В клетке с Птицей

      Олег оказывается прав, нырнувший в виртуальные глубины Разумовский, всплывать категорически отказывается: погрузился полностью и увяз с азартом законченного трудоголика ухватившегося за какую-то идею. Лина даже не пытается вмешиваться, лишь наблюдает со стороны, чтобы не начал засыпать. Немного подумав, она приносит вниз свой ноутбук и какое-то время тоже сосредоточенно стучит по клавишам, внося правки в полученный по почте файл.       В таком режиме дачного опен-спейса проходит большая часть дня, и лишь ближе к вечеру Лина, наконец, оттаскивает Сергея от компьютера и пытается накормить.       Получается не слишком удачно: явного сопротивления Разумовский не оказывает и даже проявляет вежливый интерес к содержимому тарелки, но ест через силу. Относительно хорошо, по-прежнему, идёт только чай с вареньем, который Серёжа согласен хлебать даже перед монитором, что, впрочем, и понятно — организм банально требует глюкозы, как самого примитивного источника энергии.       Лина с сомнением смотрит на сидящего напротив Разумовского, и с обречённым вздохом провозглашает:       — Если в ближайшее время ничего не изменится, я стану звать тебя Халком!       — За то, что тоже превращаюсь в чудовище? — с понимающей усмешкой предполагает Сергей.       — Нет, — отмахивается Лина, — за цвет физиономии: ты почти такой же зелёненький!       Сергей обиженно трёт ладонью лицо, словно пытается стереть нездоровый оттенок:       — Это из-за таблеток, — устало поясняет он, — побочка.       Лина хочет добавить, что кроме этого ещё и целый день, проведённый дома в ударном рабочем режиме, без свежего воздуха, нормальной еды и перерывов на отдых. Если бы не варенье, она бы вообще решила, что Разумовский сам как гаджет — от USB питается. Хочет сказать всё это, но вспоминает разговор с Олегом и одёргивает себя. Нет, это не капризы, не рассеянность и даже не одержимость, почти не она: парень работает пока может, пока контролирует себя, пока есть физические и моральные силы. Только бы не загнал себя.       — Так может, ты уже отдыхать пойдёшь? — осторожно предлагает Лина.       Разумовский ненадолго задумывается, вспоминает, что гарантировал быть лапочкой только лишь до вечера, и согласно кивает. Устал.       — Пожалуй. А у тебя книжки какой-нибудь почитать нет? — спрашивает он, заозиравшись и рассматривая полки.       — Так в интернете же полно! — удивляется Лина.       — Предлагаешь мне оставить на ночь смартфон, а утром узнать, что я взломал с него сайт Пентагона, и напал на какую-нибудь страну третьего мира?       — А ты можешь?       У Лины аж глаза округляются. Нет, она часто видела в кино всякие чудеса про хакеров, но, чтобы вот так, в жизни, с телефона… Серёжа ведь просто так шутит?       Вместо ответа Разумовский лишь загадочно ухмыляется. Выходит весьма многозначительно. Интрига!       К удивлению Лины, из всех нашедшихся в доме книг, Сергей выбирает потрёпанный, ещё советского издания, томик Данте, с ним и отправляется в свою клетку.       Она заходит проведать его примерно через полтора часа. Разумовский ещё не спит, сидит на кровати и болезненно растирает виски; раскрытая книга мохристым корешком кверху лежит рядом с ним на скомканном одеяле.       — Ты как, Серёж? — обеспокоенно спрашивает она.       — Не очень, — признаётся Сергей. — Душно. Ты мне воды не принесёшь? — просит он.       Голос у него тихий, словно немного запыхавшийся; на скулах даже с такого расстояние различим румянец и лоб в свете лампочки подозрительно влажно блестит. Простыл что ли? И как только умудрился, сидя весь день в четырёх стенах!       Лина поспешно уходит в дом и вскоре возвращается с бутылкой воды.       В кармане лежит блистер жаропонижающего и, ставший уже привычным, шприц с транквилизатором.       Но Сергея в клетке уже нет, вместо него там снова парень с золотистыми глазами.       Лина узнаёт его ещё до того, как ей удаётся рассмотреть цвет радужки, просто по характерному хищному повороту головы в её сторону.       Повисает напряжённая пауза.       Лина ставит воду на пол, нащупывает в кармане шприц и наблюдает за «зверем», начнёт ли тот снова проявлять агрессию?       Колоть не хочется. Очень не хочется. Потому что у парня уже явный передоз всего и вся, потому что его так надолго не хватит, потому чёртовы «двадцать из десяти» это что-то более ценное, чем ваза династии Цин. И такое же хрупкое. А значит, колоть придётся, потому что должен выжить и, желательно, не покалечиться. Олег этого не простит. Даже не ей, себе! А это ещё хуже!       