В клетке с Птицей

      В доме тепло, светло и тихо. Ненавязчиво пахнет прогретым на солнце деревом, сушёной мятой и свежей клубникой. Лина вдыхает сладковатый аромат, перебирает яркие ягоды, освобождая их от зелёных хвостиков, промывает, складывает в небольшую глубокую миску. Выходит с горкой. Аппетитно и уютно. Надо Серёжу позвать. Она бросает взгляд в ту часть комнаты, где он неотрывно вот уже несколько часов подряд терзает свой ноутбук.       Разумовский нервно трёт лицо ладонями, проводит по волосам, обессилено откидывается на спинку дивана. Сидит с каким-то потерянным видом, усиленно выдаваемым за задумчивость над рабочими моментами, теряется где-то в своих мыслях.       — Что, Данила-мастер, не выходит у тебя каменная чаша? — сочувственно спрашивает Лина.       — Да никак не могу ошибку в коде найти. Засела где-то…       Сергей рассеяно шарит глазами по потолку, словно выискивая подсказку среди трогательно раскиданных там маленьких радуг, да дремлющих в сетчатой тени от шторы солнечных зайчиков.       — Что, такой мудрёный код? — голос Лины снова доносится через звуки плещущейся воды.       — Ага, сам писал!       — Я думала, ты не делаешь ошибок, — беззлобно усмехается она, поглядывая через плечо.       — Ма шери, я делаю их постоянно, — вздыхает Разумовский, — только далеко не все из них можно исправить так же легко, как обычный баг!       Он наклоняется вперёд, запускает пальцы в рыжие пряди на висках, проходится судорожными, то ли массирующими, то ли царапающими движениями.       — Сосредоточиться не могу, — устало признаётся он.       Лина вытирает руки, подходит к нему, садится рядом, утешительно кладёт пахнущую клубникой ладонь на плечо.       — Оставь. Потом найдёшь.       Он упрямо встряхивает волосами.       — Мне нужно чем-то занять голову!       Вот в чём Разумовского точно нельзя обвинить, так это в прокрастинации, незанятости головы или изнывании от скуки. Работает он с маниакальной увлечённостью, отвлекаясь, по сути, лишь на спорт, еду и сон, словно, приняв решение стабильно отдавать Птице вечерние часы, он теперь пытается успеть выполнить днём двойной объём работы. Даже разговаривать стали, вроде как, меньше, а жаль: парень оказался приятным собеседником и просто ходячей энциклопедия по искусству! Ещё больше нагрузки? Это чтобы никакая посторонняя мысль не проскользнула?       Лина неодобрительно качает головой:       — Серёж, ты второй день из-за компа не вылезаешь, похоже, ты свою голову не занять, а загнать решил. От каких мыслей бежишь?       Разумовский не торопится с ответом. Не уходит от него, и не тянет время, просто зависает ненадолго в своих мыслях.       — Он правда бесился? — спрашивает он, наконец.       — Птица? Да заплевал тут всё ядом! — усмехается Лина. — Просто не надевай больше эту футболку и всё, а то ещё и правда сожжёт.       Она легко отмахивается, словно призывая не уделять слишком много внимания этому инциденту. Было и прошло. Проехали.       — Не буду, — обещает Сергей. — Я её подальше убрал. Только ведь когда Олег заберёт меня, всё начнётся заново. Со мной он никогда не будет в безопасности.       Тон у него какой-то отрешённый, с усталыми нотками обречённости, Лине не нравится категорически.       — К чему это ты клонишь? — обеспокоенно спрашивает она.       — Может мне лучше исчезнуть? — Разумовский бросает на неё какой-то почти умоляющий взгляд. — Совсем. Уехать. Или инсценировать смерть. Ему будет лучше без меня.       Она смотрит на него ошарашено, широко распахнув свои болотно-зелёные глаза, пытается понять, что это сейчас было? Это шутка? Вот такая хреновая штука? Или он и правда серьёзно?       Он ждёт ответа. Хоть какого-нибудь. Терпеливо. Напряжённо.       — Я сейчас тебя ударю, — наконец выдавливает она из себя.       Тихо, без агрессии, просто как констатация факта.       — Ударь, — на выдохе, с каким-то странным облегчением разрешает Сергей.       Она хмурится, не хочет верить, в глаза заглядывает, словно там ответ прочитать можно:       — Ты что, правда сможешь так поступить? С ним?       — Не смогу, — он слабо качает головой. — Но ты бей!       Он даже слегка поворачивает голову, подставляя лицо для удара.       Лина сглатывает, подкативший было к горлу комок и, вместо удара, по-дружески обнимает Разумовского одной рукой за плечи, притягивает к себе, прижимает к своему боку. Обнимать, с ним так и надо, так Олег говорил. Она горько усмехается:       — Я за такие мысли из тебя всю душу на спарринге выбью, придурок ты рыжий!       — Выбей! — покорно соглашается он, роняя голову. — И мысли все выбей. Не слушай меня, сам не понимаю, что несу!       Лина успокаивающе поглаживает его по плечу.       — Может всё ещё образуется. Они же как-то сосуществовали столько лет.       — Кто? — не сразу понимает Серёжа.       — Олег и Птица. Ещё в детдоме, — поясняет она.       На самом деле очень тянет сказать, что Птица как-то терпел Олега, не пытался убить, и длилось это всё не один год, а значит это возможно! Нужно только понять, что же изменилось, и попытаться исправить! Но признаваться, что вчера уже обсуждала что-то подобное, Лина не хочет: интересно узнать, как это видит сам Разумовский.       — Птица при нём не выходил, — Сергей фактически подтверждает слова своего альтер-эго.       — Но был рядом с тобой?       — Был, — утвердительно кивает Разумовский. — Он всегда был, кроме нескольких последних лет.       — А почему же ты Олегу про него не рассказал?       Вопрос почти риторический, ответ вполне очевиден, особенно с учётом вчерашнего разговора с Птицей, но Серёжа о нём не знает, а потому начинает неторопливо рассказывать.       — Нам было по одиннадцать, когда Олег попал к нам. Меня тогда весь детдом сторонился, особенно те, кто с Птицей сталкивался, я кроме него, считай, ни с кем и не общался, а тут Олег. Настоящий, не придуманный. Протяни руку — вот он, дотронуться можно. Даже обнять. Первый раз в жизни кому-то на тебя не наплевать. Друг. Больше чем друг. Почти семья. Взять и отпугнуть его? Признаться ему, что ты сумасшедший? Что постоянно видишь рядом с собой ещё и какого-то монстра?       — Человека, — машинально поправляет Лина.       — Ты просто не видела его истинный облик, — усмехается Сергей. — Не снимай это. Он указывает пальцем на всё так же надетый на Лину подсумок, но она просто игнорирует его замечание.       — Ты стыдился его? — даже не вопрос, скорее утверждение.       — Люди часто стыдятся своих болезней. Особенно дети. И я тогда не был исключением. Я даже психолога научился обманывать! Боялся, что однажды меня просто в сумасшедший дом отправят. А при Олеге он отступал. Даже одного присутствия Волкова хватало, чтобы загнать Птицу куда-то на задворки сознания. Каким-то чудом Олег стал моим личным лекарством, а я убедился, что это просто шиза. Но стоило ему уйти, и Птица вновь оказался со мной, во всей красе!       — А ты не хотел этого? — осторожно спрашивает она, уже догадываясь каким будет ответ.       — В том-то и дело что хотел! — в голосе Разумовского проступают какие-то отчаянные нотки. — Очень хотел. Хотел, чтобы хоть кто-то был рядом. Кто-то близкий. И он был. Перестал сидеть в тени, снова вышел на свет. А потом я потерял над ним контроль.       — А разве он у тебя когда-нибудь был?       Она произносит это совсем тихо, с надеждой что он её не расслышит, но слова срываются сами.       — Что ты имеешь ввиду?       Сергей удивлённо отстраняется и смотрит на Лину в упор.       Она делает глубокий вдох, собираясь с мыслями:       — Я не знаю кто или что на самом деле Птица, — говорит она твёрдо, — но он точно не ты, и он не твоя болезнь. У него своя воля. Он тогда не отступал, он просто уступал тебе. Сам.       Разумовский максимально серьёзно несколько минут обдумывает услышанное, прогоняет полученную информацию через свой гениальный компьютероподобный мозг, ищет ту самую пресловутую ошибку в коде.       — Полин, почему мне сейчас кажется, что я давно и очень сильно облажался?       — И не только ты, Серёж.

