Новые люди

________________________________________ «Репетиции сегодня не будет. Дополнительная сессия состоится в пятницу» ________________________________________ Высветилось сообщение на экране телефона. — Прекрасно, — Леша с досадой сказал про себя, сидя на скамейке, на остановке транспорта. От дома культуры маршрутки не ездили на родную Набережную, останавливались на проспекте, дорога вниз к Днепру занимала пятнадцать минут. Еле перебирать ногами со склона к реке в десять часов ночи было в некотором смысле эстетически красивым, но все же гадким занятием. По прибытию домой надо было тихонько пробираться в комнату к уже спящим Сене и Андрею, еле ходя по скрипучим половицам подниматься на второй ярус кровати и выдохнув наконец засыпать, чтобы в семь часов утра снова проснуться и идти на учебу, без подготовленных уроков и в плохопахнущей рубашке. — А можно я останусь дома? — подходил он однажды к матери, будучи еще маленьким ребёнком. — И чем ты будешь заниматься? — наклонилась к нему женщина, чтобы поправить ему воротник. Оставалось 40 минут до прибытия поезда, на который она как раз и опаздывала. Взгляд мальчика падал на приставку, которую мать подарила близнецам на недавнее двенадцатилетие. — Мы вместе будем играть, — заулыбался Лёша. — Я сегодня уезжаю. Давай через неделю, на выходных. — На выходных у меня репетиции, — стал возмущаться он, — а в понедельник уезжаю на соревнования… — Мой маленький, у меня работа. Если я не буду работать, у нас не будет денег, — она обняла на секунду сына, поцеловала на прощание, — тебя папа довезет, меня уже ждет такси. Удачи на учебе! — Мама… — маленький Лёша тоже хотел выбежать из дома за мамой, что быстрым шагом торопилась к такси. На маленькое плечо упала тяжелая рука отца. Мальчик взрогнул. — Я хочу обнять маму! — Кончай хныкать. — Пожалуйста… — Ты слышал, что она сказала? Она уехала работать. — Я не хочу быть рядом с тобой. Ты ужасный человек, — ребенок вырывался из рук отца. — Я хочу быть с мамой! Один звонкий шлепок и Лёша уже лежал на полу. Его левая щека горела, а в левом ухе стал гудеть шум, будто он упал в воду. — А теперь поднимись и иди в машину. По рукам мальчика прошла дрожь, но ему нужно было встать, иначе отец мог подойти и сделать ещё хуже. На прошлой неделе, когда Сеня не смог дать сдачи, он также упал на пол и не мог подняться из-за резкой боли в глазах: отец увидел, как «мелчёнышь» разлёживается, взял его за руку и рывком поднял на ноги и стал орать ему в ухо: «Чё непонятного в слове ПОДНИМАЙСЯ?». Потому Алексею ничего не осталось, как собрать всю силу и злость, поджав губы, подняться на трясущихся от шока руках, борясь с затуманенным зрением, и послушно идти за отцом. — Не подскажите, какая маршрутка до Кирова? — к Лёше подходит бабушка на остановке. — Пятьдесят четвертая и восемьдесят третья, — поднимает голову он и встаёт со скамейки. — Спасибо, — доносится тихий голос старушки. Лёша подходит ближе к магазину Эконом. Ехать не к кому, идти тоже. Дома отец. Зашептало желание спрятаться в уличных кустах по бок с трухлявыми двухэтажками, выкрашеной в светло-бирюзовый цвет. Леша часто прогуливался по дворам между домиками, рассматривал их зеленые полисадники с розами и маленькими деревцами, что весной начинали расцветать розовыми лепестками. Однажды он прилег на одну из дворовых скамеек, что находилась под железным навесом, по которому вился древний плющ; это было одно из лучших мест, где он мог отдыхать, когда ему не нужно было идти в Дом Пионеров в парк Металлургов или Дом Культуры Металлургов, что находился на одной улице с лицеем. До полуночи так же можно было спокойно гулять, прикрываясь репетициями, которые всегда заканчивались в десять часов вечера, так как уже приходила охрана и выгоняла всех из залов. В комнате рядом с Сеней и Андреем было безопасно, но звук слоновьих шагов никогда не отпускал хватку. На втором ярусе кровати тоже было спокойно, но не на сто процентов. Там отец не достанет. Он не настолько