Новые люди

Роксана

Куда деть эту усталость? Даже на крик в голове сил не хватает. На кухне 5:45. Солнце уже поднимается. Каждый раз, как я вижу восход я ненавижу солнце. Оно едкое, такое светлое, радостное, другие люди обожают его, а всё что я хочу это темени и тумана. С дождем мне проще живется. Кажется будто лет так 5-10 назад со мной что-то случилось именно в такой же день, когда такими же красками играл закат, так же пахло, так же надо было идти на учебу. Только я снова ничерта не помню, что это был за день, когда он произошел, чем он был насыщен. На кухню заходит отец: — Доброе утро, ты чего так рано? — Проснулась и не смогла заснуть. — Тебе явно нужно отдохнуть. — Я сегодня иду к психотерапевту. Папа подходит и обнимает меня. Я логически думаю, что он папа. Эмоции и чувства говорят, что он папа. А глаза врут. — Мы со всем справимся. На этот раз я надолго останусь. — Дай угадаю? Аж на целых две недели? — Нет, — засмеялся он, — до мая. Я не буду ехать в Карпаты. Пока причалусь на свадьбах и на работе с монтажом. Я не верю своим ушам. Поворачиваюсь к нему. — Зачем ты так?.. — Знаю, хотелось бы поехать, — он посмотрел на меня. — Я решил, что останусь с тобой. Я так редко на твоём лице стал видеть улыбку. Может не пойдешь на учебу? — Надо. Я пропустила. Потом наверстывать. — Тебе Нафаня поможет? — Наверное. — Я рад тому, что вы дружите, — он улыбнулся. — Когда мы сидели в больнице, она очень за тебя волновалась. — Нафаня? Навряд ли. Она любит клоунадить. — Она не показывала этого, но я знаю, что оно так. Ты ей дорога. Я не хочу говорить это еще раз… — продолжает он. — Да, мне надо отдохнуть. — Не у компьютера, а куда-то поехать. — Да. Надо. Можем пройтись на Хортицу как-нибудь. Его улыбка стало еще лучезарнее. Жаль, что меня это только изводит. Мне больно принимать его надежду в следующий день. Ну он и пишет у тебя там есть бусинка если нажать на нее будет приятно мразь ебучая Согласен нафиг таких И я лежу рядом. Это видимо было год назад. Вокруг темно. Лучше бы мы ушли домой. В такое-то время. А ехать долго. Интересно, Нафаня понимала, что мы из себя представляем? Понимает, ли она сейчас, что происходит? Дрочить ему на камеру блять ненавижу Он умиротворенно её слушает. Меня так бесит эта сцена. Она хоть и спокойная, но мне становится гадко от разговора. И мне ничего не остается как только лежать рядом с ними, закрыв глаза, слушать. Слушать всё. Запах летнего воздуха, звук шелестящих листьев, прикосновение моего тела к камню, известняку, траве, ржавым балкам. Нафанин голос не громкий, не тихий, звучит фоном, немного ниже по тону, чем средний женский голос. По воспоминаниям он грубже, чем есть на самом деле. Других дел что ли нет зачем на это тратить время Саша как всегда. Нежнятенский голос, смазливый и тягучий как засахаренная желейка. Все, что ему нужно: вкусная еда, интересная историческая книга и диван с одеялом. А я не могу принять себя в таком образе жизни. Мне нужно что-то делать, чтобы не ощущать себя безпомощным ребёнком. Я понимаю, что мой режим сна идёт в трубу, я ложусь запиваясь валерьянкой, надеясь отключиться и проспать двенадцать часом, а на следующее утро не чувствовать себя отбитым куском свинины. Я мало ем, почти не пью воды, и не знаю, каким образом дохожу до кровати. Я давно не была у врача, но буду ходить впредь к психотерапевту. Отец следит, чтобы я завтракала, но не знает, сколько я ела, когда его не было дома. Да и я тоже такое не упомню. Разговор Нафани и Саши превращается в шум. И я плыву, с закрытыми глазами, по векам проходят волны. Вокруг синева и я в воде. Проплывают опавшие листья. И шуршание. Шуршание воды. Звонкие и мягкие аккорды. Less than zero. А теперь глухой скрежет из-под тишка. Подобная