В клетке с Птицей

      Лина впервые видит Птицу утром.       В самый первый раз видела днём и всё, больше он так рано не появлялся. Обычное время Птицы вечер, или ночь, застать его сейчас уже даже как-то непривычно.       Лина пришла выпустить Сергея и спросить собирается ли он сегодня на пробежку, но в клетке её ждёт Птица.       Он откладывает книгу и поднимается навстречу, когда она заходит.       — Привет, Птица!       — Привет… — Птица на секунду задумывается, — Лина?       Надо же, запомнил! Лина утвердительно кивает в ответ и удивлённо спрашивает:       — А что ты здесь делаешь?       — Читаю.       Птица на удивление спокоен и расслаблен. Снова никаких попыток напасть или выломать решётку. Никакой агрессии. Скорее даже немного флегматичный. Не слишком разговорчивый, но на контакт идёт даже с каким-то проблеском любопытства в глазах. Стоит, смотрит выжидающе, инициативу не проявляет, но поддерживает. Да что ж ты такое?       — Нет, я имела в виду, почему ты сейчас здесь? — поясняет свою мысль Лина. — Ты же вечером появляешься.       Птица крайне удивлённо поднимает одну бровь.       — Кто сказал такую чушь?       Он подходит ближе к решётке и Лине приходится немного поднять голову, чтобы видеть его глаза.       — Я тебя пока только вечерами видела. Может ты солнце не любишь?       — Ты меня с вампиром случайно не перепутала? — Птица смотрит на неё насмешливо, как на дитя неразумное. — Надеюсь, тебе не придёт в голову пичкать Серёгу чесноком! Лучше уж святой водой обрызгай!       — Я не верю в вампиров, — резко обрывает его Лина.       — А я люблю солнце, — поясняет размеренно, доходчиво, едва дёрнув уголком губ, но так и не улыбнувшись. — Но не очень люблю рано просыпаться.       — А сейчас чего?       — Выспался, — разводит руками Птица. — Ну чего ты таращишься? Сама сказала «тело нуждается в отдыхе и восстановлении», а мне им тоже пользоваться. Серёга вчера отрубился, я дёргать не стал, пусть отдыхает. Но, знаешь, даже заключённым положены прогулки. И вот я здесь! — кажется ещё немного и Птица шутовской поклон отвесит.       Лина несколько раз понимающе кивает, словно принимая озвученные доводы.       — Короче, я так понимаю, Серёжа пока не выйдет? — уточняет она.       — Не-а.       — Понятно, — предпочитает не спорить она. — Завтракать будешь?       Птица немного меняется в лице. Простой вопрос почему-то ставит его в тупик. Что-то среднее между удивлением, непониманием, недоверием. Птица озадаченно молчит и не даёт ответа.       Лине надоедает ждать.       — Слушай, мне всё равно через какую именно личность в это тело поступят необходимые калории, белки, жиры и углеводы, хоть через тебя, хоть через Серёжу. Просто там пока пирожки горячие, но, если ты не хочешь, Серёга потом холодными съест! — немного раздражённо выпаливает она.       — Хочу.       Для уже практически смирившейся с бойкотированием её вопроса Лины, резкий лаконичный ответ звучит несколько неожиданно.       — О! — теряется она в первый момент. — Хорошо.       Она уже практически разворачивается, чтобы выйти, но в последний миг передумывает, снова поворачивается к решётке.       — А ты завтракать как зверь будешь, или как человек? — и не понятно, чего в вопросе больше, любопытства или вызова.       Птица непонимающе хмурится:       — А в чём разница?       — Люди едят в доме, за столом на кухне, — поясняет Лина. — Но, если ты зверь — протолкну поддон под решётку, как медведю.       — Как человек.       — Тогда руки вместе и сквозь решётку мне. Ну же! — подгоняет его Лина.       Птица недовольно поджимает губы, но руки протягивает. Лина быстро защёлкивает на запястьях наручники и начинает открывать замок клетки.       — А говорила «как человек», — глухо ворчит Птица.       — Но не обещала, что не как преступник!       Лина открывает решётку, ловит Птицу за руку, тянет за собой.       — Не трону! — предпринимает он последнюю попытку, глядя в глаза Лине.       — Вот и докажи! — кивает она. — Идём.       И Птица идёт.       