В клетке с Птицей

      Сергей, с ещё слегка влажными после ванной волосами, сосредоточенно изучает в своих руках такие знакомые баночки с лекарствами; сводит к переносице тёмные брови, что-то обдумывает, высчитывает.       — Правильный ответ — нет!       Негромкий голос Лины раздаётся у него за спиной как-то совсем неожиданно, но не пугает — стал уже привычным за эти дни.       — Что «нет»? — оборачивается Разумовский.       — Вот это «нет», — кивает она на таблетки. — И вообще, дай сюда!       Она пытается забрать баночки, но Сергей просто поднимает руки вверх, пользуясь довольно существенным преимуществом в росте, смотрит, ехидно улыбаясь, на насупившуюся Лину: не достанешь!       Та и правда несколько раз комично подпрыгивает на месте, безуспешно пытаясь сцапать пятернёй ускользнувшую от неё добычу, но только мажет по поднятым запястьям кончиками пальцев. Серёжа смеётся над происходящим легко и чисто.       — Ах ты так?! — возмущённо останавливается Лина.       Она притворно сердится и резко тычет Разумовского кулаком в солнечное сплетение, совсем не больно, но чувствительно. Он охает, рефлекторно прикрывается руками, снова смеётся и чувствует чужие цепкие пальцы поверх своих. Поймала!       — Ты будешь слушаться?       Голос и взгляд у неё строгие, как у воспитательницы детского сада, под стать всей дурашливой ситуации. Наигранные, конечно. Сергей расслаблено улыбается, отрицательно качает головой. Конечно же, слушаться он никого не будет.       — Ну а сотрудничать? — уже более серьёзно спрашивает она, заглядывая в голубые глаза.       А вот это уже реальнее.       Разумовский всё ещё дурачится, изображает глубокие раздумья: качает головой туда-сюда, поджимает губы, возводит глаза к потолку.       Вроде взрослый, а что-то почти детское нет-нет, да проглядывает. То ли в детдоме не добрал, то ли просто натура такая, но Лине определённо нравится. Эта сторона светлая, лёгкая, такую в себе беречь надо.       — Да, — коротко соглашается Сергей, уже без всякого притворства.       — Тогда обсудим это, — кивает она на медикаменты. — Оставь пока. Пожалуйста.       Она просяще в последний раз пожимает его пальцы и уходит.       Разумовский раздумывает ещё минуту, прислушивается к себе, пытаясь ощутить присутствие Птицы, взвешивает все за и против. Наконец, решившись, откладывает таблетки в сторону. Время пока есть, ещё успеется.       Лина привычно хозяйничает у стола, когда Сергей присоединяется к ней на кухне. Она бросает короткий взгляд за плечо, откладывает нож, быстро вытирает руки и тянется к стоящему рядом тёмному живописному глиняному кувшину, из тех, что обычно привозят на дачу для придания ей пасторального колорита, но потом так и не пользуются. Этому же применение нашлось.       — Держи! — она протягивает Серёже высокий стакан.       Разумовский смотрит непонимающе на подступающую к краям густую белую жидкость:       — Что это?       — Молоко, — невозмутимо поясняет Лина.       — Я что, ребёнок? — усмехается он.       — Сущий! — заверяет его Лина. Ещё пять минут назад играл как семилетка! — Пей, дистрофик, для здоровья полезно!       Она настойчиво пихает ему питьё в руки. Сергей непонимающе пожимает плечами, забирает стакан, подносит ко рту, пробует и задумчиво хмурится.       — Пахнет как-то странно, и на вкус тоже, — смотрит он вопросительно.       Лина удивлённо вскидывает брови и, кажется, даже несколько теряется:       — Разумовский, ты что никогда не… — она тут же осекается на полуслове. — Ты ведь с рождения в детдоме был, да? — понимает она и получает в ответ короткий утвердительный кивок.       Ну да, никогда. Откуда бы мальчику, всю жизнь прожившему в детском доме, знать этот вкус? Для этого в детстве нужно было иметь поездки в деревню каждое лето, соседку бабу Шуру с её флегматичной пегой коровой Манькой, так любящей чёрный хлеб, посыпанный крупной солью. Иметь глиняную крынку, ждущую тебя утром на столе. Бабушку, с тёмными, похожими на мятую пергаментную бумагу руками, осторожно наклоняющую пузатый сосуд над белой кружкой с рисунком красной земляники на боку. Иметь всё то, что никогда не заменят заработанные потом миллиарды, светские рауты и обложки глянцевых изданий. Иметь семью. У Серёжи её не было.       