форма успокоения теперь мне в привычку. Закрыться на засов и не видеть света. Всю дорогу слушала своего любимого Опять шуршание Нафаниного голоса. Любимый. Мне не хочется Его так называть. Мне не хочётся о Нём говорить в принципе. Это только для меня. Только для моих мыслей. Звучит как будто преступление — слушала. С Ним спокойнее и легче. Уходит комок с сердца, становится легче дышать. Успокоение гладкое, ровное, как будто ладонью гладят по нежному телу. И им как будто засыпает: бас-раз, бочка-два, кла-виши-три, со-ло-четыре, стру-на-пять, стру-на, шесть, семь, восемь… — Че лыбишься? Вокруг шорохи ботинок об коридорный паркет. Опять он. Со школьной площадки. Бедный человек. У него явно комплексы или проблемы в семье, раз ему так в кайф ебать другим мозги. — Пускай делает, что хочет, а ты катись, — Нафаня ниже ростом встаёт впереди меня. — А чё ты сделаешь? Пора уходить. — О, твоя шмара убегает. — Роксана, ты куда?! — Я не хочу участвовать в этой бессмысленной бойне обзывательств, — бормочу ей, повернувшись и слышу чужой, не от борзой толпы, голос. — Угомонись. К, так называемому Савенко, подошел парень свыше него. Рядом с Высоким, стоят двое Пониже Похожих с ним лица. — Они ничего тебе не сделают, — повелительным, будто покрытым золотом, тоном говорит Высокий. — А ты вполне можешь, — со смешком, со звуком холодной слюны, отзывается один из команды Савенко. — Могу, но не надо. Ночь за решёткой не самая сладкая, — Высокий завершил свои слова приподнятием брови. Его взгляд перешёл на нас с Нафаней. Мы не захотели стоять рядом со всем классом и отошли за угол. За нами же увязалась трехликая братия. — Ну, здарово, бандюга, — приветствует Похожий Поменьше. — Здарова, — говорит Нафаня, цокая языком об свой клык. — Спасение подруги вышло на славу. — Та да, — улыбается она, радостно открыв рот. — Всё в порядке? — спрашивает меня Похожий Посредне. Мне и сказать нечего. Хмурюсь, смотрю на раскрытую настишь коридорную дверь. — Ей надо чутка адаптироваться. Она особый зверь, — приобнимает меня Нафаня. Тоже новенькие? Наверное, стояли в стороне от площадки, либо вообще на ней не присутствовали. Таких бы я сразу заметила. Тонкие черты лица, видный рост, явно близнецы. По крайней мере, двое из них. Высокий обладает более женскими, рисовательными, чертами. — Оскар, — Похожий Побольше даёт мне ладонь для рукопожатия. Большая с длинными пальцами. И аккуратными ногтями. Паутина вен на костяшками. Хорошо бы смотрелись кольца. — Роксана, — я очень слабая. Еле подаю ему свою дохлую лещину. — Прости, я уже уставшая. — Тоже бывает, — отвечает он и любезно приподнимает кончики губ. — Леша, — улыбается Похожий Посредне. — Сеня, — улыбается Похожий Поменьше. Видимо, последнему тоже не лучше, чем мне. Улыбка попахивает запрещенными веществами. Очень расслабленная. Вот Среднему можно доверять. И то с опаской. Чересчур добрый. От него такой яркий заряд исходит. Наверное, я с ним сяду, может получше станет. Или с Оскаром. Он меня дотащить будет в силах до медпункта. По сравнению, с ним эта двое кажутся скелетами. Черный цвет его одежды действует довольно убедительно. Явно не десятый класс — скорее первый курс университета. Оскар выглядит очень взросло, братья лишь, поспешающие за ним, подростки. Ему на вид лет 23, а им явно по 16-17. Странные дела. — В каком мы кабинете? — спрашивает Нафаня. — В тридцать втором, — отвечает Алексей. Нет, скорее Лёша. Он подходит под тот тип добросовестных, которые разнимают людей в драках, говорят ребятам, чтобы те не курили в туалете, иначе завучей позовёт. Такой прям пай-мальчик. Глазки серо-синие, улыбка милая, челочка на правую сторону от себя. Не люблю зализанных, хорошеньких и нормальненьких. Всегда кажется, что ты хуже