Новые люди

— возьми трубку возьми трубку возьми трубку На часах наверное уже был час ночи, но кладбища в Запорожье не имеют даже нормальных дорожек, о какой часовне может идти речь? Девушка с волосами, собранными в уже давно растрепанный пучок, припорошена земляной пылью, с ободранными коленями пытается дотянутся телефоном до невидимой заветной точки, где будет ловить сигнал. Оказалось, что из свежевыкопанной могилы сложно выбраться. Почему-то об этом не пишут предупреждения у ворот самого кладбища. Или хотя на заборе, через который можно в них попасть. — Чарли! На том конце неразборчимо промычали: — тычеорешь… — прошло еще пару секунд ворчливого кряхтения, — ты время видела? — Видела. Чарли… — Да. — Алло, Чарли! — Лад, тебя плохо слышно, — парень повернулся на живот и протер сонные глаза. — Чарли! — девушка яростно прыгала на глубине ямы, снова пытаясь дотянутся до нужной точки. — Я упала в могилу! Парень мелодично пропел и встал с кровати. Снова выдвигаться на подвиги. — Дитя сатанинской природы решило вспомнить святые времена? — Не смешно! Вытащи меня отсюда! Тут сыро, холодно, грязно, — хриплый девушкин голос срывается, — я утром должна быть дома! — Лада, — безразлично сказал друг, — сколько раз я тебе говорил не идти на кладбище ночью. Особенно, ночью. Тем более, ночью. Сколько можно… — Если ты меня заберёшь, обещаю больше никогда на кладбище не буду ходить ночью! Только днём! — Мг, — буркнул парень, — и со мной. Только со мной... Куда ехать? — На Осипок. — Сейчас приеду. Никуда не уходи. — Постараюсь, — девушка оглядела размер ямы и спрятала телефон в куртку. Оскар натянул штаны, спустился к двери дома, накинул кожанку и захватил ключи от машины. На мосту не должно быть трафика, если остановит патруль, документы показать, а вот о выписке из психушки молчать. Бабушка все уши прожужжала, что загребут. Загребут и хуй с ним. Уже и так бояться нечего, можно отдохнуть хотя бы в больнице. Одно плохо: рядом могут подселить додика и херовую еду с таблетками, от которых отходить ещё полгода. Первый и последний раз был таков: дали какой-то укол, сказали седативное, провели до скорой, а там уже всё как в тумане. Ни черта не осталось из воспоминаний, кроме того, как поднял нож на отца, а тот заперся в ванной. Наверняка, прикинулся жертвой, а я взял нож от страха, что он задушит прямо на кухне. Палата была общая, ходил там один децибел, лапал себя, показывал всем свой обрезанный член и предлагал его пососать. Удивительно, как он ещё моим амёбным положением не воспользовался. Да заводись уже! Мама, конечно, оставила выбор нам и не удивилась, услышав, что мы выбрали Гелендваген старого модели, новой сборки, сами нашли проверенного продавца, документы есть, кожаный салон, люк, кондиционер, о встрече уже договорились, можно хоть сейчас выезжать под Днепр на смотрины. Все при параде, хозяин на ломоном украинском расхваливал, делал як для себя, мотор працює як чеси, и не грама масла не жере, коробка працює гарашо переключається плавно, тільки оригинальні запчасти, грошей ні жалів, життки і олії з всіма фільтрами змінені, кузов перекрашував, шпаклівки ніде немає и нова гума, все до останньої лампочки-кнопочки працює. Теперь мы ездим на бандитской колымаге с пятью сидениями, пряча при патруле Андрюху между рядами, как украденный мешок сахара. Зато самые блатные, выше всех небес. И выше всех цен на дизель. Который скоро закончится. Начнем шароёбинг в поисках мелочи! Мама должна была оставить деньги в бардачке, она иногда еще может забывать о паре бумажек. Двести гривен, шестьсот… У меня должны были остаться деньги с той случки, скину двесте… Как же не хочется тратить. Сука, не дай Боже те файлы сольются в руки долбоящеров, которые готовы запятнать свою репутацию натуралов, ради моей грязной славы. Знаю этих любителей порнухи. Может какой-то сайт с запрещенной сети и купит