высокий. Но он сильный. И огромный. А ты дрыщ на 70 к 185. И в качалку желания нет ходить, мышцы поглотят грацию, а для бального нужны плавные движения, да и где деньги достать, к Чарли в подвальную качалку идти себе будет дороже, он может жить на максимум, а ты растение домашнее. На тушу пока девочки клюют, можно жить от пасии до пасии, а там посмотрим, что после танцев. Главное, чтобы мозги не ела и ласкала. И чтобы домой можно было приходить все так же в десять часов или в полночь. На виду появилась Роксана, переходившая дорогу: на белой голове капюшон, большие штаны с карманами, лицо спрятала под волосами. Чем она может отличаться от других девушек, с которыми встречался Лёша? Ну пугливая чутка, не страшно. Стеснительная — такие в его вкусе — вроде и боятся, а вроде можно и уговорить на какую-то шалость. Скрытная — здесь могут быть проблемы. Ну ничего! И не такие орехи кололи. Операция «Найди девочку на вечер» начинается. «Подловлю у подхода к кассе, спрошу, неужели деньги нашлись. Или может по-мягче быть. Спросить, все ли в порядке? В таком наряде в магазин идти странно», — размышляет он, видя, как она зашла в магазин. Он так же заходит и виляет меж прилавков, прячась за стеллажами, хватает связку бананов с ценником и ждет её недалеко от кассы. — Что-то долго выбирает… Он выглядывает из-за стенда с чипсами и замечает, как она прячет пачки с творогом себе под бомбер — будто ничего там и нет. Подходит к прилавку с консервами, берёт сгущёнку — прячет в мешковину штанов. — Чего?.. — поднимает Леха одну бровь, наблюдая за тем, как Роксана прячет упаковку сыра себе в капюшон. Он понимает, что к кассе её путь не проходит. Он решается подойти к ней, девушка слышит шаги, но холоднокровно делает вид, что не замечает. Она случайно оборачивается и пугается, видя его лицо: всё награбленное с глухим звуком падает на пол. Сгущёнка ловко оказывается в Лёшиных руках. — Ты… — девушка поднимает глаза исподлобья, согнувшись. — Я помогу, — с добротой в голосе и улыбкой на лице он, делая вид, что не замечает злого взгляда девушки, поднимает творог и сыр, кладет в свою корзинку. — Так будет намного удобнее. Роксана по-волчьи смотрит на протянутую Лёшей корзинку со всем, что она смогла собрать. Он подходит к ней ближе, и еле слышно говорит: — Я могу заплатить за тебя. Её испуганный взгляд обращается к Лёшиным глазам. Ему стало страшно, вдруг спрыгнет с крючка. — Когда будут деньги, тогда и отдашь. Пойдем, я помогу. Об этом никто не узнает. С надеждой, что эти слова помогут Роксане принять помощь, Лёша подходит с её продуктами к кассе. Роксана смотрит ему вслед: — Идём, — оборачивается он. — Ты не должен мне помогать, — шипит она. — Почему? Если я хочу помочь, то… — Ты не хочешь. Вздохнув, он подходит к ней. — Ты меня боишься? — Нет. — Ты боишься моих братьев? — Я боюсь вас, — её глаза, широко открытые то ли страха то ли от злости, чётко устремляются на его лицо. — Мы не сделаем тебе ничего плохого. Мы хотим тебе помочь. — Что вы от меня хотите? Поднывает желание ответить шуткой, но опасно выставлять на показ свое чувство юмора. Цель на вечер постепенно сходит на нет. — Нам от тебя ничего не надо. Это бескорыстная помощь. Ни на что не направленная, — он старается говорить так же, как и она, почти безэмоционально, пытаясь ей доказать беспристрастность своих помыслов. — Я деньги отдам завтра. Идём. Девушка хватает из его рук продукты и быстрым шагом направляется к кассе, Леша поспевает за ней. — Быстро отдай мне деньги. Быстро, — прохрипела она. — Держи, — протянул он ей две сотни. Она молча заплатила за продукты, спехом сбросила их в свой мятый старый пакет и, не оглядываясь, убежала из магазина. Заплатив за бананы, Лёша вышел на улицу и наблюдал то, как Роксана уже бежала по второму пешеходному пути, перебегая на красный свет. Старый пакет она цепко держала за само основание. — Значит, буду дома, — вздохнул он, обнимая бананы. Он подошел к перекрестку и стал ждать зеленый на светофоре.