Зверь поднимается со своего места, неторопливо идёт к решётке, как и в прошлый раз плотно обхватывает стальные прутья гибкими пальцами, смотрит изучающее из-под изломанных бровей. Пока ведёт себя тихо, только дышит как-то глубоко и прерывисто. Он быстро пробегает взглядом по Лининой фигуре, словно обшаривает, ищет что-то. Опустившись ниже пояса, останавливается на зажатой в кармане руке. Судя по всему, оценивает верно: источник опасности определяет безошибочно.       Медлит ещё секунду, что-то обдумывая, и отпускает решётку.       Демонстрирует пустые ладони, медленно, не сводя с Лины глаз, делает полтора шага назад, и останавливается. Всё проделывает, как и прежде, молча, только смотрит вопросительно, словно ожидает ответного действия. И этот жест выглядит совершенно осознанным, как и сопровождающий его давящий взгляд.       Он слегка склоняет голову к плечу, словно подгоняя: «Ну же!» и Лина, вздрогнув, выходит из охватившего её оцепенения.       Она зеркалит его жест и также разводит руки чуть в стороны ладонями вперёд.       В ответ зверь выдаёт кривую удовлетворенную ухмылку и опускает руки.       Неужели не показалось? Неужели поняли друг друга?       От этой маленькой победы сразу дышать становится легче, и сердце начинает подтачивать маленький азартный червячок любопытства.       — Ты говоришь?       Рискует спросить его Лина, и даже вздрагивает от неожиданности, когда слышит в ответ тихое:       — А есть о чём?       Голос у него тоже немного другой. Чуть более глубокий, грудной, с бархатистым окрасом. Человеческий голос.       — Кто ты? — она снова берёт себя в руки.       — Держишь человека в клетке, и даже не знаешь кто он? — ехидно фыркает «зверь». — Совсем обмельчал киднеппинг в России! — и, придав лицу выражение крайнего превосходства, добавляет: — Имя Сергей Разумовский говорит о чём-нибудь?       «Зверь» произносит это с таким вызовом, словно ожидает, что перед ним немедленно падут ниц или, как минимум, принесут тысячу извинений, выпустят из клетки и вызовут такси до Петербурга, но Лина лишь утвердительно кивает:       — Да, и он здесь абсолютно добровольно.       — Вот тряпка! — изменившись в лице, раздражённо выплёвывает парень и замолкает.       — А как тебя зовут? Не Серёжу, тебя! — она предпринимает очередную попытку, но «зверь» смотрит на неё, словно не понимая или не слыша. — Я Лина. А у тебя есть имя?       Зверь озадаченно хмурится, и ей начинает казаться, что она немного поторопилась отнести его к разумным существам, слишком уж заторможенным он выглядит, особенно в сравнении с прошлыми своими появлениями.       — Птица.       Наконец, произносит он с лёгким сомнением, и всё становится на свои места: имени у него, по сути, просто нет, но есть прозвище.       — Птица, — повторяет за ним Лина, словно оценивая услышанное. — Красиво. И символично: птица в клетке.       Аллегория и правда красивая, но Птице, видимо, не нравится: он зябко обхватывает себя руками, какое-то время смотрит в пол, хмурится, судорожно сглатывает. Наконец снова поднимает глаза на Лину:       — Тебе за это платят? — спрашивает он как-то болезненно морщась.       Такого вопроса Лина не ожидает. Во всяком случае не сейчас и не от него.       — А это имеет какое-то значение? — удивляется она.       — Принципиальное, наёмника всегда есть шанс перекупить.       Он снова отводит взгляд куда-то в сторону и Лине кажется, что ему несколько сложно говорить, словно не хватает воздуха.       Вопросы о разумности стоящего перед ней существа постепенно отпадают сами собой. Однозначно разумен, и даже кажется способен мыслить вполне адекватно и логически. Да он фактически предложил ей взятку, а это, в его ситуации весьма здравая идея! Только вот ведёт себя несколько странно, как человек, которого ломает.       — Скажем так: я отрабатываю моральный долг, — решается пояснить она, чтобы не разорвать эту тонкую ниточку неожиданно возникшего контакта.       — Это ж как нужно было задолжать, чтобы в такое вляпаться? — сдавленно, через силу выдыхает Птица и отворачивается. Ответа не ждёт. Вопрос явно риторический.       Со спины он очень похож на Серёжу. Хотя почему «похож»? Это же и есть Серёжа, Серёжино тело. Но Лина никак не может отделаться от мысли, что с самого первого появления, воспринимает Птицу как полностью другого человека, постоянно находя различия в мимике, жестах, манере двигаться, а теперь и в голосе. А ещё глаза. Глаза абсолютно разные.       Птица снова молчит. Но в этом молчании нет прошлой напряжённости сдерживаемых фраз, кажется, теперь он просто потерял всяческий интерес к своей собеседнице.       Лина продолжает всматриваться в его напряжённую спину, в слишком чётко очерченные под тонкой футболкой лопатки, слышит сдавленное, едва различимое откашливание. Она хмурится от внезапной догадки, рефлекторно тянется ближе, настороженно прислушивается. Успевает заметить, как он судорожно вздрагивает всем корпусом, подаётся вперёд, неестественно ссутулившись, болезненно задрав плечи; рефлекторно накрывает рот ладонью и начинает медленно оседать на колени.       