Идёт за сомкнувшимися поверх наручника пальцами, потому что в клетке невыносимо тоскливо, а единственная книга и та скоро кончится. Потому что лучше делать вообще хоть что-нибудь, чем снова сидеть взаперти и наматывать круги. Чем сходить с ума в тишине и одиночестве. Потому что хочется увидеть что-то ещё, кроме деревянных стен и садового инвентаря по ту сторону решётки. Потому что он уже не помнит, когда и что в последний раз ел сам. Идёт почти послушно, просто потому что обещал не трогать.       И только у самого порога дома останавливается, осматривается кругом, щурится, до солёных капель в глазах, на болезненно-светлое небо, делает глубокий вдох полной грудью. Когда-то это всё уже было, только дворик для прогулок был поменьше, да и то, в те редкие минуты Птица всё больше подталкивал вперёд совсем сдавшего Серёжу. А здесь сосны. Лес. Почти свобода. Хочется бежать. Лететь! Нестись вперёд, не разбирая пути! Закрыть глаза, дышать этим хвойным дурманом!       Лина тянет его за руку, отвлекает от мыслей и воспоминаний, заводит в дом на простую уютную кухню, до отвращения уютную, потому что сразу понимаешь — здесь таким как ты не место.       Птица занимает предложенный стул, садится, уперев одну ногу в сиденье и подтянув колено к подбородку. Нахохлившейся вороной наблюдает как Лина расставляет кружки, тарелки, большое блюдо пирожками. Обводит стол удивлённым взглядом и аристократическим тоном вопрошает:       — А что приборов не будет?       — Нож, вилка, обрез охотничьего ружья? — язвительно уточняет Лина, присаживаясь напротив.       — А у тебя есть? — Птица даже азартно подаётся вперёд.       На обрез он бы посмотрел! Обрез — это очень интересно!       — Это пирожки, ешь руками! — игнорирует Лина его вопрос.       — Они связаны! — Птица демонстративно двигает туда-сюда скованными запястьями.       — Ты справишься! — ухмыляется она.       Птица смотрит недовольно, но пирожок берёт без видимых сложностей.       — Ну так себе у вас обслуживание, — вздыхает он, откусывая кусок и изучая окружающее пространство.       — Ты не в столовой, ты в гостях, — осаживает его Лина.       Тяжёлый, всё же, у Птицы характер, колючий, язвительный, но придётся привыкать. Главное больше пока на людей и стены не кидается, и то прогресс!       — Обалденное гостеприимство! — презрительно фыркает Птица. — Тут всем гостям браслеты надевают?       — Только тем, кто сам попросит.       — Ааа, — понимающе тянет он, подцепляя со стола кружку, — так это Серёженькина идея, значит?       Оказывается чай со скованными руками тоже не так уж сложно пить.       — Требование! — подтверждает Лина.       — А смысл? — Птица ставит кружку на стол и внезапно становится абсолютно серьёзным. — Не в моих интересах ему шкурку портить!       Лина только философски пожимает плечами:       — Да он и не за свою переживает.       — За твою что ли? — удивляется Птица. — Я же сказал — не трону.       — А с чего бы мне тебе доверять? Ты не заслужил пока.       — Тогда к чему этот фарс с совместным чаепитием?       Птица пытается развести руками, но из-за наручников выходит только довольно нелепый взмах.       — Ты не поверишь, но мне не очень-то приятно держать человека в клетке.       — Да вы там только меня держите! — закатывает глаза Птица.       — А ты не человек?       По тону не понять насколько риторический характер носит этот вопрос, и Птица лишь раздражённо отмахивается:       — Давай опустим вопросы моей самоидентичности!       — Неужели Эриксон? — удивляется Лина, с некоторыми нотками уважения в голосе. — А Серёжа прав, ты начитанный!       — Он говорил обо мне? — Птица глумливо выгибает бровь. — Я польщён!       — Да ты вообще наша любимая тема для разговоров! — великодушно подтверждает Лина, сопровождая свой ответ широким жестом руки.       — Рассказывал, как я ему всю жизнь испортил?       Птица крайне самодовольно откусывает очередной кусок пирожка.       — Да, — она многозначительно смотрит на него, стараясь не разрывать взглядов. — Рассказывал, как вы с ним на лекции в университет ходили, как читали вместе, как на права сдавали.       Птица хмурится с каждым словом всё больше, наконец раздражённо отбрасывает на тарелку недоеденный пирожок. Сидит сжав губы в нитку.       — Не вкусно? — заботливо интересуется Лина.       — Съедобно.       Тон у Птицы резкий, недовольный, сдерживаемый.       — Будешь ещё что-нибудь?       — Спасибо, я сыт! — снова предельно кратко отрезает он.       — Хочешь, ещё поболтаем? — получается что-то среднее между издёвкой и искренним гостеприимством радушной хозяйки.       — Думаю на сегодня довольно! — похоже Птица начинает терять терпение.       Он поднимается из-за стола, и Лина встаёт след за ним.       — Хорошо. Я отведу тебя.       Она тянется, чтобы взять его за руку, но Птица строптиво отдёргивает скованные запястья.       — Сам уйду!       — Как это? — не понимает Лина. Отпускать Птицу без присмотра она не собирается.       — Вот так!       Птица закрывает глаза, и его голова резко и болезненно дёргается.       — Твою мать! Это что такое упало?       Разумовский пытается схватиться за лоб рукой, но за ней сразу тянется и прикованная вторая. На лице удивление и гримаса внезапной боли.       — Стой, Серёж! — ловит его руки Лина, — Дай сниму. Ничего не падало, ты о чём?       Она торопливо расстёгивает наручники и убирает в кармашек подсумка. Сергей понимающе кивает:       — Ясно. Кажется, Птица научился уходить, громко хлопнув дверью. Не знал, что он так умеет. Неприятно. А чего психанул-то?       — Да пирожки мои не понравились, — выдаёт первую пришедшую в голову идею Лина.       Разумовский оглядывает накрытый стол, берёт брошенный пирожок, с интересом пробует, пожимает плечами:       — Да нет, понравились. Хорошие пирожки.       — Кто его тогда знает, — она решает пока не развивать тему. — Ты ещё чай будешь?       — Буду, — кивает Сергей. — И пирожки тоже.       Разумовский занимает место за столом, потирает запястья, осматривается.       — Слушай, а как он здесь вообще оказался?       — Я пригласила, — Лина подливает ему чай.       — А зачем? — удивляется Сергей.       Лина и сама не может до конца ответить себе на этот вопрос. Покормить ладно, но почему просто не принесла поднос с едой в сарай? Это было бы гораздо менее рискованно. Что, стало интересно, ощущает ли себя Птица человеком? Ну ощущает. А ещё он опять сдержал данное слово. И что теперь делать с этой информацией?       — Ну, он же есть, — пытается хоть как-то пояснить она. — Что ж его, всё время в клетке держать?       — Вообще-то в этом и состоял план, — напоминает Разумовский, перекладывая пару пирожков на свою тарелку. — Ты что, его вообще не боишься?       — Я совру, если скажу, что нет, но, раз уж мы все здесь, нужно же хоть как-то налаживать контакт.       — Ты идеалистка, Полин! — Сергей усмехается. — Ты действительно считаешь, что он сможет пойти навстречу?       — Серёж, — Лина смотрит на него слегка укоризненно, — а ты думаешь, я его сковородкой оглушила, прежде чем наручники надеть, а потом сюда на закорках притащила? Я тебя просто не подниму, ты выше чуть ли не на двадцать сантиметров!       Разумовский не отвечает, только глубоко задумывается и больше не возвращается к этому вопросу.       Вечером Сергей стоит перед зеркалом, сосредоточенно всматривается в своё лицо, пытается разглядеть что-то там, в глубине зрачков, осторожно, самыми кончиками пальцев прикасается к отражению, ждёт. Наконец обессилено упирается лбом о прохладное стекло и закрывает глаза.       Лина тихо подходит сзади, кладёт ладонь ему на спину, успокаивающе поглаживает.       — Красотой своей неземной любуешься? — пытается пошутить она.       Разумовский отрицательно мотает головой. Молчит. Так и стоит ещё какое-то время.       — Я даже на хлопок дверью сейчас согласен. Хоть на что-то! — шепчет он.       Лина продолжает мягко проводить рукой между лопаток. Сергей отрывается от стекла и смотрит на неё:       — Я схожу с ума…       — Ты это уже говорил, — сочувствующе улыбается Лина.       — Я схожу с ума в какую-то другую сторону!       Лина поднимается на носочки, бережно дотрагивается до щеки Сергея, заглядывает в глаза. Глаза большие, испуганные, тёмно-голубые, почти синие, искренние.       — Ты нормальный, — уверяет она. — Ты абсолютно нормальный, Серёжа. Поверь мне!       Разумовский вымученно сводит брови к переносице:       — Но я не понимаю, что со мной происходит!       — Всё хорошо, — голос Лины тихий, успокаивающий. — Я понимаю.       — Не говори Олегу, пожалуйста, — выдыхает Сергей.