В клетке с Птицей

      Разумовский, как обычно, сидит склонившись над ноутбуком. Сосредоточенно изучает что-то на экране монитора, быстро пробегает пальцами по клавиатуре. Порой переключается на смартфон, хмурится, тыкает в экран, гоняет какие-то бесчисленные приложения. Как только ориентируется во всём этом — не понятно! Одно хорошо — как сосед, в такие моменты, он вообще беспроблемный: тихий, незаметный, постукивает разве что, ну так одним дятлом на даче больше, одним меньше! Через пару минут к фону его равномерной долбёжки по клавишам привыкаешь настолько, что и вовсе перестаёшь слышать, скорее уж обращаешь внимание, когда этот, казалось бы, непрерывный, звук вдруг стихает.       Вот и сейчас, когда кнопочки неожиданно перестают щёлкать, Лина поднимает взгляд на застывшего программиста.       Тот лишь хитро косится в ответ, и, если бы Лина не провела с ним бок о бок уже целую неделю, то решила бы что на неё положили глаз.       — Гаечка, а тебе же ноутбук сейчас не очень нужен? — вкрадчиво интересуется Серёжа.       — Нужен! — мгновенно напрягается она, и даже инстинктивно подтягивает лептоп к себе поближе: глаз и правда положили, только вот на куда более интересующий Разумовского объект.       — А если подумать? — Сергей продолжает обволакивать мёдом и синевой.       — Если подумать, то ты задрот, Разумовский! — начинает сердится Лина, потому что понимает — ещё минута уговоров, она плюнет и позорно капитулирует!       — Даже не буду отрицать! — усмехается он. — Ну так дашь ноутбук?       — Да это печатная машинка, а не комп! — ворчит Лина. — Он ещё XP помнит. Не потянет он твои примочки!       Сергей хмыкает, бурчит что-то про то, что нужно будет этим заняться, и снова утыкается в свой монитор.       Лина ещё несколько раз бросает взгляд на его, вот уже несколько часов непрерывно скрюченную фигуру.       — Серёж, только не дуйся. Он правда дохлый, давно заменить пора. Ну хочешь я тебе чая налью?       — Да, пожалуйста, — кивает он, не отрываясь от работы.       Лина задумывается и незаметно вытаскивает наручники из кармашка подсумка. Она направляется в сторону кухни, задерживается возле Разумовского и быстрым чётким движением накидывает ему один из браслетов. В тот же момент, сильные пальцы перехватывают её руку.       Возня на диване выходит внезапной и стремительной, в результате он сжимает её запястье, а она держит шокер у его горла.       — Вторую руку, Птица! Быстро! — командует Лина.       — Твою же мать! — Птица картинно закатывает свои золотистые глаза.       Лина поспешно защёлкивает второй наручник и только тогда убирает шокер.       — Детка, если ты любишь жёсткие игры, можно было просто сказать! — Птица недовольно осматривает свои скованные руки. — Чего опять-то?! Я же обещал, что не трону!       — А тебя не учили стучать, прежде чем войти?! — взрывается Лина.       — Я детдомовский, плохо у меня с воспитанием! — язвит в ответ Птица. — Куда мне стучать? Серёже в черепную коробку?! Как ты себе это представляешь?       Он смотрит на неё снизу-вверх, осуждающе и даже, кажется, немного обиженно.       — Не знаю! — в последний раз огрызается Лина, беспомощно разводя руками.       Она ещё несколько раз суетливо озирается по сторонам, словно пытаясь понять, что же ей делать с внезапно появившимся Птицей? В итоге лишь опустошенно выдыхает и устало плюхается на диван рядом с ним.       Птица с сомнением косится на столь неразумный поступок, но резких телодвижений не делает, наоборот, как-то весь подбирается, аккуратно складывая скованные руки на коленях и стараясь не задевать свою нервную соседку, только громко и раздражённо фыркает:       — Да как ты вообще нас различаешь?!       — А как вас вообще можно перепутать? — удивлённо спрашивает Лина.       Сидят рядом, смотрят друг на друга как на полных идиотов. Уровень взаимопонимания приблизительно «ноль».       — Ты шутишь?       Птица подозрительно вглядывается в её лицо из-под приподнятых бровей, ждёт подвоха.       — Нет, — абсолютно серьёзно отвечает она. — Вы же разные.       — Ааа… — сочувственно тянет Птица. — Там у Серёжи в телефоне должен быть номер хорошего психиатра, спроси при случае. Тебе явно нужен.       — От психа слышу! — недовольно бубнит Лина, — Чая хочешь?       — Нет!       — Ну а чего хочешь?       Птица окидывает тоскливым взглядом окружающее пространство.       — Бежать! — вздыхает он.       — Отсюда? — хмыкает Лина. — А смысл? Серёжа вернёт же.       — Да нет, — Птица обречённо откидывает голову на спинку дивана, — просто бежать! Только по-настоящему, а не на тренажёре. Это не то!       