них, даже если это не так. Плохой стороной они не делятся. Саша тоже был таким. И эта улыбка придурковатая. Сеня похож на того, кто не будет никого разнимать в драке, будет подстрекать, фотографировать или даже сам встрянет. Вместо того, чтобы сказать «Мальчики, не курите», он сразу позовёт завуча или подстроит все так, что техничка «случайно» застукает курильщиков. Слава в том месяцу "делала гадания" на то, что ожидать в новой школе — она так называет процесс, когда выдвигает теории о том, что и с кем может произойти, исследовав страницы некоторых людей, что повязаны школой, группой или общим недугом по типу курения, нюхания или хождения по подъездам, или даже баням. Найдётся один, «у которого будет, что занюхать», за ним попрутся двое в мужской туалет. Найдется человек, что расскажет техничке, техничка доложит директору: «Завучи нынче не при делах, а директор ваш ближе к народу», — пойдёт скандал. Славе доверять не стоит, она тот еще читатель будущего, но ее умения определять козлов иногда пригождаются. Оскар. Пусто. Его черная одежда и волосы успокаивают, но не внушают доверия. Как похожи… Он и Он. Чересчур взрослый, в образе течёт харизма. Не источается, а именно течёт. Довольно странные черты лица, — не мужские, но маскулинность проглядывается во взгляде и сомкнутых губах. Брови обрамляют потухший взгляд. Серые тёмные глаза. Холод. Он не проявляет себя до конца. Что-то скрывает. На него хочется посматривать, как только уводишь от него взгляд. Аж гадко от себя самой стало. — Сучий звонок! — опять Нафаня. Рядом доносится голос Оскара, но я не могу разобрать его баритон. Мы в кабинете. Неудобные парты, стулья, всё лакированное и как будто липкое на ощупь. Цвет довольно приятный — похож на цвет корицы. Сблевоной, с примесью соплей. Помнится, в прошлой школе все было легче. Там даже дышать было легче. Светлые тона, оттенки голубого, скорее бледно-кораллового, бирюзового. Парты удобные и просторные. У нас и класс был маленький, человек 15. Но малое количество людей не убережёт от знания. И от незнания тоже. Всё упирается в деньги, всё опять упирается в деньги. У отца просто не хватало финансов поддерживать и дом, и такую дорогую школу. Мы еле живём. Еды явно не хватает. База есть: белки, жиры, углеводы, витамины, но этого не достаточно для моего организма привыкшего есть больше теперешнего. Мама так приучила, всегда бояться голода. Я сильно похудела. При росте 175, вес 52. Это ниже нормы. Не в край, но все же мало. Надо покушать. Но даже сил нет. Денег нет. Надо. Надо. Надо… Отец. Тебе всего лишь 26. И ты стараешься поднять меня с колен. Уже сколько лет прошло со смерти матери? Мне только исполнилось 13, тебе 23. Это бремя выпало случайно. Черт подери, ты такой добрый. Подобрать девочку с мамой. В тот момент, когда сам еле стоишь на ногах. А ведь сирота. Без единой доли поддержки. Папа! Ты смотришь на меня и твое лицо встревожено. Отчего же? Папа, прости и ты меня. Ты часто говоришь, что жалеешь о том, что не можешь мне дать больше, но поверь, я рада тому, что имею. И я верю в тебя. Я изнуряю себя, даже не думая о том, что в погоне я устаю от бега и могу получить меньше. Это ужасно. Очень ужасно. Прости меня, папа, прости. Я подвожу тебя. Мне явно нужно больше прорабатывать свои эмоции, травмы, проблемы. Я обязана тебя поддерживать, но лишь подвожу. Прости… Темень. Меня опять забирает. Может там мне снова удасться _____