то извращенство. Вряд ли эти школодрочеры умеют таким пользоваться. Деньги. Третья колонка, дизель. Пятьдесят литров. Сука, два часа ночи. Утро будет весёлым. А я ещё таблетки принял. Да, спасибо. Хорошей ночи. Мама и папа посещали школу, но вся подростковая жизнь ушла на спорт. Бабушку видимо напугало, что мама ушла из гимнастики, старые мечты не бросила, понадеялась на нас, оболтусов, и это было зря. Сеня сразу откинулся, видите ли пластики нет в нем. Лёша сдался на милую душу в спортивные танцы, не пошёл на танго тоже по совету бабушки, выбрал стандарт бальника. Ну, а я был идейным и чутка на драме. Увидя концерт Милены Фармер по телеку, еще мелким изъявил, что тоже хочу так же танцевать, начал щеголять по дому бабушки, а она будто только момента удобного ждала, чтобы мою шизу направить в нужное русло с малого возраста. Теперь только надежда на Алёшеньку, что выбрал вальс, а не аргентинское танго, как хотел. Меня-то тоже начали списывать со счетов, как только я видите ли голос стал ломать из-за экстрим-вокала. А то что меня преподаватель по пальцам бил, когда я без тонких чувств нажимал на клавиши это так — важная часть обучения. Потом я сорвал голос на You only live once и The Heretic Anthem. Святые времена. Мы сначала практиковались на даче у деда. Я ору, Лёха чёт на гитаре с хрипящим советским усилком пытается играть, разбирая фон от расклеивающейся Радиотехники и свои аккорды, Сеня лупит по жестяным банкам и бочонкам из-под пива. Дед с сигаретой в зубах на табурете рядом дирижирует счётом на второй и чётвертый удар. Ладу мы никогда с собой не брали, потому что я боялся ее оставлять рядом с дедом, он еще тот ловелас ебаный. Так… где это дыра? Что за любовь к походу на кладбища? Церковники настолько любят гулять под луной? По нашим кладбищам только самоубийцы должны ходить. Пока найдешь могилу, сам загнёшься. — Витька, поддай земли! А вот и дырявый забор. Дядьки уже засыпали подкоп, видимо, они и вырыли яму, где сейчас сидит Лада. Насколько тупо будет попросить их откопать дыру, чтобы я добежал до новой могилы, куда угодила моя закадычная подруга? — Ты чего шастаешь здесь? — Мужики, у меня тут беда случилась. Дочь угодила к вам на могильник через эту дыру. — Еще один обдолбыш. Проваливай! — Мужики, я серьёзный человек. Вон машина стоит, сами видели, что подъезжал. Моя дочурка по глупости залезла на кладбище и где-то там упала в новую могилку. — Да, рыли сегодня. — А ну ша! — Да мужики, помогите, дочке завтра на занятия, а она из-за своих дружков в могилу угодила. Выручите, могу заплатить даже. — Сколько? Хитрый оказался дядька… Придется отдать накопленные. — Сотня. — Идёт. Давай подъезжай к воротам. Откроём, достанем твою никудышную. — Спасиб, мужики. — А сколько дочке лет? — Да 17 исполнилось. — И в такую темень пускаешь? — Да сама убежала. Замки давно не менял. — Эт правильно. Сейчас они такие, борзые уродились. Только по пацанам и бегать. — Недавно видал, как одни к нам зашли и целовались на могильном камне. Ни к кому здесь уважения нет. Извращенцы. — А ты чего это с длинными волосами? — Да езжу, выступаю с музыкой. — А. Как Ария? — Именно. — Про что поёшь хоть? — Как и надобно. Про самое важное. Жизнь, свобода. — Это верно. — Не жизнь, а собачье дерьмо это. — Олежа, не возлагай. — Да ну его. Ищите вашу дуру. — Ты уж на него не серчай, он немного у нас с похмелья. А ты вижу молоденький. — Да есть такое. Рано жизнь нюхнул. — Бывает. Я тоже рано семью завёл, а потом уже и работать надо было. Сейчас покажу новенькую могилку. Это на краю той тропы. Только ты это, тихо будь. — Мертвецы? — Та ну бог с тобой. Мы мимо бумаг могилу сделали. Кладбище закрыто уже как два года, есть арендованные могилы, а эту в обход сдали. Деньги дали хорошие. Только цыц. — Я могила. — Не шути так в божем-то месте. Пиздец тут, конечно, морок. — А вы без фонаря управляетесь? — Да