В клетке с Птицей

      Шумно распахнувшаяся дверь грубо выдёргивает Лину из сна: деревянное полотно от резкого толчка с грохотом ударяет в стену, и она подскакивает в постели, пытаясь определить источник звука. Лина быстро нашаривает на стене выключатель, щёлкает кнопкой и зажигает прикроватный светильник.       Неяркий свет лампочки рассевает темноту, выхватывая прямоугольник проёма с застывшей в нём мужской фигурой.       Разумовский стоит на пороге, упирается руками в дверную коробку, то ли тормозя, то ли пытаясь удержать равновесие, дышит загнанно и выглядит при этом чем-то до смерти напуганным.       — Полина?! — почти выкрикивает он, удивлённо всматриваясь в сидящую на кровати девушку, так, словно ожидал увидеть здесь кого-то другого.       — Серёжа?! — только и может сонно ответить она, плохо понимая, что вообще сейчас происходит.       Разумовский выдыхает и практически стекает по косяку. На полусогнутых он еле добирается до стоящего возле кровати кресла и обессилено падает в него.       — Ты что здесь потерял, Серёж? — зевая спрашивает Лина.       В ответ Сергей лишь откидывается на спинку, закрывает лицо ладонями и заходится тихим нервным смехом:       — Твой труп! — рвано выдыхает он.       — Ну тихо, тихо, — Лина садится на край постели и успокаивающе похлопывает его по лежащей на подлокотнике руке. — Всё хорошо. Тебе просто приснился кошмар.       Сергея заметно потряхивает в кресле. Он нервно мотает головой:       — Мне не снился кошмар, я в полной отключке когда Птица за рулём. Просто я очнулся, а тут эта комната… Постель… Тебя нет… Наручников нет… — запинающимся голосом рассказывает Разумовский. — Я думал, что убил тебя! Понимаешь! Что Птица тебя убил!       В неярком свете лампы глаза у него блестящие, тёмные, испуганные, грудь под футболкой поднимается высоко и часто, но для приступа панической атаки парень держится весьма неплохо: видно, что до конца контроль не теряет, пытается взять себя в руки.       — Нет, всё хорошо, — успокаивает его Лина, продолжая поглаживать по руке. — Теперь ты будешь жить здесь, это твоя комната. Хватит уже с вас двоих клетки.       Она старается говорить размеренно, мягко, почти убаюкивающе.       — Нет, это слишком опасно! — пытается слабо возражать Разумовский.       — Скажи, Птица держит слово? — продолжает гнуть свою линию Лина.       — Что? — взгляд Серёжи растерянный, расфокусированный.       — Птица держит слово? — Лина всё же пытается поймать его взгляд. — Серёжа?       Она мягко, но уверенно разворачивает его лицо к себе, вынуждает посмотреть в глаза.       — Он… — Сергей, кажется, не сразу понимает суть вопроса, озадаченно трёт лоб. — Да… Да, держит, если дал, — подтверждает он, наконец. — Мы похожи в этом. Он что-то пообещал тебе?       Взгляд Разумовского становится заметно осмысленнее и чётче.       — Да, — Лина довольно улыбается. — Что не тронет меня и что не сбежит.       — Это хорошо, — Серёжа удовлетворённо кивает.       — Ты успокоился? — Лина настойчиво всматривается в его лицо.       — Да, — звучит, правда, слишком тихо и ещё неуверенно.       — Тогда иди отдыхать. Постарайся уснуть. Хорошо?       Разумовский делает глубокий вдох, медленно выдыхает, собирается с силами, но вместо того, чтобы уйти, неожиданно спрашивает:       — А можно я останусь здесь?       — Где «здесь»? — не сразу понимает Лина.       — Здесь, — голос Сергея уже не дрожит, но ещё чувствуется непривычная неуверенность. — Я прямо в кресле могу спать.       — Серёж, а может транквилизатор? — устало выдыхает Лина.       — Нет, — резко отказывается он. — Не хочу. Это совсем не то, что мне нужно. Правда. Всё нормально, — он всё-таки берёт себя в руки. — Просто накрыло что-то сильно.       — Тогда иди спать!       Лина выпроваживает его мягко, но настойчиво и Сергей с усилием поднимается из кресла. Делает это неторопливо и явно нехотя, но о том, чтобы остаться больше не заикается. Что уж срабатывает, гордость, или уважение к чужому личному пространству — не понять, но он лишь тихо желает доброй ночи и выходить за дверь.       Лина выключает свет, снова ложится в постель, ворочается в безуспешной попытке уснуть под шум дождя, наконец, не выдерживает, встаёт, ругается про себя, сгребает в охапку своё одеяло и идёт в комнату Разумовского.       Кровать в его комнате большая, широкая, даже не маленький, в сущности, Серёжа, с подтянутыми к груди коленями, занимает меньше половины. Можно вдвоём лечь и за ночь так и не столкнуться.       — Спишь? — тихо спрашивает Лина.       Сергей отрицательно качает головой.       Лина обречённо вздыхает, присаживается на противоположный край кровати, расправляет принесённое одеяло. Удивлённый Сергей порывается встать, но она останавливает его:       — Лежи уж.       Лина подбирает с пола босые ноги, полностью забирается под одеяло.       — Ну что, так лучше? — Разумовский кивает в ответ. — Будешь распускать руки — вколю двойную дозу транков. Твою двойную. Понял?       — Да можешь вообще их связать, — разрешает Сергей.       Лина только отмахивается. Устраивается поудобнее, закидывает руки за голову, смотрит в потолок, изредка освещаемый вспышками молний.       — Ну и часто у тебя панические атаки случаются? — тихо интересуется она.       — Нет, — так же тихо отвечает Сергей. — Иногда. Я обычно справляюсь. Раньше ещё Птица в такие моменты выходил.       — В смысле — вытеснял тебя? Так это из-за него?       — Нет. Он подменял.       Сергей замолкает, не поясняет что значит «подменял», но звучит это скорее одобрительно, благодарно. Видимо Птица паническими атаками не страдает, делает вывод Лина.       — Спасибо что пришла, — добавляет он после паузы.       — Мы с братом, часто так делали, когда маленькие были — перебирались в одну кровать, если страшно и не уснуть, — вспоминает она. — Чаще я к нему, конечно. Он же старший, вот и защищал меня от всяких подкроватных чудовищ, хотя тогда и сам их боялся.       Лина улыбается нахлынувшим детским воспоминаниям, слышит, как где-то рядом улыбается и Серёжа.       — Я тоже в детстве в детдоме к Олегу под бок часто заползал, особенно в грозу, как сейчас. С ним всегда так спокойно было. Вообще ничего не страшно.       — Так это ты просто грозы боишься? — пытается пошутить Лина.       — Нет, — продолжает улыбаться Серёжа. — В детстве да, немного боялся, вот Олег и успокаивал. Сейчас уже не боюсь, конечно, — вздыхает он, — вырос давно.       — Вот и спи тогда!       Сергей согласно поворачивается на бок, затихает.       Лина какое-то время прислушивается к его дыханию (ровное, кажется, спокойное), смотрит в спину, тянется, подтаскивает одеяло повыше, укрывая. Серёжа судорожно вздыхает, всё же не спит.       — Мне страшно, Лин, — слышит она.       Он не поворачивается, так и продолжает лежать к ней спиной, тихо, не шевелясь, словно затаившись от крадущейся к нему опасности.       — И чего ты боишься? — решается спросить она.       — Себя, — шепчет он. — Я ведь такого натворил, ты даже не представляешь!       — В смысле Птица натворил? — уточняет Лина.       — Я! Я натворил! Не Птица. Не только он. Я не понимал тогда, возомнил о себе! А стал просто убийцей! Цель-то, может сначала и неплохая была, а вот над методами я тогда не особо раздумывал. Я же доктор! Я лечу мир от чумы! Вскрываю язвы общества! А лечить надо было меня! Мне же до сих пор кошмары снятся! И главное ведь уже не исправить ничего. Даже свою жизнь на чужую не обменяешь! Да и нет у меня столько жизней! А ещё я каждый раз боюсь, что очнусь и увижу, что убил его! Что я убил Олега! Я бы никогда не согласился отменить препараты, если бы он был здесь! Я не переживу если с ним что-то… Я ведь уже убивал его! Я стрелял в него! Птица стрелял, а я не смог остановить! Хотел, пытался, а не смог! Потому что я тряпка! Я тогда умереть хотел! Я даже думал, что умер! Но даже этого я не смог! А он выжил! Ты представляешь? Олег выжил, ещё и меня вытащил! Он простил меня. А вот я себя — нет! Он всё что у меня есть. Он моя семья. Он мой самый близкий человек. У меня же больше никогда никого и не было, только он и…       Сергей запинается, словно ему тяжело выговорить имя.       — Птица… — еле слышно приходит на помощь Лина.       — Да! Птица! Это ведь ненормально? Это ужасно! После всего, что было… Всего что он сделал! Я ненавижу себя за это! Но мне его не хватает! Такого, каким он был когда-то. Он ведь был… Он же часть меня. Он заботился обо мне, когда Олег ушёл в армию, поддерживал, защищал, как умел. Если бы не Птица я бы просто не вывез всё это, не создал «Вместе». Я бы сломался! Почему же всё так покатилось? И ведь не остановишь! Я думал, он умер. Я смирился. Мне даже легче стало, со временем, а он оказывается здесь! Живой… Но теперь он против меня. И даже не говорит со мной. А я хочу с ним поговорить! Даже после всего… Всё равно хочу! Мне это нужно! Я предателем себя ощущаю! Я ведь даже одними мыслями такими Олега предаю! Предатель и тряпка!       Лина слушает его тихий дрожащий, иногда срывающийся голос, это неожиданное откровение и не знает, что сказать. Точнее сказать хочется многое, но мысли путаются, в слова не складываются, да и, пожалуй, не нужны они сейчас. Просто поддержать бы. Она осторожно подвигается ближе и мягко обнимает Разумовского со спины.       — Можно? — на всякий случай тихонько спрашивает она.       — Нужно, — кивает Серёжа и даже прижимает её руку своей. — Мне нужно.       Лина в ответ обнимает чуть крепче.       Птица просыпается среди ночи. Просыпается с тяжёлым вздохом и комом в горле. Какие-то остатки чувств. Не его. Тяжёлые, давящие, душащие. Неприятно, тягостно. Хочется сбросить, отогнать, вырваться. Он глубоко вдыхает, чтобы снять сдавливающее чувство в груди. Замечает чью-то руку на своём плече, косится удивлённо: рука явно женская. Понятно чья, только вот как сюда попала? Засыпал Птица точно один, это он хорошо помнит. Он перекатывается на спину (чужая рука сонно сползает с плеча), озадаченно нашаривает ворот футболки, потом заглядывает под одеяло. Одет. Яснее ситуация не становится.       Лина вздыхает во сне, ворочается, утыкается виском Птице в плечо, снова упрямо охватывает рукой, словно задача у неё сегодня такая, всю ночь обнимать Птицу. Странно. Не понятно. Но тепло и спокойно. Очень спокойно. Умиротворение растекается по напряжённым мышцам и предательский ком в горле постепенно рассасывается.       Птица несколько раз устало моргает отяжелевшими веками и медленно проваливается в сон, уткнувшись носом в пепельно-русые волосы. От волос едва уловимо пахнет вереском. Приятно. Правильно. Хорошо.