***

— Заноси, осторожно, — Нафаня открыла дверь кабинета, чтобы Чарли смог вынести Роксану, лежащую без сознания у него на руках. — Не тяжело? Может помочь? — подруга встревожено бежала рядом. — Всё в порядке, лёгкая, — парень нёс девушку, как новорожденного ребенка. Нафаня смотрит на подругу стреляющим взглядом, не знает, куда убрать руки, хочет поправить ей голову поудобнее. Роксана лишь немного ударилось головой, когда падала. Ничего страшного. Она перетрудилась. Ей всего-то нужно отдохнуть. — Кладите её на кушетку, — скомандовала медсестра, — Принесите что-нибудь холодное на голову. Шишка-то большая, — Нафаня выскочила на поиски холодного, медсестра ушла звонить отцу, есть ли у дочери аллергия на препарат, название которого Чарли не запомнил. Парень смотрел на закрытую дверь медпункта. Воняет шприцами и спиртом. Вата. Таблетки. Комната другая, чем в больнице малых лет. Розовые обои, тёплый свет лампы. Оглянувшись Чарли взглянул на лежащую одноклассницу и сказал себе: — Тебе тоже плохо, — его взгляд упал на прозрачные шкафы с мединструментами и вздохнул. — Как я тебя понимаю. Опустошающее чувство голода в животе, хотя час назад ел. Здесь тихо и светло от желтой лампы. Розовые стены и красная кушетка танцует легкие па с оранжевыми оттенками. Оскар присел и посмотрел на Роксану. Грудь вздымается. Дышит. — Не умирай возле меня, хорошо? Нафане это вряд ли понравится. Взглядом рассматривал её грязные, засаленные руками волосы, большой лоб. Через длинный ровный нос тихо выходил воздух. — Мммммм… — девушка насупила брови и стала двигать головой. Парень бездейственно продолжал смотреть на неё. Роксана приоткрыла глаза и едва заприметив черное пятно в виде Чарли, спросила: — Ты? — Я. Девушка попыталась встать. — Тихо-тихо, — положил он её голову обратно на подушку. — Осторожно. Ты ударилась головой, когда падала в обморок. — Голова не сильно болит. Кружится. Меня тошнит, — парень замялся, не зная, чем помочь, — Подними меня. Я хочу сесть. Парень растерянно помог сесть девушке, заметил её дрожь. — Тебе холодно? — Да. Есть немного, — Роксана скрючилась в попытках согреться в своей тонкой рубашке. Оскар отдал ей свой пиджак, приобнял. — Всё будет в порядке. Медсестра пошла звонить твоему отцу, спросить есть ли у тебя аллергия на какую-то лабуду. И… Нафаня пошла за чем-то холодным, тебе на голову. — А что вообще произошло? — Ты сидела на уроке. Что-то бормотала. Потом просто покатилась со стула и ударилась об стенку. Я тебя успел схватить, так ты не упала на пол. — Как же холодно… Тошнит ещё. — девушка сильнее закутывается в пиджак, что на четыре размера больше. Чарли прижимает её ближе к себе, растирает ей плечи, чтобы согреть. В этот момент на его черную рубашку и черные брюки рвёт Роксану. — А вот и холодная водич…ка. Нафаня стоит в дверном проёме и встречается с настороженным взглядом Оскара. Роксану рвёт еще два раза, но уже на пол; Чарли ловко хватает её хвост в кулак, ещё сильнее размазав содержимое Роксаниного желудка по своим штанам. — Техничкам это вряд ли понравится. — Меня не было пять минут! — за спиной Нафани встала медсестра, которая так и не смогла дозвониться до отца Роксаны. Нафаня побежала за тряпкой и шваброй. Медсестра дала аспирин (он же от всего спасает, да?), а Чарли неподвижно сидел и не понимал, на кой он вообще согласился помогать. Пока он стоично терпел причитания медсестры, когда она вытирала его одежду салфетками, Нафаня шустро вернулась в медпункт, метнулась обратно на третий этаж, к классу, чтобы Лёша мог ей дать свою сменку от танцев. В грубых ботинках девушка оббежала пустые кабинеты в поисках техничек, чтобы они ей разрешили развесить мокрую одежду. — Мне стало легче. — Не удивительно, — нервно засмеялась Нафаня. — Тебя кумарило почти четыре дня. Признавайся, что за гадость схавала? — Походу крекеры нельзя есть на улице рядом с голубями, — про четыре таблетки валерьянки она решила не рассказывать подруге, которая учится в химико-биологической группе. — Тебя проводить до дома? — Нет. Я хочу быть на учебе. Второй