***

      Птица забирает контроль, когда Разумовский всё ещё колдует над кодом: болезненно щурится, потирает пальцем ноющий висок, вглядывается в частые строчки на экране, и тут же азартно тянется вперёд, шустро переключается между вкладками, сравнивает, анализирует.       Как же он соскучился по этому! Даже не задумывался, пока вот прямо сейчас не увидел эти стройные ряды символов, такие привычные, знакомые, говорящие. Судя по тому, на чём остановился Серёжа, где-то во всей это идеальной картине закралась ошибка. Интересно, сколько же он просидел, разыскивая её, если так голова разболелась? И этот человек ещё величает себя гением! Не так уж всё и сложно, если подумать!       Боль прокалывает мозг раскалённой спицей. Птица тихо шипит сквозь зубы, смаргивает плывущие перед глазами разноцветные пятна. Да что б тебя!       — А ну быстро сохранился и закрыл крышечку!       Обманчиво-ласковый женский голос над ухом визжащим сверлом входит в сознание, заставляет повернуться в его сторону.       Лина, уперев руки в бока, изображает недовольную мамашу, застукавшую сына-подростка за просмотром контента 18+.       — Отвали, без тебя башка трещит! — болезненно огрызается Птица, вновь отворачиваясь к экрану, пока не отобрали.       — Я тоже рада тебя видеть, Птица, — хмыкает Лина. — Считаю до трёх. Раз!       — Три! — перебивает он, даже не отрываясь от работы. — Можно сразу шокером?       — Чего? — не понимает Лина, как-то разом теряя весь запал.       — Не надо уколов, — хмурится Птица, продолжая шарить глазами по сточкам. — Лучше шокером глуши, ладно?       — Эй, Птица, ты чего? Нормально же вчера попрощались!       В голосе Лины абсолютно искреннее недоумение. Вчерашний вечер действительно закончился на вполне мирной, чуть ли не дружеской ноте, и вот опять.       — Видимо недостаточно нормально, раз ты снова с этим, — он не глядя тычет в подсумок с «арсеналом». — Нацепила, значит, готова применить. Вот и говорю: или глуши, или отвали!       Птица говорит вроде бы спокойно, с привычными нотками сарказма, но Лине слышится едва уловимый отголосок разочарования и это, почему-то неприятно царапает изнутри тупым когтем. А где-то фоном в памяти всплывает предупреждение Сережи «Не снимай это». Лина устало вздыхает.       — Ты же знаешь, Серёжа не разрешал давать тебе его технику, — продолжает настаивать она.       Птица отрывается от ноутбука, смотрит с мукой из-под нависшей чёлки:       — Технику нельзя, нож нельзя, спички нельзя! Ничего нельзя! Вечно меня во всём ограничивают! — плюётся Птица. — Сколько он уже с этим ковыряется? — он внезапно меняет тему, требовательно указывает на открытый на мониторе файл.       — Не знаю. Долго, — она с сомнением пожимает плечами. — Думаешь, сможешь с этим разобраться?       Птица обхватывает руками голову, болезненно закрывает глаза, но, при этом кивает утвердительно.       — Болит? — Сочувственно спрашивает Лина и пытается даже потрогать лоб Птице, но тот лишь строптиво отдёргивает голову.       — Ты била его что ли? — раздражённо уточняет он, впиваясь пальцами в затылок. — Вообще-то и моя башка тоже!       Лина отходит, возвращается буквально через минуту с таблеткой и стаканом воды, протягивает Птице.       У Птицы напряжённая складка между бровей, плотно сжатые в нитку губы и зрачки почти во всю радужку, то ли от боли, то ли ещё от чего, слишком уж настороженно он косится на Линины руки.       — Это просто от головы, — поясняет она.       — Не буду! — огрызается затравлено.       Птица убирает с лица волосы, так, что становится видна пульсирующая на виске жилка, упрямо возвращается к монитору.       — Птица…       — Нет!       Лина не выдерживает:       — Птеродактиль, это не только твоя башка, так что открывай клюв, или электричество отрублю, там батарея на ноле уже! — рявкает она.       Птица смотрит исподлобья, сопит, косится сначала на индикатор заряда аккумулятора, потом на пальцы, держащие возле его губ таблетку.       — Просто анальгетик, — ещё раз, уже совершенно спокойно повторяет Лина.       — Я сам!       Птица недовольно фыркает, но таблетку забирает, закидывает в рот, запивает водой, язвительно смотрит на Лину — довольна?       — Язык! — не терпящим возражений тоном, требует она.       Птица молча вздыхает, закатывает глаза, делает из стакана ещё один большой глоток, после чего демонстрирует пустой рот.       — Умница! — хвалит его Лина.       — Да иди ты! — уже привычно огрызается он, ныряя обратно в код.       И Лина идёт. Не сразу, и, конечно, совсем не туда, куда имел ввиду Птица. Сначала стоит какое-то время у него за спиной, наблюдает. Птица реально кодит. Со знанием дела, азартом и явным удовольствием. Совсем как сам Разумовский! Что там Серёжа говорил? Экзамены вместе сдавали, соцсеть на пару создавали? Вышка у Птицы! Красный диплом МГУ, факультет вычислительной математики и кибернетики! Хоть Лина и не понимает ничего в программировании, но чувствует — диплом вполне заслуженный.       Сюр!       Серёжа её завтра убьёт. Однозначно убьёт или подвергнет остракизму с немым укором в своих бездонных синих.       — Пожалуйста, Птица, только не подведи меня под монастырь! — тихо просит она, и потрепав почти ласково ладонью по ссутулившейся спине, уходит заниматься ужином.