В клетке с Птицей

      Утром Лина находит Разумовского лежащим лицом в подушку.       Она подходит к решётке, окликает «Серёж, это ты?», получает в ответ приглушённое, но несомненно Серёжино «Я, Гайка!» и заходит в клетку.       — Соколова, — стонет Разумовский, — что я вчера такое делал, что мне сегодня так хреново?       Лина стоит рядом с его кроватью, одной рукой упирается в согнутые колени, а другой держится за поясницу. Сергей поворачивает голову, открывает один глаз, неспешно окидывает её взглядом и корректирует вопрос:       — То есть, что МЫ с тобой вчера делали? — Разумовский с трудом перекатывается на спину. — Ну давай, порадуй меня, скажи, что это была хотя бы бурная оргия!       — А ты что, хотел бы чтобы у нас с тобой была оргия?       Лина присаживается на край кровати, теряет равновесие, заваливается назад, так и остаётся лежать головой где-то на животе у Серёжи.       — Если честно, я стараюсь вообще не думать ни о чем подобном, — признаётся Разумовский, — особенно сейчас, — и, помедлив долю секунды, добавляет, — но так-то ты ничего, миленькая!       — Серёга, блин, сейчас момент, когда комплимент вот нихрена не комплимент! — возмущается Лина и даже пытается пихнуть его локтем в бок.       — Вот и пойми вас, женщин! — удручённо вздыхает Сергей. — Так что было-то?       — Мы бегали, — пожимает она плечами.       — На кой чёрт? — даже не видя, легко представить отобразившееся на лице Разумовского удивление.       Лина обводит взглядом бревенчатые стены, тянущийся из узких, под самой крышей, окошек свет, танцующие в нём пылинки; скользит за решётку, по составленным стопкой плетёным корзинам, повешенным под потолок пучкам зверобоя. Ну да, не «Хилтон», но и не «Кресты» в конце концов!       — Стены, ему, видишь ли, давят! — Лина комментирует несколько ворчливо.       — И вы пошли бегать? — переспрашивает Серёжа.       — Ну да! — чувствуя некий подвох подтверждает Лина.       На самом деле странно, что Сергей настолько спокойно сейчас это всё обсуждает: то ли понимает, что в итоге всё завершилось благополучно и никто не пострадал (ну, почти), то ли его тело вчера настолько вымотали, что сегодня не осталось сил даже на яркие эмоции и его попросту накрыла апатия.       — Похоже, здесь не одному мне требуется психиатр, — Разумовский продолжает отрешённо изучать потолок.       — Ага, вот он тоже так сказал!       — Ну я же говорил тебе, что он умный! — Сергей невольно улыбается.       Лина ворочается на шаткой поверхности, устраивается поудобнее: вставать в ближайшее время она явно не намерена — сил нет, да и Разумовский в качестве подушки не так уж плох!       — Ты мне лучше другое скажи, — умостившись, задаётся вопросом Лина, — вот у вас же одно тело?       — К сожалению, — подтверждает Сергей.       — Так объясни мне, — требует она, — тогда какого чёрта он бегает быстрее и дольше тебя? Причём, заметь, значительно быстрее и значительно дольше?!       Разумовский выдерживает небольшую паузу, формулируя ответ, и слегка ухмыляется:       — Потому что решение сойти с дистанции или, всё же, продолжать бежать на пределе сил, это волевое решение, а он — танк!       Какой-то едва уловимый оттенок гордости или восхищения в голосе Сергея заставляет Лину вспомнить вчерашний вечер, летящую впереди фигуру, возвращение домой. Целеустремлённости парню и правда не занимать. И скорости! Губы невольно сами собой ползут в стороны и Лина, хмыкнув, поправляет:       — Он птица!       Сергею остаётся только с улыбкой развести руками.       — А с рукой-то у меня что? — замечает он, наконец, опоясывающую запястье гематому.       — Вот! — Лина победно поднимает вверх правую руку с аналогичным синяком. — Скованные одной цепью!       — Окольцевала парня! — смеётся Разумовский.       — А то! Свидетелем будешь? — вспоминает она разговор Сергея с Олегом.       — Даже не сомневайся! Доведу прямо до регистраторши в ЗАГСе, сам скажу за жениха «нет»! Да что ж так плечо-то болит? — Сергей болезненно потирает мышцу над левой ключицей.       — Ну, в этом есть и моя вина, — признаётся Лина.       — Ты ему руки заламывала? Борьба в партере? — Серёжа косится на неё с неподдельным интересом.       — Нет. Просто я приняла волевое решение и сошла с дистанции.       — И?       — Ну… — тон и вид у Лины почти извиняющиеся. — В общем, ты очень сильный, Серёжа!       — Так, даже не хочу спрашивать, как именно ты попала домой! — прерывает её Разумовский, закрывая глаза рукой. — И, знаешь, давай никуда не пойдём! Давай просто останемся умирать прямо здесь!       Лина не находит чем ему возразить.       Впрочем, умереть прямо там им, всё же, не удаётся.       Через какое-то время Разумовский вспоминает, что настоящий русский просто обязан умирать исключительно в чистом, так что, он никак не может отправиться в мир иной во вчерашней футболке с налипшими сосновыми иголками. Лина правда пытается слабо возражать, что происхождение Сергея покрыто мраком и пылью детдомовских архивов, и лично она явно видит в его рыжей шевелюре гены брутальных немытых шотландцев, но получает пафосный ответ, про какой-то ощущаемый дух славянских предков и, в довесок, довольно милое ворчание, что кого-то там просто солнышко в детстве поцеловало. Так что Сергей мужественно сползает с кровати и направляется к выходу.       — Разумовский, тебе пойдёт килт! Подумай об этом! — мстительно кричит ему в спину Лина.       В ответ он, не оборачиваясь, изображает жестом нечто не совсем цензурное и совсем уж не славянское.       Лина перебирает лежащие в ящике коробочки и тюбики, наконец, находит нужный, откручивает пробку, по привычке принюхивается, и окликает Сергея:       — Окольцованный, иди сюда, от фингалов мазаться будем!       Она присаживается на диван, наносит мазь себе на запястье, слегка поморщившись втирает в кожу. Саднит. Не сильно, но неприятно.       — Прости, — отвлекает её Серёжин голос.       Разумовский уже умывшийся и переодевшийся в свежее садится рядом, смотрит сочувственно.       — За что? Ты не виноват, — Лина беспечно пожимает плечами.       — Виноват. Птица — это тоже я, — напоминает Сергей.       — Ты не Птица, — останавливает она его. — Да и Птица не виноват, это случайно вышло. Давай руку.       Лина осторожно берёт кисть Сергея, бережными движениями распределяет мазь по ссадине.       Он сидит тихо, не мешает, не комментирует, лишь наблюдает задумчиво за поглаживающими пальцами.       — Спасибо, что терпишь всё это, — нарушает воцарившуюся тишину Разумовский.       — Да я привыкла, — Лина не отрывается от процедуры.       Сергей только печально вздыхает:       — Как к такому можно привыкнуть? Я вообще не понимаю, как Олег меня выносит, а теперь ещё и ты.       — Олег он такой, — мягко улыбается Лина. — А я… — она замолкает на секунду. — Я просто за братом присматривала. Они с Олегом служили, ну и потом тоже вместе. Сам понимаешь.       — Тоже наёмник, значит, — кивает Разумовский.       — Да. Мать до сих пор думает, что просто контрактник. На очередном задании попали в переплёт. Сильно попали. Ранение, контузия. Олег вытащил. Мать тогда за него все свечки в церкви сожгла, наверное сто грехов вперёд Волку отмолила, — Лина так и продолжает уже на автомате втирать мазь подушечками пальцев. — А Коля так и не восстановился, не отошёл. Хромал сильно, мигрени мучили… Крыша поехала. Посттравматический синдром. Чертей гонял, отстреливался ночами. Потом вообще запил. Я тогда на дистанционку ушла, забрала его в деревню, в бабкин дом. Тогда и колоть научилась и всё остальное. Пытались лечить. Он же хороший был, когда нормальный. Не успели. Не вытащила. Убился по пьяному делу.       Лина замолкает, сидит тихо, продолжая держать руку Сергея в своей, наконец вздыхает, по-дружески похлопывает Разумовского по предплечью.       — В общем, банально всё! — сдавленно улыбается она.       Сергей накрывает её руку своей ладонью, поддерживая пожимает тонкие пальцы.       — Прости что напомнил. Да и вообще, видимо, напоминаю.       — Ничего. Ты другой. Вы оба другие. Смотри-ка, — меняет она тему, — а у тебя костяшки уже совсем зажили!