день пропускать нельзя. Тем более, я живее себя чувствую. Только покушать бы. Они сидят возле двери компьютерного кабинета, что возле лестничного пролета на втором этаже и ждут Оскара, стирающего свою одежду. Он стоит над раковиной в узких штанах и в белой футболке, что когда-то были его, но потом перекочевали младшему Алексею. Через тонкую ткань верхней одежды проступает рельеф мышц. — Роксана, — шепчет ей Нафаня, смотря на Чарли. — Что? — Роксанины глаза живо замигали. — Не упусти свой шанс, — взглядом указывает на спортсмена. — Я тебя умоляю, Нафаня, — следует тяжкой выдох. — Он так похож на этого Твоего… — Ну похож и что? — серьезно смотрит в ее глаза. — Ну ты же… — Нет. — Вообще нет? — Вообще нет. — А те фотографии с фотосессии? — Это просто фотографии. — Просто фотографии? — приподнимает проколотую бровь Нафаня, а её клык выглядывает из-под заигрывающей улыбки. — Да. Просто фотографии. — И у тебя ничего… — Ничего. — Котэнчик, ты краснеешь. — Потому что я жрать хочу. — А может что-нибудь другое? — поглядывает в сторону Чарли, который наклонился почистить туфли. — Нафаня, — шипит Роксана сквозь зубы. — Роксана, — пропевает Нафаня в улыбке. Котэнко встает со стула, гордо выпрямляет спину и поднимает подбородок. — Я предпочитаю другой вид мяса. Оскар! — подходит она ближе к мужскому туалету. — Да, почти закончил, — он последний раз протирает салфеткой ботинки и направляется вместе с девушками в кабинет истории. Спустя еще пару уроков, компания спустилась на первый этаж, чтобы поесть в столовой. — Да, странно видеть тебя в таком наряде, — посмеивается Сеня. — Более чем, — ворчит старший, — хорошо, что у пиджака только край пострадал. Чарловы и Нафаня любезно предоставили свою часть еды Роксане: гречка с кусочком вареной курицы и яичницей, бутерброд с сыром, редькой и салатом, и чай с печеньем. — Я вам заплачу. Потом. — Не надо никаких денег. Ты чё? — успокаивает ее Сеня. — Да все нормально, — объясняет Нафаня с кривой улыбкой новоиспеченной команде. — Не привыкла, когда ей помогают. Она приобнимает Роксану и шепчет «Не ссы. Они хорошие люди.» — Ты её подруга, — говорит Сеня, указывает на Нафаню. — Ты наша одноклассница, — указывает на себя и братьев. — И плюсом хороший человек, в отличие от того же Савенко. Который вчера, кстати, пытался в меня харкнуть. Потому не переживай. — Полностью согласен с Сеней, — отзывается Леша. — Нет ничего странного в помощи другим. Чарли сидит сбоку стола на стульчике и наблюдает за разговором. Роксана аккуратно ест с опаской, и быстро, будто создает иллюзию, что не ест. Через каждую пару секунд в тарелке становится всё меньше еды. Глазами бегает по лицам, которые её окружают, и сгорбившись кидает кусочек за кусочком. Парень задумавшись о своём, мотает головой. На уроках девушка уже чувствовала себя лучше, на переменах Сеня разъяснял ей то, что она не понимала по учебе, на уроке физкультуры смогла вытянуть отгул. Снова хотелось есть. Снова телефон отца не отвечал. В холодильнике была еда, но Роксана хотела большего, чем то, что было приготовлено отцом заранее. — Я хочу есть, — шепчет она, склонив голову. — Что-что? — Лёша еле расслышал жалобный зов. — Есть хочу, — повторяет она громче. — Значит, пошли в магазин, — вольно заявляет Чарли. Они стояли возле её дома, и десять минут назад прошли мимо магазина на остановке. — У меня нет денег, — звучит её голос. — Значит, сбегай домой за деньгами, — говорит Лёша, — мы тебя здесь подождем. — У меня вообще нет денег. Ни на карточке, ни в запасе. Дома. — Понятно, — махнул рукой Сеня и устремился идти дальше, — мы тебя покормим. Пошли к нам… — Нет! — вопит девушка, не дав договорить. Сеня оборачивается и смотрит на неё насупив взгляд. В её теле заиграла новая