***

      «Папа, я знаю, что ты не рад видеть только мое письмо, а не меня саму. Я в Польше. Не спрашивай как, нет листов расписывать все те беды, через которые мне пришлось пройти, чтобы добраться сюда. Нам пришлось пройти. Я дома у своего друга с лагеря — Оскара. Он далеко не советский человек, хоть склад ума всё ещё советский. Благодаря ему мне открылись (и ещё откроются) пути к более осознанному настоящему и будущему. Уж поверь твоя Катерина найдет то, что ищет. Высылаю вам нашу с ним фотографию. Не ругай меня за то, что он такой красивый и совсем не похож на смелого мужчину. Он далеко не тот, кем кажется. Он ради меня готов любому шею свернуть. Но ему есть ещё куда стремиться. И я готова идти вместе с ним. Ещё раз хочу попросить прощения у мамы за тот разговор. Я была не в меру резка и агрессивна. Мама, прости меня. С того дня я думала о том, что пришлось тебе перенести и не могу знать, как ты всё ещё готова жить. У меня будут дети и я расскажу им твою историю: моя дочь будет такой же сильной и стойкой, как ты, и больше не допустит насилия в свою сторону, а мой сын не опустится до издевательств над слабыми. Я не потерплю больше тайн в своей семье. Я за то, чтобы истории и опыт были донесены до ушей каждого и были приняты к сведению. Мы обязаны учиться не только на своих, но и на чужих ошибках. Только тогда, мы поймём, что чего-то да мы стоим и значим. Целую вас всех, ваша Катерина».       «Катерина, не буду описывать, сколько слез выплакала твоя мать, когда вместо тебя увидела засланного козачка. Я зачитал твое письмо маме и мы оба рады, что ты жива. Я бы хотел поговорить с Оскаром и его семьей. Я должен знать, куда попала моя несовершеннолетняя дочь. И как она вообще собирается жить в чужой стране. Отчитывать не буду. Знаю, что бесполезно. У нас всё хорошо. Мама по тебе скучает, я тоже. Она плакала и с надеждой на твоё светлое будущее улыбалась. В степени своей болезни. Пиши нам, просим. Нам тебя не хватает. Не забывай про нас. Как найдешь время, можешь приехать к нам. Ты поступила очень жестоко, уехав от нас».       кривой почерк       «Сивілла. Твой папа заплакал. Никогда его таким не видела. Целуем, папа і мама».       на листе отпечатки капель слез       «Мама, папа, я тоже вас очень люблю. Но жизнь продолжается. Я не единственная, кто может вас сделать счастливыми. Папа, я бы очень была рада, если бы ты стал лучше относится к моим «братьям», к твоим племянникам. Да, я об этом смогла догадаться. Верю, что они не последние идиоты и умеют мыслить, имеют свои желания и идеи. До них можно правильно достучаться и они откроются. Каждый человек способен на многое. Мама, я так рада, что ты попыталась снова писать. Если что, мои старые тетради с прописями остались на том же месте. У нас всё хорошо. Собираемся с Оскаром ехать дальше. Он сказал, что ему предложили работу за городом. Он так же занят политической деятельностью — я верю в него. Рада, что смогла его заразить благой идеей, всё-таки сейчас такие сложные времена здесь. Я тоже по вам скучаю. Люблю вас, ваша Катерина».       «Катя, это мама. Я уже несколько месяцев как учусь писать. Приходиться выводить каждую букву, папа учит читать на русском. Даётся очень долго, рука устаёт. Твой папа хороший учитель и умеет мотивировать. Мы недавно пошли в театр на пьесу. Нам очень понравилось. Твой отец снова плакал. Вспоминал о тебе. Стал читать пьесы, что ты читала. Ему нравится. Нам выдали домик за городом, ходу до него два часа. Но мы думаем о машине. Уже стоим в очереди. У отца же льготы. Как у тебя дела? Учишься или работаешь? Смотри, чтобы Оскарины родители тебя хорошо кормили. В Польше говорят, сейчас ужасный дефицит. Мы переживаем за вас. Папа спрашивает, всего ли тебе хватает по одежке? Можем прислать твои теплые вещи и немного денег. Как у Оскара с работой? Кем он устроился? Сможет ли он тебя прокормить? Не бойся у нас что-нибудь просить, мы твои родители, мы всегда за тебя. Особенно, папа. Ждём ответа. Целуем, мама и папа».       «Катерина, долго от тебя нет весточки, потому решил сам написать. Мама сейчас заболела. Подозрения на лёгкие. Отправил её в санаторий. Скоро дадут машину, решил заготовить семена для огорода: лук, морковка, горох, всего по-маленьку. Сдружился с одним дядькой, советует, как лучше садить. У него скоро сажанцы груши появятся. Мама твоя цветы заобожала, решил и ей пару семян найти. Хотел ей букет подарить, так она заплакала, говорит мертвые они. Вот, приедет, может хотя бы семянам будет рада. Племянники уже себе невест понаходили. Отправляю тебе фотографию нас всех с ними. Напиши хотя бы строчку. Целую от себя и мамы. Папа».       «Катерина, ты уже полгода как ничего не пишешь. Мы волнуемся. Мать не может найти себе места. Может ты зря уехала? Я верю в твой дух, но подумай, чем тебе придется жертвовать ради твоей сцены, славы и всего другого, чего ты там надумала. Я знаю, что переубедить тебя нет шанса, но лучше там, где нас нет. Я уезжал из города на фронт не от плохой жизни. Это уж я понял потом. Я тоже хотел рваться. Но увидев, что творится за забором хотел обратно. Очень сильно. Поехала хотя бы в Киев, я слыхал, там хороший университет есть. Племянники уже вымахали будь здоров, хотят справлять свадьбу. Спрашивают о тебе. Хотят, чтобы ты снова сидела за столом, а то тихо нынче. Прочитал уже всего Александра Островского, что у нас был. Интересно пишет, но так и не понял, кого жалеет, а кого винит. Хотел бы услышать, что ты бы сказала на этот счет. Очередь на машину долгая. Пришлось взять с рук у Костромского — ты наверное его уже и не помнишь, сосед наш по двору. Ездим на участок. Мать цветы стала сажать, а я их поливаю. Надеюсь, груша природнится, а то говорят, что на некоторых участках земля чистая, а где-то с примесями. Иногда остаёмся на ночевки. Комары кусают, да ты и сама знаешь, как они тут у нас, пришлось сетку соорудить. Пиши и ты, как идут дела, почему так долго не писала. Как дела у Оскара с работой? Ждём письма. Целуем, Папа и Мама».       «Доченька, это твоя мама. Я очень переживаю за то, где ты и как ты. Очень хочется тебя обнять, приехать с тобой до нашего участка и показать, какие цветочки я вырастила. Папа очень гордится садом и огородом, говорит, приезжал бы каждый день, но сейчас и солнце печёт и комары кусучие. Племянники отправадили свадьбу. На фотографиях мы с твоим папой и невестами. Тебя очень сильно не хватало на празднике. Много кого не хватало: уж полгода как померли дядька Васыль и сестра Параска, у них начались осложнения от туберкулеза. Слягли чуть ли не в один месяц, ну судьба раз так решила, пускай. У меня есть подозрения, но санатории помогают. Спасибо большое твоему папе. Очень хочу тебя увидеть. Отец говорит, что раз ты не пишешь, то и пускай. А я не могу. Что бы не было у тебя в голове, как бы ты не думала, что ты нам не родная и вообще не из нашей семьи, знай, я всегда тебя приму. Оскара тоже. Мы не знаешь, что у вас вообще там происходит. Можешь хотя бы открытку прислать. Пожалуйста. Я хочу увидеть, как изменился твой подчерк. Целую, мама».       «Катерина, прошел год, как ты ничего не пишешь. Мы волнуемся. Не хочу верить в то, что ты о нас забыла. Я знаю тебя, ты бы так никогда не поступила. Мама за тебя боится. Её успокаивают народные сказки, цветы и племянники. Ты и сама знаешь, наверное, деда с бабой померли этой зимой, так сказать, добавило свою каплю догтя. Если ты читаешь это и не собираешься отвечать, вспомни день, когда ты сказала своей матери страшные слова. Я знаю, что у тебя есть совесть. А если ты выбрасываешь наши письма не распечатав, то я не знаю, что и думать о тебе. Я старый подполковник, мне уже далеко за 60, и мне больно думать о тебе, как о дочери, что забыла про свою Родину. Что ты видишь в той Польше? Руины, искалеченные души, лица, что видели кровь и смерти. Вам хотя бы есть на что жить там? Ты умная девочка, а гонишься за глупостью, как будто она сделает тебя счастливой. Я уже и не говорю о парне, что ты выбрала себе в помощники. Вы очень похожи. Я уже очень долго пытаюсь закончить это письмо. Наверное, жду твоего ответа на прошлые письма. Я уже третий раз плачу над этим листком. Я не хочу его отправлять. В нем слишком много о том, как я не хочу, чтобы ты уходила из нашей жизни. Все напоминает о тебе и я уже не могу сидеть дома сложа руки. Катерина, это мама. Папа не может сесть за стол и закончить это письмо. Он верит, что ты жива и хочет, чтобы ты прислала нам хотя бы строчку. Ты сама говорила, в нашей семье не должно быть место недомолвкам. Если ты ничего не напишешь нам в ответ, мы больше не будем присылать писем. Целуем. Твои папа и мама».

***

Стоя у дверей Леша прислушивался к замочной скважине. Дома был отец. Сидел на кухне. За всю свою жизнь он не приготовил ничего кроме разваренных пельменей и сухой гречневой каши. Ну и тех слипшихся макарон, после которых твоя кишка вряд ли скажет спасибо. Был когда-то год пищевого кошмара. Маму повысили и ей пришлось уехать на полгода в Киев для обучения. Меню прискорбное: завтрак — пельмени, обед — каша, ужин — овощи, фрукты, что добудят, тем и поужинают. «Скажите спасибо, что еда хотя бы есть. Не нравится — готовьте сами». О достовках в Запорожье только слышали, пицца на обед удовольствие не из дешёвых, а отец никогда тратиться не любил и давал деньги только на то, что наказывал купить. Просить деньги на столовский абонемент было страшно. В это же время Сеня начал быстро худеть, так как не хотел есть отцовскую стряпню, а уже потом попытался готовить сам — вскоре придёт время, когда он в отсутствии мамы, будет готовить на всех. У Чарли от такого питания и отсутствия должных физических нагрузок появилась странная жировая складка на груди, что потом как выясниться росла еще и от всплеска гормонов и эмоциональных качелей, а спрятанные шоколадки в загашнике помогали рыть ему еще большую яму для комплексов. Лёша же старался есть в школьной столовой, мелочь на еду удачно крал с отцовского кошелька, что-то выигрывал у одноклассников в глупых заданиях на спор. А иногда приходилось и тайком таскать со столового прилавка булочки, батончики и менять их на деньги у детей по-младше в Доме Культуры на танцах. Мать приехала потом на месячный отдых обратно домой, отругала отца. Наконец-то приехала бабушка после очередного театрального турне. Выслушав скупую просьбу от дочери, взглянув на холодильник, на исхудалых внуков, Екатерина вздохнула и сказала: «Я сама буду их возить к себе домой и кормить. Можешь не хлопотать». Мать уехала опять на полгода. А отец так и не научился готовить ничего кроме того, что шло в мусорное ведро. _________________________________________ «Ты где?»

«На крыльце дома»

«Заходи!»

«Я не хочу видеться с отцом!»