Бежать не в смысле побег, а в смысле пробежка? Спорт? Прогулка? Это прикол такой?       — А ты что, за фигуру беспокоишься? — она пытается перевести всё в подобие шутки. — Так не переживай, Серёжа бегает!       Птица так и сидит, запрокинув голову на низкую диванную спинку, смотрит отрешённо в потолок, а в глазах такая непролазная беспросветность, что Лине даже жутко становится.       — Да просто стены осточертели уже! — цедит он сквозь зубы, сводя к переносице жёсткие линии бровей.       Она смотрит, на него, пристально рассматривает уже, казалось бы, хорошо изученное за эти дни лицо, теперь совсем другое, в этих мелких, едва заметных, не Серёжиных, движениях мимики, мучительно борется с внезапно возникшим порывом, сомневается, понимает, что будет жалеть и, в итоге, сдаётся.       — Подожди здесь! — Лина машинально по-дружески хлопает его по бедру.       Птица аж на месте подскакивает от неожиданности и резко поднимает голову:       — Здесь подождать?! — удивлённо переспрашивает он.       Лина ещё раз окидывает задумчивым взглядом фигуру закованного в наручники парня, словно первый раз видит.       — Ты прав! — кивает она, и хватает Птицу за руку. — Иди сюда!       — Эээй, мне сюда пока не надо! — пытается сопротивляться ничего не понимающий Птица, когда Лина запихивает его в санузел и запирает дверь.       Возвращается буквально через несколько минут в спортивной одежде и с вещами Разумовского в руках, сваливает их ошарашенному Птице на руки.       — Переодевайся! — командует она. — Ну чего стоишь?       Птица продолжает с сомнением коситься на неё, словно на умалишённую.       — А ты смотреть будешь? — уточняет он на всякий случай.       Лина страдальчески закатывает глаза и резко захлопывает дверь. Ровно через секунду с обратной стороны раздаётся негромкий стук. Лина раздраженно дёргает ручку:       — Ну чего тебе?!       — Боюсь, с футболкой будут проблемы, — Птица многозначительно протягивает вперёд скованные запястья.       Через пару минут Птица появляется в спортивной одежде, с болтающимися на левой руке наручниками.       — А украшение останется при мне? — уточняет он, с интересом рассматривая болтающееся пустующее колечко.       — При нас! — Лина застёгивает свободный браслет на цепочке, идущей к её собственным наручникам. — Побежим вместе.       — Забавно, — ухмыляется Птица. — Ты что, дешёвых американских фильмов пересмотрела в детстве? Детка, это жизнь, здесь всё иначе! Он вздыхает глубоко и разочарованно, задумчиво перебирает пальцами несколько звеньев тонкой цепи.       — Глупо! — отрезает он, брезгливо отбросив стальную привязь.       Больше не комментирует.       Глупо.       Он прав. Конечно глупо! Вместо того, чтобы, как и договаривались, держать психа за решёткой, Лина выходит с ним на вечернюю пробежку, даёт ему эти 1,5 разделяющих их метра свободы. Следовало запихать его в клетку и спокойно дождаться пересменки с Серёжей, но нет же, дёрнуло, то ли пожалеть, то ли поощрить за, в сущности, хорошее поведение во все последние появления. Да и разве вообще всю эту историю с Разумовским можно назвать здравой? Нет, конечно. А сейчас? Ситуацию она контролирует, все выпады Птицы успешно блокирует, весь арсенал у неё при себе, Серёжин темп бега она уже знает и держит хорошо, какие тут могут быть сюрпризы? Наоборот, даже приятно: лёгкая вечерняя прохлада, только-только начинающие спускаться сумерки, мягко пружинящая под ногами земля, красивый парень рядом.       А ведь действительно, Птица очень красивый в этот момент и абсолютно свободный, только цепь на руке портит картину, но он её, кажется, уже не замечает. Бежит легко, выбирает какие-то одному ему видимые тропки, перепрыгивает через поваленные ветки и узловатые корни деревьев, только волосы рыжие мерно колышутся, перекрывая на миг обзор устремлённым вперёд глазам.       Какое-то время Лина бежит с ним наравне, бежит долго, с удовольствием, но в тот момент, когда к ней уже понемногу подкрадывается приятная усталость, Птица начинает наращивать темп. Лина пытается держать новую, постоянно нарастающую скорость, отстаёт, насколько позволяет мотающаяся туда-сюда цепь, запинается несколько раз о землю, но бежит изо всех сил, думая только о том, чтобы не упасть, хватает ртом воздух, сглатывает металлический привкус во рту, запинается о оголившийся корень, теряет равновесие и неотвратимо летит вперёд…       Птица летит.       