жизнь. Прежде вялое состояние сменилось на пульсирующую тревогу. — Я не пойду к вам домой. — Почему? — Сеня продолжает смотреть сдвинув брови в переносице. — Отец не дома… — Не пойду. Не хочу. — Давай так, — подходит к ней поближе Чарли, — мы сейчас пойдем в магазин, ты выберешь продукты, а мы за тебя заплатим, и… — Нет! — Роксана быстро достает ключи из штанов. — Не надо! — кричит она и дверь алюминиевого забора прогремела. Братья стоят и смотрят на закрывшуюся дверь. — Даже у истерик Чарли логики больше, чем в её поступках, — бурчит Сеня. — Мы ее почти не знаем, — говорит Чарли, — может у нее проблемы похлеще наших. — Вы как хотите, а я пошел за продуктами, — сказал Леша и разворачивается по направлению к магазину. — Еще один… — злится Сеня, — Ты четко её слышал, ей ничего не надо! Леша поворачивается: — Зато мне надо, — и продолжает идти по улице, отдаляясь от братьев. — Идём домой, — вздыхает Чарли, хлопая по спине Сени. — Отдохнём, подготовим уроки, тебе еще выспаться надо. — Дурак. Постоянно за девочками бегает. Слюнтяй педиковский. — Прекрати. Не будь как отец. — Я и не хочу. Блять, ненавижу. Старший приобнимает младшего: — Иногда ощущение, что Лёша не хочет быть с нами, — говорит Сеня. — Он не хочет быть дома. — Мы все не хотим, — рычит младший. Они уже приблизились к своему участку и слышат голос отца. Старший ведет Сеню под руку, сам ощущая, как ему не хочется возвращаться домой.

***

Пробило три часа дня, когда Катя вернулась со школы. Сивилла сидела на кухне чистила картошку для супа. — Как дела в школе? — Опять советскую драму ставим. Я эти диалоги уже ненавижу. — Не кажи так, — мать чуть повысила голос. — Мы обязаны жизнью людям, яки нас спасали. — Все одно и тоже. Мне нравятся темы про долг, любовь, жизненный выбор, это всё очень хорошо. Но неужели нельзя придумать что-то другое? — Например? — В библиотеке столько литературы, которую можно было бы показать на сцене, расширить рамки восприятия тем про смерть, боль, человеческую глупость. Не всё же переживать за то, что картошку в колхозе не выдали. И еще вот это… — она встаёт и пропевает песню пафосно, — "Юный барабанщик, юный барабанщик… Он стучит, как сердце — тут, тук, тук!" Есть песни более подходящие для моего возраста, для моих интересов. Я хочу изменений, что-то новое изучать, а не все эти песенки в отрядах петь, — девочка почти не замечала отстроненный взгляд матери, — они меня даже за пианино не пускают. Видите ли, у меня пальцы короткие, да будут длинние тут с такими упрёками. А когда говорю про другие книги, так все шипят аки змеюки, как будто это что-то ужасное, хотеть разнообразия. Говорят, я выскочка. Выделиться хочу. Вчера Надька ко мне пристала, мол я всех «травлю» своими словами. А я и буду! Годы пройдут, а я продолжу! Если раздражаю — значит правильно делаю. Сивилла молчала чистила картошку. — Мам! — Что? — А ты как думаешь? — Кать, я не знаю. Я в таких делах ничего не смыслю. Я й читать еле можу. Что там до твоих пьес. — Ты не ходила в школу? Сивилла вздохнула. — Не было мне времени до школы, — женщина подняла глаза на дочь, — Там, де я выросла школ не было. Была церковь, и пьющий священник. Хто мог, тот уезжал, но другие оставались, бо не за что уезжать было. — И ты осталась? — Таки так. И другие тоже остались. Это было после войны. Усе было разбито и украдено. И, — Сивилла вздохнула и продолжила, — вже тогда я не могла улыбаться. Катя остыла от своих слов и присела возле мамы. — Ты болеешь? — Это не болезнь. Доктор сказал це травма. — Из-за чего? — При рождении нервы на лице булы задеты. Тогда сказал, что пройдет. А когда возле нашей хаты були бомбы, и як лицо сжалось, так и пошло воно. Мне було лет наверное вже так под одиннадцать. — И ты никогда