Она не до конца осознаёт, что делает, просто хватает ключ, как можно быстрее открывает замок, практически пинком отправляет за решётку стоящее рядом небольшое ведёрко, из которого с гулким стуком рассыпаются по деревянному полу припасённые на шарлотку мелкие яблоки, сама влетает внутрь, пропахивает коленями настил. Одной рукой, не давая упасть окончательно, обхватывает Птицу за плечи, другой подтягивает ближе жестяную посудину, суёт ему под нос. Суёт вовремя — парня выворачивает. Вульгарно, жёстко, до судорог. Она поспешно убирает с его лица свисающие довольно длинные пряди чёлки, собирает их сзади, держит, пока он стоит на коленях, опустив голову и пытается отдышаться.       Лину накрывает липкое ощущение дежавю: ей кажется, что она вот-вот ощутит запах дешёвого алкоголя (палёной водки, самогона или чего бог послал); попытается различить за убойным амбре немытого тела, перегара и папирос удушливые травяные нотки. Почувствует на себе хаотично, но злобно и настырно пытающиеся оттолкнуть её потные руки, услышит бессвязную бранную речь. Гадко, мерзко, обидно.       Птица действительно что-то слабо бормочет про жрущего всякую дрянь идиота, запинается, снова весь подаётся вперёд, скручиваемый новым пронизывающим спазмом.       Лина сидит рядом, убирает рассыпающиеся волосы, незаметно для себя гладит Птицу по голове, по горячему мокрому лбу. Начавшее вдруг накатывать ощущение липкой гадливости мгновенно отступило, не найдя себе подкрепления ни в сивушных парах, ни в запахе травки, ни даже в отборном площадном мате. Да, Птица тоже хаотично хватает её за руки, но его ладони при этом сухие, горячие и неосознанно ищут опоры совсем ослабшему телу. И обидная обречённость уступает место чему-то более светлому, более раннему, из периода ещё «До», когда человеку может быть просто плохо и Лина окончательно теряется между воспоминаниями и реальностью. Птица в её руках дрожит от спазмов, судорог, слабости, а она успокаивает, гладит по лицу, поддерживает под грудью до последнего, пока его не перестаёт выкручивать.       Наконец, он немного расслабляется, только дышит шумно, отрывисто, упираясь ладонями в пол. Лина тянется к карману, в тщетной надежде найти там платок или салфетку и чувствует пальцы Птицы на своём запястье.       — Не надо, — еле слышно шепчет он.       Смотрит в глаза снизу-вверх мутным янтарным взглядом. Пытается зло, выходит лишь вымучено. Думает, что Лина пытается достать шприц и ей, от чего-то, становится за это стыдно.       Она не пытается объяснить, что всего лишь ищет платок, просто поднимает край своей футболки и осторожно вытирает ему лицо. Горячий. Очень.       Жаропонижающее удаётся впихнуть с трудом — у Птицы стойкое неприятие таблеток, но и крайне мало сил для сопротивления. Зато воду пьёт жадно, не отрываясь, на едином вдохе.       На ноги встаёт с видимым усилием, но свои пару шагов до постели упорно и принципиально делает сам — лучше упадёт по дороге и останется валяться на полу, чем позволит вести себя. Доходит. Тяжело опускается.       — Уходи.       Птица сидит, устало уронив лицо в ладони, и Лина не уверена, что расслышала правильно.       — Убирайся! — уже более зло и громко повторяет он, так больше и не показав лица.       Лина озадаченно пятится задом, кажется только сейчас в полной мере начиная осознавать, что всё это время находилась в клетке с уже дважды пытавшимся её убить «зверем». С Птицей. Его зовут Птица. Она быстро выскакивает из клетки, успев прихватить с собой все следы всего здесь пребывания, и поворачивает в замке ключ. До того, как она погасила свет, обитатель «медвежьего угла» так и не сменил позы.       Лина поднимается к себе, на ходу стягивает и кидает в стирку запачканную футболку, накидывает халат. Хлопает верхним ящиком прикроватной тумбочки, достаёт начатую пачку классических «Winston», потом долго стоит у раскрытого окна, нервно крутя в пальцах не зажженную сигарету.       За окном небо уже достаточно тёмное для этого времени года, и высокие корабельные сосны на его антрацитовом фоне выглядят сказочными великанами. Они покачивают косматыми головами, тянут к одинокому домику свои извилистые руки с широкими ладонями, словно желая всех живущих в нём успокоить, убаюкать, укрыть до утра от всех невзгод и кошмаров. Лина вслушивается в то, как поскрипывают ветви, старается уловить, не донесёт ли ветер каких-либо звуков со стороны «медвежьего угла». Но нет. Тихо. Она напоследок вдыхает полной грудью свежий воздух пополам со смоляно-хвойным ароматом и закрывает окно.       Ложится спать так и не закурив.