«Ссыкло» «Мы тебе помогать не будем. Ты должен пройти мимо него» «Хватит прятаться» __________________________________________ Леша кидает телефон в рюкзак. Из дома Лады слышны крики ее матери и бабушки. Роксана списалась со счетов. Бывшая подружка обидилась и устроила истерику, что он о ней забыл в её день рождения. Он заранее снял с себя ботинки и дотранулся до ручки двери. Медленно на неё нажал, чуть дыша. Еле заметно зашел в дом и аккуратно положил обувь у коврика. — Заходи, мыша! Леша замер. — Заходи, заходи, не покусаю. Отец Чарловых сидел за столом и чистил лук. Высокий, плечистый мужчина, с широким корпусом и маскулистыми ногами, волосы на которых были гуще, чем на его уже линяющей голове. Красивым лицом он был обделен: бывало бабушка Катерина рассказывала, что очень боялась, если внуки станут такими же «зайцами», но удача встала на её сторону, — все пошли в мать, а еще точнее, в бабушкиного мужа Оскара, от которого как раз и передалось имя самому старшему. Катерина слышала уже несколько раз от дочери, что рассеченая губа Виталия не природный огрех, а следствие трамвы, но ее мать всё пропускала мимо ушей. — Как школа? — звучит громкий и тяжелый голос отца. — Ничего. Всё идет, — старается не бояться Леша. — Угу. Чёт ты не часто бываешь дома. — Репетиции по танцам. Ещё детей учу, преподаю, — голос парня становится заметно громче и бодрее. Он так же продолжает стоять в прихожей, на коврике, делая вид, что раздевается. — Вот уж сдались тебе те танцульки, — отец таки заглядывает к двери, почему сын так долго копается с обувкой. — Может Оскара получше попросить, чтобы тебя к себе в зал стал таскать. Хоть больше станешь. — Так в танцах будет неудобно… Здесь отец хватает сына за плечо и уводит на кухню, где жарится омлет. Или что-то напоминающее его. — Сколько-сука раз я тебе говорил, нахера тебе те виляния ногами? Что ты ими сделаешь? Кем ты будешь после них? — Так я уже деньги могу зарабатывать, — выпрямляется Алексей на стуле. Он хотел было сказать, что тренер разрешил ему ассистировать младшие группы, присутствовать на занятиях, заниматься подготовкой сцены, но оссекся, не хотя слушать еще большие причетания родителя. Отец наклоняется к нему: — Хуйня это всё, Лёха. Хуйня собачья, — мужчина садится рядом с сыном за стол. — Маргаритка тоже своей гимнастикой занималась, так только и тренером могла быть, а тренер получает лишь хер без масла. Я с ней же ходил на соревнования. В одном центре она пируэты свои крутит, а в другом я дерусь. И что в итоге? Травмы раз, сущие гроши два и коммуналка в подарок три. Тренера последние крошки всегда доедают, а дом стоит на моей с матерью работе, между прочим, а не на спорте. Отец встает со стола и подходит к плите: — Да ёлки-палки! Получившиеся «блюдо» он попытался отковырять со сковородки, посудина с лязгом стукалась об плиту. — А расчётки ты видел? После этого ебучего Майдана газ подскочил, так заживем, вся Европа будет завидовать. Говорят, скоро прекратят обстрел. Знаем таких. На войне хорошие деньги сделать можно. Ублюдки… Другого не жди. Чем дальше, тем хуже. Леша сидит на стуле, за широким столом и мирно слушает монолог отца. Лучше слушать. — Я, конечно, так и не понял, почему Донбассовцы бунт подняли против Киева. Чи против Европы. Я не особо в истории силен, да и тарелку уже давно сдуло, на крышу лезть вообще нет желания. А эти псы блять еще наших туда отсылают на мясо. Я уже себе бумажку на работе оформил, что мне нельзя, может выручит, всё-таки не хернёй в кабинете страдаю. На работе пиздец происходит. Три объекта стоят пылятся, до сих пор деньги ждем, все завтраками кормят. В отряде половина людей из Луганска, поуезжали к своим семьям, забрать из того дурдома. Сказали, что приедут обратно, за ними места застопорить требовали. А оттуда ведь уже новенькие приехали, а мне ещё и их пристроить куда-то надо. А я им, ну куда нахуй? Ну вот, что они здесь делать решили? Один вон поехал на Чапаевку жить, что на Запорожье-1. Болото болотом. Говорит, с маленьким садиком, помидоры садить будет. А там-то под садиком стекло, ржавчина, химия всякая от Радиоприбора ещё с пятидесятых