Лина закусывает губу и опускает глаза:       — Это парное, — поясняет она. — Я, когда болела, меня бабушка им всегда отпаивала. Тут деревня рядом, вот я и… Ты пей. Тебе нужно сейчас.       Сергей выпивает всё, неторопливо, задумчиво, но без сопротивления организма.       — Странно, но, пожалуй, даже вкусно.       Он возвращает стакан, и Лина довольно улыбается.       — Вот и молодец! — хвалит она как маленького. — Кстати, как ты? У тебя вчера жар был. Как сейчас себя чувствуешь?       — Нормально, — слегка пожимает плечами Сергей. — Правда вполне нормально. Только вот я не помню, чем закончился вчерашний вечер. Я отрубился, или…?       Он не заканчивает мысль, только смотрит вопросительно, но Лине и так понятно, что он имеет в виду:       — Или, — коротко подтверждает она.       Разумовский заметно напрягается, убирает со лба упавшую чёлку, медленно выдыхает.       — И сколько во мне? — задаёт он явно волнующий его вопрос.       От весёлой, почти детской непосредственности не остаётся и следа, на его лице лишь предельные собранность, сосредоточенность и еле заметная толика разочарования.       — Две таблетки Ибуклина, — чётко произносит Лина.       — Я не про это.       Погружённый в свои мысли Серёжа лишь нервно дёргает кистью, отмахиваясь от бесполезной в данный момент информации: жаропонижающие и прочее стандартное содержимое аптечки его сейчас волнуют меньше всего.       — Ты чист! — с чувством какого-то внутреннего удовлетворения сообщает она. — И я предлагаю так это и оставить.       Лина смотрит открыто и уверенно, не сомневаясь в принятом решении. Они должны попробовать. От таблеток им совсем плохо, и Серёже, и Птице. Очень плохо, она видит это. Нужно хотя бы взять паузу, прийти в себя, немного восстановиться. Обошлось же вчера без транквилизаторов, значит можно попытаться продолжить.       — В каком смысле? — не понимает Сергей.       — Прекращай принимать таблетки! — воодушевлённо выдыхает Лина.       Разумовский моментально меняется в лице.       — Жить надоело, Соколова? — цедит он сквозь зубы.       А взгляд у Серёжи, оказывается, бывает не менее тяжёлым, чем у Птицы. Ледяной, колкий, как булавка энтомолога, безжалостно пришпиливающая к столу мотылька. Лина машинально цепляется за край стола и ловит себя на мысли что на какой-то миг даже успела испугаться. Первый раз. Не Птицу, Сергея. Лютого холода, мелькнувшего в синих глазах.       — Тебе плохо от них! — выходит негромко, и, от неожиданности, как-то постыдно отчаянно.       — Зато другим от них хорошо!       И улыбка у Серёжи бывает оскалистая, с отчаянной безуминкой. Не такой уж и лёгкий солнечный мальчик, как может показаться на первый взгляд. Со стрежнем. Хотя, если подумать, другие в большой бизнес и не пробиваются и миллиардами не ворочают. Там или ты глотки рвёшь или тебе — закон финансовых джунглей сантиментов не терпит.       — Какое человеколюбие! — собрав в кулак самообладание, Лина презрительно кривит рот. — Ты сам сказал: таблетки убивают обоих, а не только его! — приводит она весомый аргумент. — Это не мои слова! Серёж, я говорила с Олегом, это тупик!       — Я в курсе, — как-то пугающе — спокойно говорит Разумовский отстраняясь. — Я, вообще-то живу с этим.       — Тогда что ты делаешь? — озадаченно спрашивает Лина.       — Тяну время, сколько смогу.       Сергей лишь обречённо разводит руками. Лицо у него снова обычное, разве что вертикальная складочка между бровей выдаёт внутреннее напряжение, а глаза опять чистые, ясные.       Лина вздыхает, устало присаживается на край стола.       — Хреновый вариант, Серёж, — выходит грустно и тихо.       — У тебя есть другой?       