уж знаю эти земли, как свою пятерню. Я тут ещё с девяностых работаю, столько здесь полегло. Больше, конечно, цыган всяких, заполонили всё, пропащие. Видал кованые хоромы в начале тропки? Биндюжник местный, отмыли ему комнату с ажурами, со скамейкой, на замке, так там такую каменюку поставили. Даже Христа на зад прицепили, уморная безвкусица. Но бывали и хорошие люди. Спортсмены разновсякие, видал огромный камень в конце дороги? Бывали когда-то по горам ходили, группа известная, от, названия не упомню, восходили и пропали. Еле нашли, сюда привезли. Пять человек их было, хорошие ребята, знал одного из них через рукопожатия третьих лиц, так сказать. А чутка подальше от них Жаботинский. О, какие люди в нас, слыхал? — Слыхал. Им Шварценеггер еще восхищался. — Это да. Я жил когда-то в доме, где и он жил, уехать пришлось, денег уже не хватало, здесь отесался. Мы хороший народ, а об нас так ноги вытирают. Тьфу! Хоть бы получку снова не зажали в этом месяце. Вот новенькие. Ну, где твоя дочурка? Спектакль начинается. — Ладуся, откликайся. Папочка за тобой пришёл. Утром в школу, мама будет плакать. Вылези, дурёха. — Я здесь! Я немного уснула. — Ща вытащим. Держи верёвку. — И потянули. — Земля мокрая! — Давай, малая, не боись. Со своими чмырями шастать страха нет, а здесь ссыкуешь. Подтягивайся. — Ещё. Давай. Сильнее ручонками. — Есть! — Вот и молодчины. Пошли обратным путём. — Погнали. Дома подлатаем, утром новенькой будешь. За куртку не боись, такую же достану. И чтобы больше из дому не бегала, поняла меня? — Мне хотелось… — А я сказал, перехочется. Мать до истерики доведешь, так мне потом отхватывать. Я терпеть не буду, я сразу по куполу щебану, будешь знать. И своим упырям передай, что еще один поход, яйца оторву. — Да я и так знаю. — Правильно, так дочь и должна жить. А то привыкнет к дерзости, мужика так и не найдет. — А вот и найду. Уже есть! — И кто ж такой? Ну-ну, давай, заливай. — А такой. На машине, высокий, сильный, всего на год старше меня. Грозный, как скала и вообще, деньги уже зарабатывает. — Работа есть и это главное, всё остальное прибудет. Умница дочурка-то. — А то. Вся в меня. Залезай. — Спасибо вам, дядя. — Да не за что. Береги, дочку. А ты своего папку. Хороший мужик, заботливый. Сейчас мало таких. Все по сексам бегают, не то, что раньше. — Со мной не побегает. И вам спасибо за помощь и за добрые слова. Бывайте. Наконец-то отъезжаем. Боже. — Это что за цирк был? — А ты как думала, папка дурака из себя умеет делать. — Да прекрати! — Сама любишь шутки про папочку, а заиметь не хочешь? — Идея хорошая, но у меня и так есть. С алиментами. Лучше молчать, чтобы ещё какую-нибудь ерунду не сварганить. Уже почти три часа. Спать дико хочется. Коленки грязные, уставилась в окно, тоже спать хочет. — С чего вдруг зашла на могилы? — Хотелось. — Снова цветы рассматривала? — Нет. Хотелось побыть в тишине. — Дома плохо? — Приедут бабушка с мамой тишина пропадет окончательно. Я хотела полежать на скамейке возле могилы. И ей ведь никогда не страшно. Меня оставь возле могил я и дороги назад не вспомню от паники. Однажды уже ходили вечером, потерялся в кущах, а она куда-то убежала, шутить вздумала, с ума сходил. Здесь камень, там камень, кресты разного вида уродств, темнеет всё сильнее, и я стою, как вкопанный, будто я попал во временную петлю и это кладбище больше, чем город и вся страна, ветки-ветви, деревья-кусты, и лица умерших без эмоций вглядываются в одну точку, а потом резко на меня. Тогда ещё туман стоял, осень, вечерное небо тёмно-синее — каждый мой нервный канал умирал от лишнего скрежета в этой непролазной тишине. Так она потом решила ещё подшутить и спугнуть меня высоким воем, стала кричать, будто её кто-то тащит в землю, а я и думать не могу, руки по швам, клетки в теле пульсируют: СПАСАТЬ и СТОЯТЬ кричат, запутываются в клубке. Потом вижу, как она подходит