лежит. Один хуй, что выростит. Зато крыша над головой. Холодная, но крыша. За печку небось вся зарплата уйдет. Кстати, есть будешь? — Нет, я уже поел в столовой. — Ладно… Давай ещё поговорим, — отец садится за стол. — Так мне к урокам надо готовиться! — вскакивает парень. — Завтра контрольная. — Какая контрольная? Только ж первая неделя учебы. — Училка попалась странная, — парень забирает свой рюкзак и направляется на второй этаж. — Первая неделя, а уже дерут! Лицей, говорит, престижная школа, всё дела. — Ну давай, учись. Да, успехов, — махнул рукой мужчина немного с досадой. — Ага, спасибо, — бежит на второй этаж Леха. На второй этаже, у каморки старшего, его встречают беззвучно хохочущие в кулак Чарли с Сеней: — Престижная школа, — шепчет сквозь смех старший. — Ох уж эти училки! Дерут! — не унимается Сеня. Лёша закрывает дверь в каморку, шикая на них: — Я должен был как-то выкрутиться! — Выкрутился, — присаживает Арсений у окна, — но твоя «престижная школа»… КХэээээ! — парень продолжает заливаться смехом. — Ты не сможешь вечно от него прятаться, — откашливается Оскар и присаживается за противоположный от Сени угол. — Ты хорошо справился. Леша садится между братьями за старый стол для черчения. — Я вообще планировал не приходить домой до самой ночи. — Опять по девкам хотел шастать? — кидает Сеня. — Другого варианта не было. Репетицию отменили. — Ах, так вот… — почти пропел Чарли. — Чё? — не понимает злой близнец. — А! Так вот, зачем тебе та мышка. — Она не мышка! — Сеня, прекрати давать клички людям, которых ты не знаешь, — поучает старший. — Она хорошая, но немного пугливая девочка. — Да-да, — в голосе младшего слышится ирония, — а еще у нее есть дом без родаков, дырка на лице и между ног. — Прекрати! — стукнул по столу Чарли. — Пускай он прекращает охотиться на всяких шлюх и целок. — Я не собираюсь на неё охотиться! — О, и почему же? — Во-первых, я не охочусь на девушек, а лишь провожу с ними время. А во-вторых, она сама списалась. Я ей безразличен. — Еба, на Лёхину внешность не запала очередная деваха. Завтра коррупцию победим. — Как низко, — ворчит Оскар, смотря на Лёшу. — Ты прячешься от отца в спортзале и по хатам — я на свиданках. — Я не пользуюсь чувствами невинных девушек. — А откуда ты знаешь, что они невинные? — встревает Сеня. — Сексистов попрошу молчать, — отсекает старший. — Я ими не пользуюсь. Я так же заинтересован в отношениях, как и они. — У некоторых бывают чересчур сильные надежды на дальнейшее развитие отношений. — Он педик — он девушек понимает, — махает Сеня в сторону старшего. — Если нет ничего путного сказать, хотя бы не язви, — насупил брови Чарли. — Да вы общаетесь, а я как всегда третий лишний. Я с ним близнец, а не ты. — Если ты не заметил, мое ебло очень похоже на ваши. — Не на наши, а на мамино. — Извини, но ты только что назвал мамино лицо… — Не я, а Чарли. — Мы вообще не об этом, блять, разговаривали, — в полтона сказал Оскар. В дверь стучится самый младший брат Андрей и сразу молча заходит, чем пугает старших от разговора. Мальчик подходит к братьям и усаживается на колени к Лёше: — У меня проблемы вселенского масштаба. Я не понимаю вот это, — маленький пальчик тычет в учебник первого класса по математике. — Сеня, ты умеешь объяснять. Объясни. — Если он умеет объяснять, почему ты сел мне на колени? — спрашивает Лёша. — У Сени они костлявые, а твои удобные. Брат отвечает удивленным от наглости взглядом. Первоклашка снова обращается к Сене. — Объясни, пожалуйста, как тогда. — Что «как тогда»? — спрашивает Сеня. — Как про штучку-дрючку. Тогда я понял. Сейчас так же хочу. — Андрей! — из другой комнаты звучит голос только что пришедшей мамы, — а кто будет убирать свои игрушки? — Ой, — малыш слезает с колен брата, — вы там решайте пока свои дела, я свои дела иду решать. Мелкий закрывает дверь с той стороны и Лёша обращается к Сене с неоднозначной ноткой в голосе: — Штучка-дручка? — на лице появилась заинтересованная улыбка. — Действительно, — старший повторяет изгиб губ младшего и придвигает свой стул ближе. — Да чё вы? — Сеня смотрит на братьев. — Ну встал у него, он прибежал ко мне. В