не пыталась улыбаться? — Пыталась. Но все выжившие дети смеялись надо мною. Щилина назвали. Стала постарше, никто замуж не звав. Да и никому було, все хлопцы либо на войне погибали, либо вже нашли себе невесту покраше. — А как вы с папой познакомились? Сивилла молча взяла миску с очищенной картошкой, чтобы помыть её в раковине. — Ты еще мала для такого. — Мне 15 лет, — грозно сказала девушка, — я знаю про пестики и тичинки и даже знаю, что такое секс. — Это что еще за слова в моем доме! В прихожей снимал обувь только что пришедший отец. Сивилла прикрыла рот, что до того был постоянно полураскрытый, аккуратно проговаривая слова тихим голоском. — Мама не хочет рассказывать, как вы познакомились. На кухню зашел Владимир и увидел, как Сивиллу прячет исступленный взгляд от строго смотрящий на неё дочери. — Катерина, прекрати. — Тогда расскажите, как вы познакомились. Мне надоели эти секреты. Я взрослый человек и меня достало, что все от меня что-то скрывают! «Ты еще маленькая, тебе рано, этого не надо знать, а это тебе не нужно». Я даже книги интересующие меня получить не могу, потому что «Деточка, читать можно их только здесь». А может и дышать мне можно только на улице?! Владимир спокойно дослушал недовольство дочери и положил ладонь на плечё своей жены: — Покажи ей. В ответ Сивилла сильнее задрожала, горестно всхлипнула — и повернулось к дочери своим ноющим лицом. Полузакрытый правый глаз не слушался. Правый угол рта подёргивался и кривился вверх в болезненной гримасе, левый оставался же неподвижно мёртвым. Между губ образовывалась неестественная щель, из которой стекала струйка слюны, которую женщина тороплипо стирала кухонным фартуком. Её когда-то вечно стянутый рот, кривился, нервы подёргивались на правой стороне лица, а по левой проходила едва заметная дрожь. — Пожалуйста, не заставляй свою мать волноваться. Катерина испугалась и вцепилась за стул. — Мам… — дочь сказала с трудом. — Усе нормально, дочечка… Ууууу… — не могла успокоить свой плач мать, — усе нормально… — Я расскажу, что случилось, — мужчина подошел к крану, выключил воду и присел за стол, приобнимая жену. — Я сказала вже про нерв… — Хорошо, — гладит он её по голове и глубоко вздохнув, обратился к дочери, — Катерина, эта история останется только между нами. О тех событиях будем знать только мы. И никого более. — Договорились, — хлопнула глазами девочка. Владимир помолчал, поглаживая трясущуюся Сивиллу. После поднял глаза из-под густых бровей и заговорил: — Это было сразу после войны. Мамино село разбили немцы. Вщент. А потом пришли солдаты. Жили так, как хотели — война закончилась. Не думали, что станет с другими. Творили, что вздумается. Твои бабушка и дед прятались тогда — все боялись. Мама тоже. Солдаты были голодные, злые… Очень злые. Я это говорю не как человек, а как служивый. Мой полк был на свободе, расформировали. Делали, что хотели, война ж окончена. Думать не хотели, а зубы трещали. Некоторые были контужены — в глаза им было страшно смотреть, — он опустил голову и снова вздохнул, — они уже были не людьми. — снова посмотрел на дочку. — Тётки прятались, а их находили. А солдаты-то, они хотели всего. А всего было мало, потому брали силой. Девять, десять, двенадцать человек. По очереди. Катерина сморщилась, не понимая о чём отец ведёт речь. — Они били? — Да. — Крали? — Нечего было. Поэтому брали… и… Сивилла издала истошныё гул, спрятав лицо в ладонях. — Тридцать раз и больше. Твои тёти и бабушка — все попорчены. Твои дяди были убиты — у солдат были автоматы. Три маминых сестры убили себя, пытались забрать с собой детей, чтобы они не достались солдатам. Солдаты их убивать не хотели. — Я не понимаю логики. Почему? — В женщин стреляют немцы. Русские никогда. Не