Вопрос, Разумовский задаёт явно риторический, но к его удивлению, Лина отвечает:       — Да. Ты полностью перестаёшь принимать таблетки. Подожди, послушай сначала! — останавливает она пытающегося перебить её Сергея. — Мы просто попробуем. Попробуем ещё раз! Будем отслеживать его появление, запирать, если нужно. Мы же пока справляемся как-то. Олег прав, людей здесь нет в радиусе нескольких километров, опасности он ни для кого не представляет. В крайнем случае, вколю дозу. Это всё равно лучше, чем этот адский коктейль из нейролептиков, транквилизаторов и ещё какой-то хрени, которым ты себя травишь. Думаешь, я не вижу, как ты каждый раз дозы подсчитываешь, чтобы понимать насколько погано будет? А так, поживёшь тут, восстановишь силы, придёшь в норму, может получится начать как-то контролировать его. Давай рискнём! Хотя бы для Олега. Он пока не готов сдаться, тогда как вы, парни, просто гробите друг друга!       — Забавно, — криво усмехается Сергей, приваливаясь к столу рядом с Лииной, — ты так говоришь, как будто мы с ним два разных человека!       — Так и есть, — подтверждает она. — Ты это ты, а он это он.       Разумовский не спорит, только кивает, принимая сказанное. Потом задумывается, прикидывает что-то в уме, смотрит как-то слегка подозрительно:       — Полина, — голос ровный, вдумчивый, почти строгий, — я не принимал вчера жаропонижающее. Откуда Ибуклин?       Оказывается, Серёжа не упускает детали. Лина усмехается про себя этому ещё одному типичному для бизнесмена качеству. А ещё, пожалуй, для программиста. Да, им тоже нужны точность и внимательность, а Серёжа — это два в одном.       — Он принимал, — поясняет Лина.       — Он принял таблетки?! Сам?!       Изумление на лице Разумовского настолько искреннее, словно он услышал что-то действительно невозможное.       Лина невольно вспоминает вчерашнюю ночь, как сидит вместе с Птицей на полу клетки, гладит его по пылающему лбу, шепчет что всё хорошо, что это просто лекарство от температуры, что это совсем другое, что не надо бояться. Показывает фабричный блистер с наименованием. Подносит к помутневшим глазам, чувствует на своих руках болезненное прерывистое дыхание. Горячее, почти обжигающее. Убеждает, упрашивает, успокаивает, ловит пытающиеся закрыть лицо руки. Ещё немного и начнёт умолять.       Наконец выдавливает себе на ладонь две вытянутые таблетки и подносит к его пересохшим губам.       Сущее безумие, если подумать! Олег же говорил, что эта тварь ему чуть пальцы не откусила! Зачем она вообще вчера туда полезла? Куда её в другой раз понесет? К тиграм в клетку? К белым медведям в вольер? Рассказать такое Серёже — точно зарубит её план на корню! Про Олега же и думать не хочется — просто увезёт парней без лишних разговоров и больше никогда ни за чем серьёзным не обратится. Нет, тут главное не проколоться!       — Ну, они в упаковке были, — беззаботно поясняет Лина. — Там же написано, что это такое. А у вас жар, один на двоих. Ему же тоже не слишком комфортно. Так что да, принял.       Сергей продолжает смотреть ошарашено, только ресницами хлопает. Наконец растеряно мотает головой:       — Дичь какая-то! — выдыхает он. — Ладно, давай попробуем. Но мои таблетки останутся у меня!       Однако сохранением доступа к препаратам, требования Сергея не ограничиваются: Лине приходится дать обещание постоянно находиться рядом (во всяком случае вне клетки), а также держать под рукой шокер, шприц и наручники.       Она, конечно, пытается язвить на тему совместных походов в туалет, но, судя по всерьёз задумавшейся физиономии Разумовского, осторожность в нём несколько перевешивает стеснительность, так что вопрос приходится срочно замять.       Под арсенал же, Лина откапывает в гараже старый пояс для инструментов, размещает в нём всё необходимое, застёгивает на бёдрах и ловит себя на мысли, что позорно смахивает на Луиджи Марио. Выглядит откровенно нелепо. Зато Сергей, кажется, наконец, доволен.