ко мне, я на земле калачом лег, пальто своим укрылся и ждал, пока этот кошмар-какофония закончится. Она долго извинялась, мы ещё полчаса там просидели на земле, пока я не пришёл в себя. Дальше она уже светила фонарём, держа меня за руку, а я старался на камни не смотреть, только на траву, только на тропинку. После этого я на кладбища с ней не хожу... Не ходил. А она ходит по дорожкам, знает, как возвращаться, где какая калитка, кто где лежит, какие эпитафии, истории придумывает о мертвецах, шутя, что слышит их голоса, когда ложится на скамью. Вот здесь парень разбился на мотоцикле, хорошо учился в школе, умник в математике, по нему брат очень сильно скорбит, а сам был неучем, отец пьющий, мать простая женщина, красильщица на заводе. Вот здесь парень с туберкулезом залёг, есть жена и сын, говорил, что его кумир — Гитлер, хотел такую же прическу, как у него и рисовал хорошо, есть сестра, худенькая, ибо ей лень жевать, постоянно в обмороки падает, бабушка их в детстве ещё голубиным мясом кормила, денег видимо не хватало. И прочие рассказы. Она умеет сочинять, вечно с блокнотиком ходит, говорит на телефоне ей не удобно, сразу мысли улетают и клавиатура это не ручка, души в этом нет, надо писать так, чтобы ничего не мешало внутреннему позыву. Трогать бумагу, трогать ручку, вникать в запах — целый обряд — спрятаться в углу, пока бабушка с мамой ссорятся из-за своих сект и кидаться словами, пока все не иссякнет. Много текстов песен написала, большая часть, конечно, про меня, превозносит мой облик, образ, который если честно немного сформировался из-за её интересов к тяжёлой музыке. Дальше тексты про то, как мы всем покажем, как нужно лабать рок-н-ролл, но как по мне это всё дохлая залупа, старшеклассники против толстосумов ничего не решат. Даёт мне иногда тексты на вырванных листочках — говорит, чтобы я прятал их у себя. Что-то она показывала только мне, что-то прячет ото всех… Подумал бы я, что это песни о её любви ко мне, но она и так их показывает. В блокноте несколько страниц всегда скреплены скребками. Мне страшно думать о том, что я её пугаю своими эмоциями, стараюсь сдерживать себя. Говорит иногда мол, не переживай, всё в порядке. Лад, прости, я ещё не в том состоянии, чтобы адекватно анализировать свои чувства и понимать то ли я чувствую, что должен. Не хочется путать чувство потрахаться с чувством более изящным. Хоть и понимаю, что ты будешь рада любому моему действию. Приехали. — Тебя донести до ванны? — Да. — Слушаюсь, принцесса. Мне становится тепло, когда беру её на руки и осознаю телесно нашу разницу в росте. Она как проворный котёнок, вечно бегает-прыгает, с волнистыми длинными непослушными волосами, растрёпанная, в канаву может угодить, потом её доставай оттуда, говори, как плохо себя ведет, в следующий раз не приду, и всё равно прихожу. Владлена. Маленький сатанёнок в черном платьице. Непослушный, но такой желанный. В том то и дело, что желание есть. Я как всегда звереныш с чувством голода к чему-то грязному, а у неё церковные покровители суетятся рядом. Она уже давно с грехами, девственницей не назвать. Но это наша грешница, что с нами была всегда и постоянно, до нас у неё никого не было. Придумала обряд, что раз мы трое взрослых братьев, то она станет нашей сестрой и будет все по-честному. О какой честности тогда шла речь и понятия не имею. Они распивали коньяк, я как изгой сидел и наблюдал, пока детишки навеселятся. Отказывался от этих кровных уз, мне в тогда было не до этого, но я знал: во мне бурлило Оно. Оно всегда вылезает, когда начинается кипиш. Драка, секс, защита, помощь — я боюсь его, но Оно владеет мной. Дышит во мне и каждый раз разговаривает, шепчет разборчивое и чёткое. Перекричать его хочу, и могу — Оно затихает, а потом снова восстаёт, мне приходится постоянно думать, иначе Я засну, и придет Оно и уже тогда Я никогда не вернусь.