каморке взрывается гиений смех. — Я один с ним, — Сеня выпрямил руки на эмоциях, стал ими махать, — на весь пустой дом, пришлось выкручиваться. Стал рассказывать. — Так если начал, то почему придумал какой-то позывной. Сеня съёжился, глазами косит то на Лёху, то на Чарли. — Растерялся. Двое продолжали хохотать. — Ой, умники, посмотрел бы я на вас. Ты бы стал ему свою карьеру на порнохабе показывать? — тыкает он в Оскара. — Я по-твоему ёбнутый? — Ну точно с приводом, — Сеня перевел взгляд на Лешу, — а ты чё бы делал? — Да чёрт его знает. Когда у нас самих впервые стояк был, мы вообще стали биться ими друг об друга. — Ааааааааа, — растягивает младший, поворачивает голову на Чарли, — теперь понятно, почему вы оба по мужикам ходите. — Сеня, прекрати! — опять рычит старший. — А чё я? Это ты его заразил! — Я не хожу по мужикам! — возмущается средний. — И это не передаётся. Дитя науки, блин. — Это еще не доказано. А про твои походилки с тем пацаном я знаю, кстати. В каморку постучались. Братья умолкли и крикнули входить. Дверь открыла мама, тихонько зашла и полушепотом сказала: — Разорались, — женщина тянется обнимать троицу, быстро сгруппировавшуюся на широкой стороне стола. — Сели в кубло щенячье и визжат. Она целует каждого сына в щеку и кладет подбородок на плечо Леши. — Хотим и визжим, — отзывается младший. — Что на обед? — выглядывает Чарли из-за лица среднего. — Отцовские шкварки, — шутит мать. — О, да, фирменное блюдо, — саркастически протягивает ноту Сеня. — Может ты что-то приготовишь, умник? — кидает взгляд на него старший. — Кстати, да, — соглашается женщина, — у тебя прекрасно удалось жаркое. — Сделаю, если мои угнетатели начистят картошки, — указывает он на Лешу с Оскаром. — Угнетатели? — удивляется мама и обращает внимание на двух сыновей, что сидят от Сени. — Да он сам начинает! — возмущается Леша. — Педиками нас обзывает, наших подруг мышами называет. — Да-да, пожалуйся… — кривляется близнец. — Сеня, то, что Чарли выглядит очень манерно, а Леша, прошу заметить, изредка бывает стеснительным и боязливым, не даёт тебе право называть их педиками. К тому же, — опускает она глаза и из-под тишка говорит, — не пойман — не вор. Сыновья засмеялись. — Поэтому… — продолжает улыбчиво женщина, — никаких педиков, педерастов и прочих фантастических тварей не упоминать. Я всё равно вас люблю. Она обнимает сыновей, которые ещё ближе придвигаются к ней. — Чтобы отец вам не рассказывал. Чтобы вам в школе не говорили. Вы для меня самые умные, самые красивые и самые смелые мальчики. — А я? — детский грозный голос Андрея зазвучал у открытых дверей. Братья оглянулись, мама подходит к ребёнку, стоящему у порога, и хватает его на руки. — Особенно, ты! Самый проворный и самый хитрый, — восторженно ему говорит и целует в щеку. — Кто украл пакет с печеньем из моего кабинета, а? Без зазрения совести мальчик радостно открывает рот и выкрикивает: — Я! — Правильно! — кричит старший и поднимает ладонь, сжатую в кулак в поддержку самому мелкому. — А мне потом ваши слипшиеся жопы по стоматологам водить? — спрашивает мать, обращаясь к Чарли. В её поле зрения не попадает, как двое близнецов распирает от смеха, зная, чем иногда промышляет Чарли и от чего у него водятся большие купюры в заначке. — Деньги еще есть, но вспомни, как ты рыдал на приёмах. — Я рыдать не буду, — обнимает Андрей маму. — Я знаю, что зубы молочные и все равно выпадут. Я по ним скучать не буду. — Если что, я помогу, чтобы они выпали, — поднимает руку Сеня. — Не надо, — пугается женщина, — лучше к дантисту, чем в медпункт. Кстати, к парикмахеру так записывать и не будем? — Да, — соглашается Оскар, — я их сам буду стричь. — Ну, и хорошо. Деньги сэкономим. И да, у нас там остался вчерашний басмати. Если хотите успеть, закругляйтесь, пока там отец всё себе на работу не забрал. — Маргарита! — слышен голос мужа с кухни, от чего мать кричит в ответ звонкое «Иду!» и выходит из каморы. Братья подпрыгивают со стульев и бегут по узкому коридору, вниз по лестнице, на кухню. Мать Чарловых с семилетним сыном на руках идёт за ними. Низкие мужские голоса начинают звучать у обеденного стола.