по-людски это убивать. Сивилла уже успокоилась и кривым ртом пыталась откликнуться: — Ты… — Мама? — Ты! — Сивилла снова заплакала и стала выть. — Сива, — обнял ее Владимир. — Что хотели делать солдаты? Девочка в миг изменилась в лице. Она взялась за голову и ладонями закрыла себе рот. Её брови сжались от злости. — Катерина… — Нет, — девочка твердила сквозь пальцы. — Я не твой настоящий отец… — Нет! — ее руки стали трястись, отрывистыми движениями закрывая лицо. — Это солдаты с твоей матерью… — НЕТ! — закричала она и от стенки донёсся глухой стук. — Катерина, — отец взглянул на дочь, — мы не хотели тебе этого говорить. И теперь ты понимаешь почему. Эта больная новость. — Больная?! — крикнула девушка и вскочила со стола. — Не кричи, соседи услышат. — Та мне наплевать, что они услышат! — Катерина, — поднялся серьезный тон. — Ты не хотел это рассказывать, потому что это красные, — тихо и издевательски говорит она. — это солдаты, это армия. Ты командовал своей группой, — она стала подходить ближе к отцу. — Донесли новость про смерть женщин, — продолжил он так же тихо, приглаживая жену, — я прибыл на место. И спас твою мать. И взял её к себе, — Сивилла вцепилась в мужа и торопливо дышала, отец стал говорить сквозь зубы, — была бы моя воля, я бы их всех перестрелял. Этими же автоматами. Пойми же ты. Дочь всматривалась в выцветшие серые глаза отца. — Спас, — чеканила Катерина. — Должна быть благодарна. Я благодарна, — девушка отошла назад и слегка подняла подбородок. — За кров. За крышу. За азбуку. И за шматьё, — она подходила ближе к окну, по улице шли те самые мальчики из детства, но уже взрослые. — Я способна это принять. — Вот и хорошо, — расслабленно вздохнул отец. Напряжение на кухне спадало. Катерина стояла у кухонного окна и смотрела на улицу. Дворовые парни несли в пакетах булочки со сгущенкой. Вчера одни из них угощал маминой запеканкой. — Я хочу гулять. — Иди, — ответил отец. — Спасибо, — Катя развернулась и ушла из кухни, переоделась в блузку и длинные бриджи, обулась и вышла из дома, хлопнув дверью. Сивилла продолжила мыть картошку.

***

— Оскар, мне нужна эта поездка. — Катя, как я тебя спрячу? В рюкзак что ли засуну? — Я спрячусь в твоем автобусе. — Вас будут считать. — Я уже договорилась с местной девушкой, что она прикинется мной. — Где ты будешь жить? — Найду место. В общежитии, каком-нибудь, найду работу, учебу. Устроюсь в театр! — Катяяяяя… — Оскар, я не хочу жить в страхе, я не хочу жить в серости этих одинаковых блевотных коробок. — В Польше те же коробки, уверяю. — Но это лишь часть пути. — Какого пути? — Пути к мечте, которая откроет двери. Мне надоело выглядывать из форточки. — Эх, Катюха… Мальчик лет семнадцати приобнял Катю, лежащую рядом на покатой крыше. Круглая Луна освещала их лица. — Оскар, я очень хочу жить. Я хочу читать. Я хочу стоять на сцене. Парень молчал. — Мне бы твои желания… — У тебя есть страх. — Какой страх? Мы на крыше корпуса лагеря, где нас вряд ли будут рады увидеть в час ночи. — Я не об этом страхе. Я о страхе думать и мечтать. Вот чего ты хочешь от жизни? — Выучится и пойти работать. — Вооооот. А я хочу стать кем-то. — Так и я стану. — Еще одной крошкой в этом пересоленном супе. А я хочу работать для себя. И только потом на кого-то. А потом кто-то будет работать на меня. — Вот ты птица… Откуда ты набираешься такого? — его лицо приблизилось к её лицу. — Книги, — гордо блеснула она глазами. — Между строк прям читаешь. — Я знаю нужных людей, — прошептала она и их лица стали еще ближе, — я знаю больше, чем следовало бы. — Да ты опасна, — в шутку прищурился он. — Не то слово, — расстояние растворилось между ними, — у меня есть воля. Вот увидишь, я такого шороху наварю, у меня всё исполнится.