Новые люди

Дом, в котором живет семья Чарловых, состоит из двух этажей. На первом этаже (со стороны входа, слева направо) находятся кухня с гостиной, под лестницей на второй этаж ванная комната. Правее дверь, что выходит в гараж. На втором этаже расположились вторая ванная комната прямо над первой ванной комнатой, спальня родителей, кабинет матери, комната парней, чулан и каморка. Хотя это скорее камора. Заходя в эту камору можно сразу встретить старый шкаф. На его дверцах были вставлены стекла, но теперь они замерли на створках, разбитые на несколько сотен кусочков, как будто по ним били кулаком. На самом шкафу стоят золотые награды, пару медалей и коробка с сертификатами, дипломами и благодарностями. Напротив шкафа стоит складное напольное зеркало, с уже давно засохшими потёками от плевков. Видны разводы, его несколько раз мыли. Между зеркалом и шкафом маленькое окошко, на узеньком подоконнике которого стоит пепельница с недокуренной тонкой сигаретой с клубничным вкусом. Пепельница дочиста вымытая, а от сигареты еще идет дым; пепла совсем мало. Слева от зеркала стоит старый громоздкий стол для черчения. Слева маленький короб с блокнотами, какими-то мелочами в виде флаконов духов, тюбиков с кремами; к стене пристроен старый ноутбук; с краю книги по анатомии для художников, школьные учебники, тетради; у другого края лежит гребень для волос и пустая пачка из-под сигарет. Ближе к стулу лежит бумажная папка с чистыми листами А4, рядышком отдельный лист на гладкой подставке; на нем изображена простым карандашом девушка. Ей на вид лет 15-16, личико миловидное, пышные, чувственные губы, вздернутый нос с горбинкой и большие, по-кошачьи смотрящие на зрителя глаза. Её тоненькое обнаженное белесое тело обрамлено каштановыми кудрями, резко выделяющимися на серо-белом рисунке. Над столом, на стене красуется ещё один рисунок с этой же девушкой. Это простенький портрет, так же недавно нарисованный. Голова на три четверти, слегка запрокинута назад, шея оголена, легкая ткань черной полупрозрачной блузки лежит на её маленьких, гордо раскрытых плечах, а на их остроугольных краях лежат волнистые волосы. Девушка уже выглядит более взрослой, взгляд опытный, заинтересованный. Ровно тридцать сантиметров состоит расстояние от левого края стола до стены комнатушки; впритык к стене стоит пианино, рядом, на подставке, акустическая и электрогитара. Из чехла выглядывает гриф электронной гитары, выполненный в виде длинных дьявольских рогов (или крабовой клешни, как привык говорить Сеня). Рядом с инструментами, у следующей стены, стоит книжный шкаф доверху забитый художественной литературой: русская, украинская, зарубежная на русском, оригиналы на английском, перевод «Войны и мир» на французском; несколько полок забиты стопками с учебниками по музыке, партитурами и нотными тетрадями разных годов и разного вида изношенности. По середине каморы стоит широкая кровать, чье изголовье в виде подушки упирается в табурет для пианино. На светло розовом постельном белье лежит Чарли. Его черные волосы рассыпались по постели, выглядывают белые отросшие корни, взгляд уставлен в потолок. Тишина. Он мог так лежать несколько часов, ничего не думая, ничего не хотя, ничего не слыша. Это не апатия — хотя, в качестве побочных эффектом она упомянута в таблетках, которые он начал принимать — это не депрессия и даже не ступор. Он мог бы часами, заниматься в спортзале, лишь бы была тишина. Ходить по городу — лишь бы никто не трогал, никто не ехал, не бегал, не кричал, моторы не гудели, а шаги не были слышны. — Пройдет. Прошла боязнь грязи, прошла компульсия теребить телефон в руках, дрыгать ногой, рисовать линии на бумаге во время паники. Даже желание навёрствовать круги по району заткнулось окончательно. — Всё пройдет. По ресницам прокатилась слеза. Раз. Два. — Не хочу. Не могу. И всё снова. И снова. — Сколько можно? Вроде не о чем. Не надо жить. И жизни нет. Какая жизнь? Когда доходит все до мании? Мания ли это? Мания, ни мания все равно страшно. Раз — лишь мысль. Два — лишь действие. Три — надо еще! Опять, снова, вновь. Пошли давай вставай, нет сядь Уйди в себя к тебе приду Убьют захотят привет, уйди Зачем пошли сядь стой, стой сядь запрись Умри. — Мысли. Я все придумываю. Это всего лишь мысли. Их нужно контролировать. «Вам нужно отдохнуть в тишине, Оскар. Вы нуждаетесь в отдыхе». — Я сильный человек. Стойкий. Но долго это длится не сможет. Тишина. Отдых. Прошел час, на улице начинается дождь, сгущается серость. Чарли продолжает лежать и рассматривать комнату. Книги. Сколько их было прочитано? У матери имеется большая библиотека в кабинете. Какие-то книги перекочевали к нему. Если был лишний час от прочих действий - книга была рядом. Всегда было чувство, что оставаться наедине с собой нельзя. Иначе? Так и не было выяснено. — Все не то и жизнь не та, — он повернулся на бок, в сторону стола, — и любовь эта дрянная, ничего не решает — ещё хуёвее. Хочется всё стереть, вместе с мозгами, не хочется ничего помнить и всё начать сначала. Ага. И всё опять по кругу. А если все помнить, голова распухнет от нереалистичности, всё будет бесить, вдруг еще истерика начнется. Ну его нафиг. Лучше ненавидеть себя и свое отражение, а под конец помереть от ЗППП, как не тру рок-звезда. От наркоты меня глючит, пить нельзя из-за лечения, раньше от соревнований, будь они прокляты, остаётся только ебля в жопу возле гаражей. Оскарик, да ты пропащий человек. Столько стереотипов разбивается, а лучше не становится. Весь такой накаченный, а самооценку так и не накачал. Весь такой с мышцами, а мозги еще варят. Мысль на мысль не кладётся, а ведь отец в строительной фирме. Все из противоречий: а может сюда, а вот и нет, тупик, сюда, нет, нужно это сделать, а может сюда, ну куда ты прёшь, зачем тебе это нет тебе это нужно конечно идиот неразвитый умеешь придумывать проблемы Хватит! Что ж ты делаешь? Любить себя не умеешь. Жить еще нужно, а гробишь себя эмоциями и мыслями. Умрёшь, братья на кого останутся, мать? Отец то дело левое, уйдет-проживет. А Она что будет делать? Шутки про трассу и стриптиз сбудется, Она будет глушить коньяк или виски, как её мамаша, курить, ходить без нижнего белья. Даже пусть Она ходит по кладбищам, но кто Её оттуда ночью будет увозить? Помниться, Она в два часа ночи звонила мне, чтобы я Её забрал, потому что Ей было страшно. Она спряталась в кустах, среди могил. Как сейчас помню: Её еле слышный хриплый голосок донесся из зелёных хащ «Я здесь. Забери Меня». У него снова пошли слезы. В позе эмбриона он рыдает и утирает слезы ладонями. — Да сколько можно. Сука, ну когда же я засну?