Не думает ни о чём, полностью отдаётся движению и опьяняющему чувству долгожданной свободы. Вдыхает полной грудью свежий вечерний воздух, глубоко, размеренно, плавно. Летит и словно забывает о теле. Молодое, тренированное, оно работает как хорошо налаженный механизм и надёжно несёт Птицу вперёд всё быстрее и быстрее. И есть только здесь и сейчас, только дорога под ногами, ветер в лицо и простор! Воля! Спустя столько лет стен, клеток, решёток, камер, подвалов! И эта эйфория бьёт по венам, по лёгким, пьянит и дурманит сильнее абсента. Хочется бежать, лететь, до тех пор, пока не закончатся силы, пока сердце не перестанет биться! А вокруг бесконечное, безграничное пространство и дикий восторг! И запах сосен…       Резкий рывок за руку сбивает Птицу с ног, заставляет упасть на колени, возвращает в реальность. Птица упирается руками в землю, дышит тяжело и горько.       Лина лежит на земле и отрешённо смотрит на верхушки сосен. Вдох-выдох, вдох-выдох разрываются лёгкие. Сердце готово выскочить из горла, и она тяжёлым сухим глотком загоняет его обратно в грудную клетку. А ведь красиво… Небо, облака, ветви… Картинка сменяется неожиданно появившимся лицом Птицы. И это тоже красиво, потому что глаза у Птицы шальные, горящие, золотые.       — Вставай! — приказывает он, шумно сдувая с лица упавшую прядку.       Лина садится на земле, тяжело выдыхает. Все мышцы предательски болят. Она машинально тянется к ноге, растирает ушибленное место:       — Не могу! — болезненно морщится она.       — Идём! — настаивает Птица, и даже протягивает ей руку.       Он нависает над ней в ожидании. Лине снизу видно, как высоко поднимается и опускается под его футболкой грудная клетка — тоже ещё не до конца отдышался; кончики рыжих прядок местами намокли от пота и склеились; одна, самая упрямая живописно прилипла к раскрасневшейся щеке. Мешает, наверное. Убрать бы. Но слишком высоко, ей не дотянуться отсюда.       Лина обессилено закрывает глаза и мотает головой:       — Я не могу! Правда! — всё ещё безуспешно пытается отдышаться она.       — Тогда отстегни меня! — доносится сквозь закрытые веки равнодушный голос Птицы.       Лина лишь отрицательно качает головой — говорить сил уже нет.       — Потащу за собой на цепи! — угрожает Птица и даже дёргает цепь на себя.       — Тащи, — не открывая глаз, выдыхает Лина.       Она чувствует, как её поднимают с земли и довольно бесцеремонно кидают животом на что-то жёсткое. В первый миг даже перехватывает дыхание, и Лина судорожно схватывает ртом воздух, распахивает глаза, видит колышущуюся внизу траву и слабо ударяет Птицу кулаком по спине.       — Эй, ты! Поставь меня!       — Верни мне моё слово не трогать тебя, и я не только поставлю тебя на землю, но и руку тебе переломаю, чтобы цепь снять! — обещает Птица, при этом тон его не оставляет сомнений, что именно так он и сделает.       — Ну и при, раз так! — обиженно ворчит Лина, и всю оставшуюся дорогу до дома, так и висит тряпичной куклой на плече у Птицы.       — К тебе или ко мне? — язвительно интересуется Птица, когда они подходят к дому и нужно выбирать, идти прямо ко входу, или повернуть к сараю.       — Поставь меня! — требует Лина. — Да поставь уже, сама пойду!       Птица стаскивает её за пояс со своего плеча, плавно опускает на землю и какое-то время ещё продолжает удерживать за талию.       — Всё, можешь убирать руки! — напоминает Лина.       Птица ухмыляется, хитро щурится, заглядывает в глаза:       — Неужели настолько неприятно? Серёжа-то парень ла-а-а-асковый, — вальяжно тянет он.       — А ты не Серёжа, — она всё же недовольно отпихивает от себя его ладони. — И тебе пора в клетку!       — Ну, значит ко мне! — философски заключает Птица, и направляется за заметно прихрамывающей Линой.       Птица освобождается от наручника, переступает порог клетки и неожиданно преграждает собой вход в «медвежий угол»:       — Зайти не приглашаю! Передумал! — максимально надменно сообщает он.       Лина устало отмахивается от глупой шутки, закрывает решётку, поворачивает ключ в замке и собирается уходить.       — Лина! — окликает её Птица и протягивает сквозь прутья сжатую в кулак руку.       Она озадаченно подставляет ему свою раскрытую ладонь и в неё немедленно падают пластиковые обломки шприца, точно такого же, какой лежит в кармане её пояса, наполненный транквилизатором.       Сердце неприятно проваливается в желудок.       Лина судорожно лезет в кармашек, торопливо откидывает клапан, запускает руку и обнаруживает, что он пуст.       Она смотрит на Птицу, в ожидании какого-нибудь комментария.       Птица ничего не говорит, лишь победно ухмыляется тонкой кривой полуулыбкой.