***

— И как до тебя достучаться, девочка моя? Чарли прикладывал ватку с йодом на разодранные коленки Лады. — Ай! Больно! — Мне тоже больно, просыпаться в хер пойми какое время и искать тебя среди гробов. Лада, я не прошу тебя перекопать огород, покрасить дом или украсть миллиард, — он умоляюще взглянул в её глаза, — пожалуйста, прекрати гулять кладбищем по ночам, — девушка стиснула губы и пожала пальцами голых ног. Она видела, как с его лица пропали привычная усталость и агрессия. — Тебе нечего сказать? — девушка помотала головой, — пообещай, пожалуйста, больше не ходить на такие вылазки. Я переживаю за тебя. Попереживай и ты за меня — я не всегда в адекватном состоянии, чтоб помочь тебе. — Да, — девушка опустила голову и осмотрела свои оранжевые колени. — Спасибо тебе. — Пожалуйста, — вздохнул он и положил пузырек йода на полку. Ванная комната дома у Лады была просторная, играла голубыми красками кафеля и плитки. Белые шкафчики и керамика аккуратно были вычищены, а в воздухе был слышен запах лимона и мяты. Лада сидела на высоком табурете, что возле раковины, Чарли стоял рядом с ней. — Останешься со мной? — спросила она. — Да, чтобы твоя бабушка утром меня ссаными тряпками отсюда гнала. — Нет. Они звонили, и сказали, что приедут днём. Она взяла его ладонь и гладила за руку, обводя пальцами паутину вен на запястьях. — Мне хочется, чтобы ты со мной побыл. — Лад, не надо… Ее пальцы левой руки нырнули под подвернутый рукав его черной рубашки, а правая ладонь ухватилась за его талию. — Почему? Ты же ведь такой мясистый, — на ее лице сверкнула хитрая ухмылка. — Прекрати… — лицо Чарли покраснело и он аккуратно убирал руки подруги, — я на таблетках. Я еще не знаю всех побочек. Он отошёл от подруги, заметил, как её брови нахмурились, губы поджались. — И не надо обижаться. Девушка отвернулась и смотрела в сторону, будто друга не было в комнате. — Лада, — голос раздраженно завибрировал, — мне не до игр. Подруга наклонила голову и смотрела на свои подранные коленки. — Я и не играю. Просто хочу, чтобы ты побыл со мной до того, как мне снова запретят выходить куда-либо. Бабушка стала говорить, что мне нужно чаще посещать церковь, — парень вздохнул и подошёл ещё ближе к девушке; она говорила внятно, но тихо, — я стала забывать свои обязанности. Которые мне и нахер не сдались. Перестала быть удобной, растеряла свою цель существования. Чарли гладил Ладу по волнам волос, что растрепанно были собраны в еле держащемся пучке. Пару заколок потерялись в земле, когда падала, ещё парочка осталась у разбитой калитки. Одна точно завалялась на сидении автомобиля. — Когда-нибудь это закончится. — Я боюсь, что это закончится. Тогда мне придётся со всем этим справляться самой. Бабушка умрёт, и я не знаю, что станет с мамой. Мне кажется, она стала больше пить. Чуть больше, чем раньше. — У тебя есть я, — друг взял её маленькое личико себе в ладони и поднял к своему взгляду. Улыбчиво коснулся губами её еле выпирающей горбинки. — Чарли! — вредно запищала девушка. — А мне нравится твоя горбинка. — А мне нет! — Тогда почему ты улыбаешься? Лада стеснительно спрятала улыбку в ладоши. — Ты под таким углом похожа на кошку, — он наклонился к ней и ей снова стал слышен запах клубничных сигарет, который исходил от его рубашки. — У тебя очень красивые синие глаза. Голос Чарли звучал гипнотизирующе. Он играл своим грудным обертоном, пользуясь хрипотой в горле. С пыльным налётом, но теплые и мягкие слова аккуратно заползали в уши. — Отнеси меня в постель, — засмеялась девушка и обняла друга. — Слушаюсь. Продолжая держать слабую ухмылку он отнёс ее на руках до второго этажа, в её комнату. — Непривычно входить сюда, — он положил подругу на кровать, — на тебя не смотрят десятки глаз патлатых мужиков. — Бабушка обязала маму снять все плакаты. Теперь я живу как аскет. Только ты у меня остался. Чарли засмеялся. — Можем плакат вместе с мелочью сварганить. Новая группа! — он расстёгивает и снимает с себя рубашку. — Спермотоксикозные мудилы! Не скоро, не на всех сценах, не в ваших городах! На последних словах он снял с себя штаны и кинул всё на стул у туалетного столика. Лада сразу же потянула к нему руки. — Девушка, что вы себе позволяете? Некоторые за это тело бешеные деньги отдают, а вы вот так запросто его лапаете… — Имею право, — она стала шутливо тянуть его за руку к себе, Чарли особо не сопротивлялся. — Мой друг. Мое тело. Мои правила. — Малышка, ну хотя бы полтинник заплати для приличия. Парень отвернул часть одеяла и залез к Ладе. Девушка сразу кинулась трогать его. Руками проводя от мышц плечевого пояса, пальцами дотрагиваясь до мышц шеи, она продолжала тянуть свои короткие коготки к груди аккуратно царапая загорелую кожу, и опускаясь вниз к заветным шести кубикам, подушечками лаская впалости. — А туда тебе нельзя, — Чарли остановил своей ладонью ладонь подруги, что дотронулась до мышц паха. — И никакие надутые губки тебя не спасут. — Ладно, — промурчала Лада и обняла друга. — Я все равно рада, что ты у меня есть, — прошептала она. — И я рад, — прошептал он в ответ, потянулся к лампе, выключил свет, но так до конца и не понял, в чем причина его радости.