***

Театральный кружок продолжал действовать. Катя принимала участие в каждой пьесе. Даже если это была роль массовки, она пробовала всё. Некоторые отрывки из повесетй она заучивала наизусть, — на уроках литературы она блистала знанием текста. — Опять наша Катька выпендривается, — знакомые мальчишки со двора подкалывали, а девочка лишь видела сцену, там её цель, там её роль, как бы не говорили другие. Отец приходил вместе с матерью на пьесы, которые ставили на школьной сцене. На хмуром лице Владимира Ильича всплывала еле уловимая, но серьёзная улыбка, когда на сцене появлялась Катерина. Дочь занималась любимым делом и он это чувствовал; его душа была спокойна. Мать же гуляла в своей голове. Дочь на сцене, а она что? Да ничего. Живём. Всю жизнь её не спрашивали, что она будет делать, что она хочет. А сейчас так и подавно. Она своим путем, муж своим, дочь своим, сыновья своими. Всё у всех по-своему. Зачем кого-то тревожить. Доброе утро, что будешь кушать, удачи на учебе, пока, привет, что будешь кушать, помочь с учебой, пора ужинать, пора спать, спокойной ночи, отдыхай. И опять. И опять. А зачем что-то менять? Зачем? Все же хорошо. Можно жить. Не боясь. Под крышей. В тепле. Всё в порядке. Когда спектакль закончился, зал аплодировал, некоторые даже встали со своих мест, другие же постеснялись своего безучастия и тоже неловко встали с кресел. На сцену вышел ведущий, озвучил имена тех, кто принимал участие в постановке. Когда озвучили имя и фамилию Катерины несколько детей из классов начали радостно свистеть и выкрикивать. "Дочь…" — прошло слово в мыслях Владимира. Тихое, робкое, неуловимое, но высеченное на сердце добрыми и теплыми руками памяти. — "Так вот оно что." Дома собрался стол праздничный: парочку вкусных блюд, компот, звучали чоканье стаканов, — у Владимира была непереносимость спиртных и газированных напитков. Сивилла сидела за праздничным столом и тихо в душе плакала от маленького семейного счастья. Неужели прошли эти года смертей и боязни за свою худую шкуру. По ночам ей снились братья и сестры, давно умершие, недавно уехавшие. Её не тревожило, что о её боли знают лишь муж, да и отец с матерью, чья память мало-помалу осыпалась, как слабый цветок. К сожалению, её нрав, характер не мог показать на публику, что она чувствует. Жизнь не позволяла, а сейчас уже не получалось. — Мам… — Да? Она проходила мимо комнаты дочери и услышала, как Екатерина ее зовет. Она вошла в комнату и села на кровать, в которой уже готовая ко сну, лежала Катя. — Почему у тебя нет эмоций? Сивиллу не удивил этот вопрос. — Так получилось. — С тобой что-то сделали? Мать не хотела говорить то, что произошло. Она опустила глаза, на её лице оставался налет отстраненности. — Это не нужное. — Расскажи! — девочка поднялась с кровати и заинтересованно глядела на мать. — Эти рассказы не для сна… — Я не хочу спать! Расскажи! — Катя… — Расскажи! — Что за крики? — в комнату вошёл отец. — Она не хочет рассказывать, что с ней было! Я хочу узнать, почему моя мать это холодный камень! Последние слова задели Сивиллу за живое, она едва дёрнула плечами, по лицу прошла дрожь. Впервые за долгое время ей захотелось заплакать. Дочь же чувствовала, что имеет полное право так говорить. — Катерина, не говори глупостей. Твоя мать такой же живой человек, как и мы. — Владимир подошел к жене и положил свою ладонь на её плечо. — Если она не хочет говорить, то и не надо. Женщина положила на его ладонь свою. Дотронувшись до уже загрубевших старых рук, она вздохнула с облегчением. Катерина послушалась отца, затая обиду. Выйдя из комнаты дочери Сивилла кинулась на грудь Владимиру. — Спасибо, — в ответ он обнял её, положив ладонь на её голову. — Не за что, — послышалось её учащенное дыхание. — Нельзя такое вообще рассказывать. Она посмотрела на него искривлённым лицом. У ее глаза дергался нерв. У губ скапливалась слюна. — Или расскажи. Чёрт его уже знает. Такое нельзя рассказывать.