***

      Громкий раскат грома будит Лину посреди ночи. Она встаёт, закрывает окно от заливающего дождя и тянущей резкой прохлады, немного подумав, берёт с кресла плед, спускается вниз.       За дверью дождь стеной: капли крупные, тяжёлые, частые, стучат с хлюпающим звуком по мокрой траве, барабанят по крыше. Временами прорезающие небо всполохи молний, выхватывают из темноты силуэты деревьев, забытое во дворе ведро и приоткрытую дверь сарая.       Лина набрасывает на себя куртку и, укрыв голову капюшоном, быстро пробегает под дождём открытое пространство до «медвежьего угла».       — Серёжа, ты спишь? — тихо спрашивает она, проскользнув вовнутрь.       — Не Серёжа и не сплю! — отзывается ворчливый голос из темноты. — Уснёшь тут! Чего пришла?       Птица подходит к решётке, стоит слегка поёживается, сопит недовольно, лишь глаза поблёскивают.       Лина щёлкает выключателем, и Птица болезненно щурится от вспыхнувшего света. Вид у него нахохлившийся: плечи приподняты, руки убраны в карманы. Смотрит осуждающе на саму пришедшую Лину и на натекающую с её куртки на пол лужицу.       — Я тебе плед принесла!       Она вытаскивает из-под куртки сложенный в несколько раз кусок материи и протягивает сквозь прутья.       — Какая трогательная забота! — Птица резко выхватывает принесённое, не глядя бросает на кровать. — Я б расплакался от умиления, да не хочу ещё больше сырость разводить!       Очередной раскат грома сопровождается яркой вспышкой молнии и усилением ливня. Птица озирается, проводит рукой над бровью, стирая влагу — видимо где-то стала подтекать крыша.       — Капает? — замечает Лина.       В сарае в такую погоду и правда сыро и даже немного затхло, он, всё же, не для проживания строился, и да, за крышей тут не так хорошо следят, как в доме.       — Ну так не номер люкс же! — Птица брезгливо отряхивает влажные пальцы. — Ты, кстати, знаешь, что у Серёжи от этой кровати уже спина болит? — интересуется он.       Лина бросает пристыженный взгляд в угол, где немым укором возвышается флокированный надувной монстр. Сама она на таком больше двух ночей подряд не спала, но и того хватило чтобы оценить всю сомнительность комфорта, так что в больную спину Лина верит безоговорочно. Однако таков был выбор Разумовского.       — Серёжа пока не жаловался! — парирует она.       — Да и я не жалуюсь! — довольно спокойно, хоть и не без доли ехидства, замечает Птица (а ведь действительно, на свой счёт у него жалоб не было), — Вообще никто не жалуется! А спина болит. Это просто так, к сведению.       Лина незаметно для себя сочувственно вздыхает:       — Я предлагала ему жить в комнате, но он отказался.       — Ну и дурак, — почти безразлично бросает Птица.       — Вообще-то это он из-за тебя! — оскорбившись за друга, напоминает Лина.       Действительно, перед кем она решила оправдываться? В конце концов, это не самого Разумовского под замком держать приходится, а вот его! Можно подумать Сергею доставляет удовольствие в этой сырости торчать.       — Конечно из-за меня! — соглашается Птица, заводясь. — Вообще всегда всё из-за меня! А тебе не приходит в голову, что я вообще-то тоже заинтересован в происходящем? Что это и моё тело тоже! Что мне выгодно чтобы Серёжа в норму пришёл, чтобы химозу не жрал и на мозги мне не давил! Да я скоро не от таблеток, а от собственной уступчивости блевать начну! Сам уже в тряпку превратился, лишь бы быстрее всё это закончилось! Так ведь нет!       Птица отмахивается раздражённо, отворачивается от решётки, но Лина ловит его за руку, не давая уйти:       — Подожди! То есть, ты говоришь, что готов вести себя адекватно? — переспрашивает она: надо признать, в своём импульсивном монологе Птица звучал весьма логично.       — Кажется я уже обещал не трогать тебя! Сколько ж можно повторять? — закатывает глаза Птица, словно не знает, к каким богам воззвать.       — Ну, а как на счёт попыток сбежать? — не отпускает его Лина.       — А какой в этом сейчас смысл? — не понимает он.       Спорить с доводами трудно, хотя и хочется. Но, если рассудить здраво, получается, что такое временное перемирие на «санаторий» действительно и в интересах Птицы тоже.       Лина стоит, раздумывает, взвешивая все за и против, продолжает держать Птицу за руку.       — Ты замёрз что ли? — наконец отвлекается она.       Запястье под её пальцами и правда совсем холодное. Лина только сейчас обращает внимание, что на Птице лишь тонкая отсыревшая футболка с коротким рукавом.       — Похолодало вообще-то! Но ты можешь зайти и обогреть! — ухмыляется Птица.       Лина достаёт ключ и решительно отпирает клетку.       Птица озадаченно делает полшага назад, смотрит вопросительно: явно не ожидал, что его предложение воспримут настолько буквально. Кажется, не готов к такому повороту.       — Запомни, — Лина назидательно поднимает верх указательный палец, — ты дал слово вести себя хорошо! Пойдём!       Она направляется к выходу и не успевает заметить, как Птица, уже автоматически пытается протянуть ей сложенные вместе руки. Он замирает на середине этого, ставшего вдруг ненужным, движения, удивлённо поднимает бровь и молча выходит под проливной дождь.       Лина оставляет свою куртку внизу, поднимается на второй этаж, ведёт за собой успевшего изрядно вымокнуть Птицу.       — Можешь располагаться здесь, — она толкает одну из дверей пропуская своего гостя в просторную спальню. — Бельё чистое, твои сумки там.       Птица бегло осматривается, подходит к застеленной кровати, стаскивает с себя мокрую футболку, бросает на спинку стула, лезет в сумку за сухой.       — А ещё не так давно был такой стеснительный! — язвительно замечает Лина.       Птица озадаченно застывает с новой футболкой в руках:       — А что, ты тут ещё чего-то не видела?       Лина только отрицательно мотает головой — ничего.       — Да? — он несколько удивлённо пожимает плечами. — Ну, тогда отвернись!       Она хмыкает, но, просьбу выполняет. Птица же только глаза закатывает: боже, какая честность!       — Что-то понадобится — моя комната рядом, — инструктирует Лина.       — А ты разве не запрёшь меня? — спрашивает из-за спины Птица.       — Нет. Ты ведь обещаешь, что не сбежишь?       Лина оборачивается, вопросительно смотрит на Птицу. Он уже переоделся, и теперь стоит, смотрит в ответ серьёзно, сосредоточенно. Янтарные глаза против зелёных. В зелёных надежда.       — Даю слово, — чётко произносит он.       — Вот и славно! — облегчённо улыбается Лина, — Доброй ночи, Птица!       Она уходит в свою комнату, смежную с комнатой Птицы, какое-то время напряжённо прислушивается к происходящему за стеной. Птица не спит. Лина слышит его тихие шаги по комнате, скрип дверцы шкафа. В какой-то момент он подходит близко к стене, останавливается, и Лине кажется, что он также пытается услышать, что происходит в соседней комнате. В этот момент она даже зачем-то перестаёт дышать. Шаги удаляются.       Мир падает вниз, когда до Лины доносится звук открываемого окна. Она тяжело сглатывает, корит себя за глупость и наивность, отсчитывает секунды, до того момента, как пропитанная дождём почва, вязко зачавкает, под приземлившимся телом. Раз, два, три… Ничего не происходит. Только дождь продолжает стучать по крыше, да рокочет вдалеке гром. Лина тихо подходит к окну, старается незаметно выглянуть. Угол обзора отвратительный, видны только распахнутые наружу створки соседнего окна. Через несколько секунд окно закрывается. Закрывается изнутри. Лина неслышно выдыхает и забирается под одеяло.