы на оборотной стороне.       — Здесь одиннадцать йен и семьдесят пять сен, — Аня ловко перебрала мелочь.       «Знать бы, много это или мало», — возвращая монеты в тканевый мешочек пожала я плечами. — «Звучит скудно, но наверно достаточно, если учесть, что здесь месячная оплата».       Иных свободных средств я не имела: любую покупку пришлось бы обговаривать с гувернером, чего искренне хотелось избежать, особенно после сегодняшнего утра. Внутренний протест свербел в груди стоило вспомнить о положении бесправного иждивенца в семье.       — Жизнь ваша сложится не лучшим образом, если вы не успеете выйти замуж раньше сестры, — завтрак был бы неполноценным, без очередных, свалившихся из воздуха претензий. Учитель Ани был профессионалом в своем деле и в последнее время превращал каждый прием пищи в пытку. Другое время, к счастью, мы не виделись, он был занят обучением сестры и каждый завтрак, обед или ужин отрывался за упущенный день.       — Еще что? — без энтузиазма ответила я, проводив взглядом Аню, сославшуюся на какое-то неотложное дело, что нужно закончить до похода в магазин. Я пожалела, что решила положить на тарелку еще один блинчик, а не закончила трапезу вместе с ней.       — Возраст ваш уже перешагнул планку востребованного, да и наследством выделиться не получится. Добавим сюда ваш дурной нрав, нежелание учиться и отсутствие элементарных манер, которыми вы себе во вред брезгуете, — взгляд из-под седых бровей скользнул на мою вилку, неряшливо водящей по тарелке блин, что размазывал варенье. — Вы, конечно, отчаянно не желали перебираться в Японию, но язык…       «Как и в другой мир попадать не желала», — огрызнулись мысли, пока старик высказывал очередное очень важное мнение. Я старалась не вслушиваться в его речь, но это было практически невозможно, мы были одни во всей столовой и даже злонамеренное бряцанье столовыми приборами не заглушало сварливых наставлений.       — Да плевать, — ответила я и откусила большой кусок, когда тот наконец-то закончил. Прежде я не позволяла себе подобных высказываний, но сегодня отчего-то ощутила свободу.       — Плевать? Как же вы жить собираетесь?       Вариант: «Так же, как до этого», сработал крайне скверно и на меня, как цунами, обрушилась нехилая тирада о том, что мир не так прост (словно я того не знала!), что будущее мое туманно (тоже «новость»), что нахожусь не в хлеву и с набитым ртом при большом желании смогу поговорить в загоне у свиней. Сперва я даже ухмыльнулась этим словам, подумав, что десятки раз обедала в компании с Иноске, но мою пренебрежительную насмешку снесли под корень:       — А у вас, я вижу, улыбка на лице сияет исключительно при упоминании вам подобных. Должно быть, ваш отчим, и мать ваша правы во всем на счет вас… — изменившийся тон его голоса пробрал меня, а упоминание родителей задело больную мозоль.       — Да плевать! — повторила я громче, разгоряченная внезапным уколом в сердце. Меня саму поразила резкость, с которой я выбросила эти слова и, наверно, совесть не позволила бы мне продолжать перепалку, не услышь я следующее.       — У вас, кажется, в очередной раз иссяк словарный запас? Что ж… не удивительно при вашей нелюбви к чтению и языкам. Очевидно, что с детства с вами не занимались, как вы выражаетесь «плевать» на вас хотели. — Я не знала наверняка какого мнения обо мне придерживались родители этого мира, но догадаться об их отношении после лишения наследства было не трудно. — Всякий раз поражаюсь вашему скудоумию и неспособности понимать очевидные вещи: я пекусь о вашем будущем и желаю исключительно блага для вас и вашей сестры.       — Если вы считаете великим и достойным делом каждый божий день ворчать о моих недостатках, то уж точно не вам, старику, доживающему свой жалкий век, учить меня.       — А кому же? — пропустив нападку в сторону возраста, продолжил гувернер. — Не буду нравоучать вас я, то вы совершенно точно закончите плохо. Что вы вообще умеете? Скажите мне?       — Прекрасно вожу автомобиль, — я до скрипа стиснула зубы, пытаясь ответить, как можно более сдержаннее.       — Изумительно занятие для леди, — едкая ироний пропитала мужской голос.       — Да уж точно изумительнее, чем жить в ожидании «удачной партии».       — И сколько вы сможете заработать себе на жизнь столь великолепным занятием, позвольте поинтересоваться?       — Достаточно для самой себя, — обида обжигала, но я все еще держалась, сохраняя подобие спокойствия всеми силами напрягая щеки и лоб.       — Крайне любопытно, вот только женщину никогда не возьмут в водители официально, на бумаге, если хотите.       — Уже взяли, — процедила я.       — Кто? Господин Ренгоку? Заверяю вас, исключительно из жалости. Умение управляться с автомобилем женщиной воспринимается миром не более, чем вычурное увлечение, очередная дурость. Самое надежное — удачный брак, искренне советую вам присмотреться…       — Да ты, старик, сам живешь в сказочном мирке с радужными пони, если думаешь, что умение держать правильно вилку что-то решает, — я перебила резко, почти выкрикнула, сплюнула последние слова, брезгливо скривив нижнюю часть лица. Улучив момент удивленного молчания, наконец-то сумев как-то прервать бесконечные стариковские речи, я продолжила. — Каждый день я молча терплю, выливаемый словесный понос, и удивляешься, почему мне не хочется жить по указке какого-то полоумного дедка, видящего единственное счастье для женщины в виде женитьбы?!       — Замужества…       — Да плевать! Плевать!       — А мне вот не плевать на вашу судьбу, — сохраняя мнимое спокойствие отвечал гувернер и продолжил незаконченную фразу. — Так вот, я искренне советую вам присмотреться к господину Ренгоку.       — Чего?! — от услышанного изнутри неприятно передернуло и я, будь во рту чай, клянусь, выплюнула бы его на белоснежную скатерть. Но чай я давно допила и потому могла лишь брезгливо поморщиться. — Ни за что на свете.       — Почему же?       — Потому же!       Старик вздохнул.       — Мирослава, поймите, варианта прекраснее для вас не представиться. Вы не в том возрасте и не в том положении, чтобы выбирать. К тому же, думается мне, вы ему не безразличны.       Я онемела.       «Я и Кёджиро? Нет. Мне и представить такое трудно», — сперва промелькнуло в голове, а сразу после — страх, что Аня услышит наш диалог. Я напрягла слух, и только поняв, что сестра совершенно точно на втором этаже, едва ли расслабилась, как меня, от каких-то неясных представлений, охватило… омерзение? Да, кажется именно оно, то чувство, что поднимается тягучей волной из-под ложечки и давит изнутри на горло, заставляя дышать чаще. Я вспомнила страшную ночь в постоялом доме, демона, кровь, весь пережитый страх и молящий, тревожный, полный виноватой преданности, какой-то собачий взгляд Ренгоку. Какой-то мимолетный испуг, какое-то темное, раздражающее предчувствие на мгновение шевельнулось в душе.       — С чего вы взяли? — сухо спросила я, в душе горячо и жадно отвергая малейшую возможность романтической связи. Уж я-то совершенно точно знала, что за все время не имелось ни малейшего намека на подобную чушь.       — Мало того, что молодой человек спас вас от верной гибели и согласился пересечь пол страны на пути к вашему дому, так еще и весь вечер не отводил от вас взгляда. Неужели, вы не заметили?       «Заметила? Конечно, было пару раз, с такими-то допросами, что ты, старик, устроил вчера… Что же о благородной помощи, так все неспроста: демоны, старик, демоны. Информацию о них так просто не отыщешь», — каждое слово смаковалось в голове, пока я неожиданно не расхохоталась истерично и притворно, а позже, тяжелый смех перешел в сильный кашель.       — Я уж как-нибудь сама разберусь, — сипловато ответила я, отдышавшись. — Вы мне главное больше подобной дряни не говорите, чуть не вырвало.       В столовой повисла напряженная тишина, пока не заговорил гувернер, его нравоучительный тон сменился глубоким сожалением.       — Разве требуют от вас чего-то, чего не способен делать человек, обеспеченный всем: вниманием и заботой, здоровьем и богатством, домом и возможностями? Для вас заняться прической перед грядущим днем сродни проклятию, банальная вежливость — непостижимое знание, а умение благодарить судьбу и вовсе невозможное действо. Любое давление, что стремиться сделать вас лучше, вы воспринимаете, как наказание. — Пожилой немец поднялся со стула и перед тем, как уйти добавил. — Но наказываете вы только себя сами. Вы можете бесконечно барахтаться в собственных взглядах, но мир не готов для принятия свободных женщин. Если желаете влачить жизнь приживалки, мне ли вам мешать?       Ругань чаек подле универмага напомнила об отравленном утре. Недовольство на лице моем усилилось, впрочем, Аня тоже не отличалась настроением и молчала. Сестренка после завтрака как-то резко утихла, ушла в себя, и свежая радость от предстоящего фестиваля испарилась вместе с рассветной росой. Она выглядела уставшей и задумчивой куколкой, вывалившейся из подарочной коробки, а не девчонкой, ожидающей исполнения мечты. Не знаю, что произошло, быть может, она была расстроена подслушанной перепалкой, или просто смущена рынком и обилием народа, но я не намеревалась входить в ее положение и играть в молчанку:       — Аня, кто такие приживалки?       — А… это, как сказать, — она едва дернулась, выплыв из омута раздумий, даже не заметив, что ее толкнули в плечо проходящие мимо. — Одинокие женщины, которые живут на птичьих правах за счет семьи, приютившей ее у себя.       — М, ясно, — скупо кивнула я.       Неохотный ответ отбил желание как-то развивать диалог, и я только заметив вход в пассаж, поспешила к широкому проходу-галереи с остекленным перекрытием. Европейская постройка на фоне традиционного рынка блистала в лучах солнечного света и влекла к себе посетителей. Внутри людей оказалось гораздо меньше и куда более высокого достатка. Об этом свидетельствовала дороговизна их одежд и наполнение магазинов, размещенных ярусами вдоль прохода. Универмаг чем-то напоминал привычный торговый центр, здесь продавали духи за стеклянными витринами, косметику и украшения, изысканный шоколад ручной работы и многое другое. Проходя мимо, я не могла не полюбопытствовать наполнением полок и любовалась блеском филигранных баночек и бутылечков с распылительными помпами.       — Аня! Смотри, у меня такая же пудра, — воскликнула я, тыча пальцем в стекло.       «Восемнадцать йен…», — обратила я внимание на ценник и опешила.       — Здорово, — сестра едва улыбнулась, бросив короткий взгляд на бархатную подушечку с лежащим на ней товаром. К удивлению, ее ничуть не волновал ассортимент и кажется, до нашей встречи она успела побывать здесь тысячу раз. Солнечный свет со стеклянной крыши ослепительно отражался на белоснежном кружеве ее платья и при коротком взгляде на нее я щурилась, то ли от белизны ее образа, то ли от мыслей, что мой скудный набор косметики стоит, как год работы на истребителей.       На второй этаж мы поднялись на эскалаторе, чему я была искренне поражена, впрочем, успокоилась к концу движущейся лестницы: надо полагать, коль автомобили и трамваи вовсю входу, то и эскалаторы, стало быть, не в новинку. Большая часть этого этажа была отдана женской одежде, а точнее — тканям под кимоно, бережно развешанных на специальные держатели. Разнообразие красок и орнаментов поражало мою скудную фантазию, и всякий раз останавливаясь у каждой лавки, я распахивала глаза у шелка с журавлями. Прекрасных птиц изображали то летящими в небесах, то танцующих в пруду и среди всего обилия узоров привлекали меня именно они. Разглядывая очередное полотно, я вдруг вспомнила о Мицури, штопающую одежду далеким вечером и ее слова о том, что каждая девушка обязана уметь шить себе одежду.       «Как она интересно? Написать бы ей письмо… попросить Аню? Впрочем, у меня все равно нет личного ворона для отправки, а почтой без адреса воспользоваться не получится», — мысленно вздохнула я, решив обязательно расспросить Танджиро о делах Зеницу с Иноске, а у Ренгоку узнать о Мицури. Идея об этом взбодрила и поселила в душе ожидание вечера.       У магазинчиков с готовыми платьями посетителей оказалось заметно больше, впрочем, по сравнению с рынком это вернее было бы назвать безлюдьем.       — Сегодня Танабата — крупный праздник, все готовятся к фестивалю, — заметив удивление пояснила Аня.       — Допустим. А ты… уверена, что стоит покупать юкаты? — я скептически вскинула бровь, глядя на исключительно японский контингент покупателей.       — Уверена… — нетвердо шепнула сестра, сжав сильнее ручку сумочки.       Выбирали мы долго, вернее, выбирала Аня, я же с некоторой неохотой щупала краешки рукавов, теряясь в расцветках. Продавец все намеревался порекомендовать каждой из нас современные орнаменты из геометрических узоров: полос, ромбов, квадратов, но мы, неискушенные модой Тайсе, цеплялись взглядами за печатные на полотне цветы, фейерверки, облака и листья клена. Аня, спустя первые несмелые десять минут выборов, открылась приветливому персоналу и стала отбраковывать все, что ей предлагали.       — Но тебе очень идет! — возразила я, когда ей к лицу сперва поднесли юкату природного, приглушенного зеленого оттенка с вьюнком. Вкус у продавца был отменный, наметанный глаз с ходу определял идеальный вариант.       — Простите, но, на мой взгляд цвет скучноват, есть что-то другое?       — Но тебе так красиво подчеркивало глаза, — все еще попыталась добавить я, однако, Аня отрицательно закивала.       — А с сакурой? Это же самое японское, что можно придумать!       — Нет, банально.       — Черт, но журавли! Они же просто офигенные!       — Журавли — скорее символ новобрачных, тоже нет.       — Новобрачных? Мда, а я думала на них остановиться. О! А это как тебе? — вытянувшись во весь рост и протянув руку к самой верхней полке с желтым оттенкам.       — Не люблю желтый…       Спустя полчаса мытарств неожиданно продавец выудил из стопки розовую юкату с гроздьями фиолетовых цветов, Аня неожиданно кивнула и попросила позволения примерить ее.       — Розовая? Ты уверена? — я прислонилась к стене, разглядывая новый наряд. Цветочный принт бесспорно был красив, но цвет фона — романтичный, через чур сладкий и как мне, подходящий разве что младшеклассникам на утреннике. — Тебя больше украшал зеленый оттенок, может, сравнишь с ним еще разок?       — Думаешь? Но мне так нравится узор, здесь же глицинии.       «Глициния? Только поэтому? Что в ней такого?» — я удивилась ее выбору, но спорить не стала. В конце концов, пусть покупает, что хочет.       — У нас имеется подходящее украшение, — продавец вежливо поклонился и продемонстрировал палочку для волос с искусственным свисающим цветком. Ее помогли заколоть, попутно выражая восхищение необыкновенным оттенком прядей с оттенками «холодного льна и осенних листьев». — Какой выбор сделаете вы? — чуть позже обратились ко мне.       Я слегка растерялась, не зная, как поступить, здесь, в дорогущей торговой галерее цены не вписывались в имеемый бюджет. Промедление консультанты приняли за сомнение и предложили темно-синюю юкату с простым геометрическим узором, не броскую и достаточно европейскую, насколько это можно было говорить о японской одежде.       — Примерите?       — Нет, я думаю, оно мне подойдет, все равно размер универсальный… Сколько стоит?       — Двенадцать йен.       — Двенадцать? — уточнила Аня, разглядывающая украшения на стенде. — Тогда с нас двоих тридцать две?       Она же и расплатилась, не спросив у меня ничего. В тот момент, когда деньги легли из рук Ани, в сухие ладони девушки, я почувствовала себя выбитой из колеи, одномоментно пристыженной и уязвленной, хотя никто вокруг не желал мне ни зла, ни унижений.       — Благодарим за покупку, — без конца раскланиваясь благодарили нас. Хозяйка магазина, вместе с помощницей, снова и снова повторяли эти движения, пока мы пятились к выходу.       — Вам спасибо, — отвечала Аня, так же кланяясь в ответ.       А я, до конца не понимая от чего, ожесточилась надоедливой привычке японцев простую, формальную благодарность превращать в показное шоу недовольно, громко цокнула и молча развернулась.       — Все в порядке? — обеспокоенная Аня засеменила рядом.       — В порядке. Просто слишком жарко, душно. Ненавижу лето.       — Может быть, перекусим?       — Не хочу.       — Тогда, может, прогуляемся в парке?       — Нет. Я же говорю: жарко.       — Я хотела с тобой поговорить кое о чем…       — У нас нет времени. Поехали скорее домой, пока ты на свои занятия не опоздала.       Придя домой, я кинула на полку мешочек со скудным заработком и задержала взгляд на темном тряпичном шнурке. Одиннадцать йен и семьдесят пять сен скрывались за неброской тканью.       «Да и плевать», — пронеслось в голове, прежде чем я спустилась к обеду, заранее ожидающего нас на столе.

***

      — Ты долго еще будешь возиться?       Собраться Мире было легко, ей никогда не требовалось тратить время для красоты. Она и сейчас не заморачивалась: собрала волосы в маленький хвост, даже не сменила привычный жемчуг в ушах на поярче и теперь стояла в дверном проеме, нетерпеливо упершись плечом о косяк. Правую икру сестра почесала левой пяткой и зевнула, демонстрируя усталость от ожидания. Для законченного образа шпаны ей не хватало разве что жвачки во рту или соломинки, перекатывающейся от одного уголка рта к другому.       — С-сейфас, я уже пофти все, — промычала Аня, плотно сжимая губами шпильку.       Гребень то и дело норовил застрять на половине длинны волос, отказываясь продвигаться дальше. Собрать простой пучок, как на зло, оказалось проблемой именно перед выходом.       — Ладно, жду тебя в гостиной.       Прядь у самого основания шеи не подходила по длине к остальным, вновь и вновь выпадая из общей конструкции. Злосчастный клок волос был небрежно выстрижен почти до основания канцелярскими ножницами незадолго до мистического перемещения в другой мир. Почему последствия огромной жвачки, налепленной одноклассниками, преследуют ее и здесь? Разве не попала она в тело точно такой же Ани, но из знатных кровей? Ей же точно никто не клеил жвачку в волосы, совершенно точно такого здесь произойти не могло! Или и в этой вселенной произошел казус, только уже от какой-нибудь попытки завить волосы раскаленными щипцами? Ах, если бы тогда жвачку налепили на кончики волос, было бы не так обидно, а выстригать у затылка жирный, плотно налепленный липкий ком, лишаясь чуть ли не четверти густоты было больно даже физически. Луковицы с треском выскакивали, волосы лопались у ушей, а гогот вокруг едва ли помогал сдерживать слезы. Хорошо, что дотерпеть удалось до окончания уроков и потом, на пути домой, выплеснуть обиду в носовой платок.       «Не надо было тебе тогда распускать волосы», — взгляд скользнул по туалетному столику и несмело поднялся на отражение, из-за шеи, не смотря на старания, вновь выглянул неровный срез. — «Только издевки и получила».       — Народ! Вы только гляньте, как Анюточка нарядилась! — раздался в памяти нехороший и злой выкрик, стоило ей зайти в класс. — Ты что, наконец-то в зеркало посмотреться решила?       Аня медленно выдохнула разгоряченный горьким воспоминанием воздух. Идея нарядиться в юкаты сейчас не казалась такой хорошей. Так же, как и относительно недавняя ее идея прийти в платье и кудрях в последний учебный день перед зимними каникулами. В голову и теперь лезли абсурдные мысли, мол, как увидят в юкате, так и начнут смеяться, а если не поднимут на смех, то обязательно спросят, особенно Мира, для кого это она так постаралась, а Аня в панике не найдется с ответом на подобный вопрос. Разум, конечно, понимал, что этого не должно случиться, но привычное для школьных будней ожидание насмешек теснило изнутри, рождая порывы переодеться во что-то привычное.       — Мам, можно мне в другую школу? — поинтересовалась в тот злополучный день Аня, конечно, утаив произошедшее.       — Ну вот, началось… — по первым нотам голоса стало ясно, что она не в духе и зря она затеяла беседу. Кажется, совсем недавно мама разговаривала по телефону где ей сообщили, что Мира ушла с очередной работы, не продержавшись и месяца. -Доросла? Голосок прорезался? Теперь ты будешь свой характер мне показывать?       — Просто, у меня друзей здесь нет… — негромко добавила Аня, заранее зная обреченность данной темы.       — Так заводи знакомства! Дома ты очень даже голосистая, запишись на какой-нибудь кружок и знакомься.       — На какой еще «кружок»?! У меня нет свободного времени…       — На компьютер время всегда находишь, значит и на полезное занятие время найдется. Глаза уже совсем посадила со своим компьютером, очки постоянно разбиваешь, сколько уже денег на них потратили.       «За компьютером я сижу только вечером, когда все закрыто… и очки разбиваю не я», — хотелось ответить тогда Ане, но она промолчала. Все равно толка не будет, да и ком к горлу от обиды подошел такой, что и слова произнести не удастся.       Воспоминания перенесли ее из красивой спальни в родной дом, но вернул обратно все тот же клок волос. Очередная попытка соорудить объемную гульку пошла крахом. Аня глубоко выдохнула, как вдруг из открытой форточки раздался шум скрипучей двери калитки. Уже пришли. Ахнув и в попыхах, небрежно приструнив выбившийся клок, Аня проткнула пучок палочкой и потрясла головой, убедившись в надежном его положении.       — Сойдет… — прошептала она, в последний раз взглянув на отражение, понимая всю бессмысленность наивной затеи стать красивее, чем она есть. Все равно ее уровень — это часы, нет, вечера, проведенные у зеркала в надежде, что локон после бигудей ляжет как надо, и что корсет окажется достаточно крепко затянут для платья. Воздух из оконной створки разлила жгучим запахом ожидания, какой-то тайной печалью, больно щемящей сердце. Нужно скорее спускаться, вот только она встала, как вкопанная у выхода из спальни и поглядела на свои белоснежные носочки в новеньких деревянных сандалиях.       «Что же делать? Как быть?», — в сотый раз за день пронесся в голове вопрос.       Если бы она только могла с кем-то поговорить!..       Но разве кто поймет ее сомнения?       Кагая Убуяшики отправил ей личное письмо, причем не почтой и не вороном, а велел его вручить лично через столпа пламени. Почему он так поступил? Был уверен в том, что Ренгоку непременно окажется в доме русской знати? А ведь ему, как оказалось, был известен ее адрес особняка с самого начала, не составляла труда установить связь раньше. Глава организации так и написал:       «Я знал где Вы находитесь с самого начала, еще до того, как Мирослава пришла в себя». — Потом, спустя несколько абзацев, Ояката-сама пояснил причину. — «До меня дошли письма, так бережно составленные Вами и отправленные в дома под гербом глицинии, а потому я не имел сомнений в правдивости слов вашей старшей сестры». — Ему все было известно, но никому не сообщил об этом? Почему? Чего он ждал? — «К тому же поступившие сведения с того злополучного дня на поезде «Бесконечный» подтвердились всеми моими источниками. Я отыскал и свидетелей, видевших и слышавших ваши слова на перроне и могу сделать вывод, что Вы и ваша семья безусловно так или иначе связаны с угрозой, подстерегающей ни в чем неповинных жителей Японии». — После этих строк непонимание Ани переросло в легкое волнение. Кагая Убуяшики не говорил ни о чем прямо, выражался мягко и плавно, как талый ручей, обтекавший острые скалы, но чувствовалось в его строках что-то, от чего становилось не по себе. Закончил он длинный текст следующим: «Вы, уважаемая Анна, действительно осведомлены о том, о чем обычному человеку знать не следует. Позвольте же поинтересоваться об источнике столь потаенных знаний, к тому же, надеюсь, Ваши слова найдут весомые доказательства, дабы мы смогли убедиться, что ни Вы, ни Ваша старшая сестра не связаны с противоборствующей стороной. Уверяю, плодотворное сотрудничество принесет огромную взаимовыгоду».       — Я заставляю ждать, — шепотом повторила Аня. — Нужно идти…       Поправив широкий хлопковый ворот, Аня шагнула в коридор, пытаясь за оставшееся время решить неподдающуюся головоломку: как рассказать о будущем без использования лжи? Или, по крайней мере, как сделать так, чтобы правда не звучала ложью.       Представиться девушкой, читающей будущее, как изначально она предполагала — плохой вариант, ей известна лишь часть огромной картины, которая может измениться в любой момент. Знания ветви событий, где не существует ни ее, ни сестры уже утеряна и поломана и даже если по началу ее «предсказания» смогут помочь, то в дальнейшем заведут в тупик. Впрочем, загадывать так далеко, пожалуй, не стоило, но зная себя, Аня понимала одно: ее раскусят тут же, почувствовав ложь. И если раньше, в мечтах перед сном, такое объяснение будущего казалось ей легким и простым, то здесь, в другом мире, что реален так же, как свой — это виделось детским абсурдом. Даже Танджиро и Незуко поверили исключительно благодаря стараниям Урокодаки и Гию, поручившимися жизнью, а у нее не было никого, кто бы мог подтвердить ее слова. Она не сможет доказать фактами не единого произнесенного слова. «Я знаю то, что я знаю, а если хотите проверить — идите и посмотрите», — таково ее доказательство? Мол, отправляйтесь в район Ёсивара и сами убедитесь, что Гютаро с Даки засели в лучших публичных домах и трапезничают тихонько людской плотью. Тенген, к примеру, справедливо может рассудить, что и без ведуньи организация подозревает о наличии там сильного демона. Поведать о прошлом? Втереться в доверие, невзначай роняя информацию о брате-близнеце Муичиро Токито или почившей раньше срока матери Кёджиро? Быть может, но… какова вероятность того, что выдумку с предсказаниями примут за чистую монету только от того, что она расскажет прошлое? Скорее шпионская информация и не больше, это даже звучит логичнее. Громко заявить: «Я же спасла Ренгоку-сана от верной гибели на поезде! Сестра подсказала о слабом месте одной из высших лун! Мы на стороне охотников!»? Вот только демоны не раз вербовали людей в своих интересах, те же прислужники Энму, начиная с билетера и заканчивая отчаявшимися детьми. Да и пожертвовать высшими лунами в личных интересах для Мудзана не проблема. Рассказать о героях личное? Попытаться найти психологический подход? А много ли она знала на самом деле? Да, несколько сухих фактов о каждом имелись, но этого недостаточно, чтобы решать вопросы касающихся жизни десятков людей. Впрочем, отметать вариант с чтением грядущего окончательно Аня не решалась. Он, пусть и был полон мистицизма и недосказанности, в чем-то был наиболее легок и удобен. К тому же, просчеты всегда можно будет списать на отсутствие видений.       Аня спускалась с лестницы, с каждым шагом ища ответ.       Попытка же признаться в попаданстве не имела четких доказательств. Как сказала Мира, истребители — не просто ожившие картинки, а люди в буквальном смысле готовые убивать. И не все из них так же добры как Танджиро и Ренгоку, а скорее искалеченные судьбы с поломанной психикой. Ояката-сама и не думал прервать Санеми, когда тот душил ее сестру, в аниме и манге он не сопротивлялся истязаниям Незуко, когда ту проверяли на устойчивость к человеческой крови. В конце концов, испытательный экзамен представлял из себя бесчеловечную мясорубку, где правил балом демон-рук, враг, что явно превышал уровень начинающих охотников. Разве не знали о нем те, кто проводили экзамен? Действительно ли все так?       «Как же мне быть?!» — ножка опустилась на пол гостиной, а Аня подняла опущенный взор.