***

— Подожди, маленькая, маме нужно сходить в туалет. С младенцем на руках молодая Катерина пыталась сесть на унитаз уборной вокзала на Манхэттене. Путь лежал на аэропорт Кэннэди. — Ну-ну, — девушка одной рукой покачивала восьмимесячную девочку, укутанную в белое одеялко, придерживая локтём подол яркого платья, а второй рукой держалась за ручку туалетной дверцы. А при приезде сюда, щёколда ещё не была вырвана с корнем. — Скоро наш поезд. А там мы уже улетим, потом опять по поездам, к себе на Родину. А оттуда уже к бабушке и дедушке. Да? Да, моя маленькая. Моя Маргариточка, мое солнышко. Девочка заулыбалась, через маленькое окошко прошёл солнечный лучик и засветил её солнечный пушок на головке. Устаревшие кафельные стены будто стали ещё старее и щерились новыми трещенами. Катерина встала с унитаза, вытерлась, смыла за собой, пригладила платье, вышла из кабинки и посмотрелась в заплёванное зеркало уборной. Волосы убраны, костюм удивительным образом не загажен, в таком-то месте, и душа может испачкаться. Она тяжело накинула на плечо тяжелую сумку с вещами дочери, на локоть маленькую сумочку с документами и билетами, а в крепкую ладонь ручку чемодана на колесиках. — Сейчас мы подойдём к остановке автобуса, покажем тёте билетики и поедем отсюда. Но не навсегда. У нас здесь есть близкие люди, которые нас любят. Любят, да? — мама шептала маленькой и та радостно откликалась на ласковые слова, — так же, как и я тебя люблю. Но нам нужно ехать домой. К другим близким людям. Которые тебя так же будут любить. На остановке уже стояли автобусы, вдалике загудел поезд. Подняв с горем попалам чемодан, сумку и корзинку с ребёнком, Катерина присела на своё место. Восстанавливая дыхания, она замечала, как автобус медленно заполнялся людьми, их гнусавым и резким американским говором. — Сначала мы поедем в другую часть города, оттуда на самолете, в Германию, потом поездами в Варшаву, посмотреть, как дела у наших близких. У нас так много близких людей, — на уже уставшую молодую мамочку стал засматриваться мужчина в костюме. — Нас многие любят. И тебя. И меня. Да? Да, моя маленькая. — Здравствуйте. Вы так хорошо говорите по-русски. — Здравствуйте, — перед Катериной встал высокого роста мужчина, от его дорогого костюма пахло едким одеколоном, а в руке он мягко держал свой портфель. Девушка улыбнулась и пригласила мужчину сесть на противоположные два кресла, — русский мой родной язык. Здесь я была по работе и по семейным обстоятельствам. — Как знакомо, — присел он, — русский тоже мой родной, я здесь тоже по работе. Но у меня нет семьи. Я холост. — Да-да, — отозвалась неловкой улыбкой Катерина, крепко взяв в пальцы ручки сумки, ей хотелось прижать дочь ближе к себе. — Стоит признать, Вы прекрасная актриса. — О, вы видели меня на сцене? — удивилась она. — Ещё как. Из-за вас я «Кабаре» пересмотрел пять раз. — И разве вам не было скучно? — хихикнула девушка. — Ничуть. Потому что я смотрел только на вас. Девушка переменилась в лице. Он что-то хочет. Его глаза углублялись в её образ, губы расслаблено сложились в улыбку. Страх Катерина не собиралась показывать. — Любите смотреть на хороших актрис? — Не только, — он наклонился к ней, упирая локти в свой дипломат. — Люблю с ними разговаривать, предлагать им работу, связи. — Я работаю в главном театре Нью-Йорка. Мне хватает. — Тогда почему русскоговорящая девушка с ребенком на руках уезжает от бродвейских ролей? — Мы не настолько хорошо с вами знакомы, чтобы я рассказывала вам детали. — Екатерина, вы не в том положении, чтобы о ваших деталях не было известно. Мужчина продолжал сидеть с улыбкой. В глазах сквозило холодом. — Я еду помогать моего мужу… — Вы ему никак не поможете, — сказал он. — Он осужден, — Катерина сглотнула, — а когда приедете вы, поедете вместе с ним. Как соучастник. — Я не имею никакого отношения к его деятельности. — Это их не интересует, — девочка на руках захныкала. — Вам придётся забыть о том, что он вообще существовал. — Он мой… — Катерина голос задрожал. — Нет. Он уже их, — мать укачивала дочку. — Оскара Тучека, как личности и человека, не существует. Скажу на вашем, возвышенном. Если вы будете его искать, они так же, как и его, упекут, поставят клеймо и вы забудете о дочери, о работе, о семье. И о себе. Подумайте, кто для вас важнее: ваш муж, который не смог понять, что он пешка в этой игре, или ваша невинная дочь, которая по вполне глупым причинам должна нести грехи своих родителей? Автобус заполнялся людьми, мужчина в костюме с прежней замороженной улыбкой рассматривал лица входящих. — Знаете, я всегда считал, что большая часть человечества довольная глупая, — Катерина продолжала держать каменное лицо, смотря на мужчину, покачивая ребенка. — Зачем сближаться с теми, кто явно не для тебя? Они придают, нервируют, совершают бездумные поступки. У них есть свои глупенькие цели и они к ним идут. Как быки на тряпку. Женщины выбирают убийц и насильников, мужчины — безграмотных проституток, — девушка на момент поджала губы. — Но потом я понял, что люди сами этого хотят. Чтобы выглядеть лучше. Быть героем — все хотят верить в мессию. Быть жертвой — все сочувствуют жертвам. А жертвам нужно свои идолы. Но ирония в том, что идолы порой ещё большие жертвы в этой ситуации. У всех свои идеалы, и все хотят быть чистыми — перед собой, перед родителями, перед семьей, перед Богом, обществом, стереотипами. Но почему-то никто не хочет быть чистым перед здравым смыслом. Двигатель зашумел; резко качнувшись, автобус стал выезжать на проезжую часть дороги. Ребенок успокоился от покачиваний матери. Катерина наклонилась к мужчине в костюме. — Что вам от меня требуется? — Мне? — удивился мужчина, не снимая улыбки. — Ничего. А вам от меня? Его спокойное лицо поднимало тревогу внутри молодой мамы. Мужчина отвернул рукав пиджака и взглянул на часы. — Думаю, семья мужа ничего не заподозрит, если я сразу поеду к себе на Родину. — Прекрасный выбор. Ручаюсь, вы не пожалеете о своём шансе.