В клетке с Птицей

      Звать Птицу к столу не приходится, приходит сам на запах еды, занимает своё место, подтягивает ближе к себе давно приглянувшуюся ярко-жёлтую кружку, ждёт, пока Лина раскладывает по тарелкам нехитрую снедь. В еде он с самого начала абсолютно непритязателен, и иногда Лине кажется, что он способен сожрать даже обойный клейстер. Без аппетита, конечно, просто в целях выживания. Судя по всему, у Птицы вообще хорошо развита эта самая способность «выживать». Вчера Лина пыталась выяснить, что он ел в последний раз, до того, как попал к ней. Не Серёжа, а именно он сам. Птица всерьёз задумывается и говорит, что это было ещё в Италии и он не знает название блюда, но в России такое обычно называют «баландой». Есть можно. Если больше нечего. В той столовой другого не подавали. Сейчас же Птица не столько голодный, сколько любопытный. Ему нравится сам процесс.       Дорвался, понимает Лина.       Только вот с предпочтениями пока не удаётся разобраться. Если вкусы Серёжи Птица знает вдоль и поперёк, то в своих растерянно путается, и, в итоге, призывает считать, что они у них с ним одинаковые. Только вот травяной чай Серёжа пьёт просто потому что надо (хотя и без отвращения), а Птица аж жмурится от удовольствия.       Разные все же.       Лина ставит тарелки на стол, садится напротив Птицы.       — Нож мне так и не дадут? — почти утвердительно произносит он, оглядывая стол.       Лина лишь равнодушно пожимает плечами:       — А что ты тут собрался резать, пюрешечку с котлеткой? Обойдёшься вилкой. Ешь, пока не остыло!       О том, что он вполне может убить и вилкой, Птица предпочитает промолчать, ковырять котлету ложкой, или вообще, есть руками, ему совсем не хочется.       Несмотря на принятый анальгетик, голова ещё немного ноет. Такая монотонная изнуряющая боль, не сильная, но утомительная и Птица максимально старается не выдать своего удивления: проблема была, конечно, не на уровне первокурсника, но и не такая, чтобы довести до головной боли и поставить в тупик самого Разумовского. Птица и тот справился: попыхтел немного, но в итоге, всё нашёл, всё исправил, даже словил определённый кураж и лёгкую ностальгию. Как программист Серёжа всегда был сильнее. У Птицы, натура авантюрная, любопытная, ему бы навести шороху, да взломать что-нибудь или той же криптовалюты помайнить. Но когда Серёжа просил посмотреть своё очередное творение, или просто отключался от усталости, Птица, с достойной отличника прилежностью, искал закравшиеся ошибки, выявлял слабые стороны. Ведь кто лучше Птицы может понять Разумовского, его замыслы, его ход мыслей, дополнить их и продолжить? Кто вместе с ним горел его идеями? Ради него… Так было когда-то. В другой жизни. Ещё до всего.       То, что он нашёл сегодня, раньше бы на мигрень не потянуло. Да оно и сейчас не тянет, судя по той проделанной работе, которую Птица увидел. Нет, это не причина, это следствие. Не безуспешные попытки найти ошибку вызвали приступ, а раскалывающаяся голова не давала сконцентрироваться должным образом, отвлекала. Он чувствует засевшую где-то глубоко в груди тревогу, затаившуюся, грызущую медленно, неспешно тянущую жилы, облизывающую сердце холодным чёрным языком. Чувствует уже чуть отстранённо, но понимает, что дело именно в ней, а не в коде. Об истинной причине Птица догадывается, и это осознание только ещё сильнее колет мозг тонкой иглой уже его собственной, а не унаследованной от Сергея, боли. У той причины большие иссиня-чёрные крылья.       К компьютеру Разумовского Птицу больше не подпускают. Лина ворчит, что Серёжа завтра непременно оторвёт ей голову, что Птица наверняка устроил какую-нибудь каверзу, а ещё что им обоим, и Птице, и Серёже, на сегодня уже хватит работы, а то здоровье у них одно, а подрывающих его личностей — две. Вместо этого Лина предлагает смотреть кино.       — В смысле нет плазмы?!       Птица восклицает изумлённо, почти оскорблено. Видимо в его голове просмотр фильма без наличия экрана с большой диагональю, физически невозможен. Лина даже не знает смеяться ей или плакать над такой почти детской реакцией.       — Птица, ты здесь почти две недели и только сейчас заметил, что в доме телевизора нет?       Она усмехается, смотрит на его растерянную физиономию. Птица сникает, ворчит под нос:       — Я всего пятый раз остаюсь на ночь в доме.       Всего лишь пятый за всё время? Так мало ещё, оказывается. Думать о том, что остальные его вечера прошли взаперти, в клетке почему-то неприятно. Лина гонит это неуместное ощущение и растерянно бубнит:       — Ты считаешь их что ли?       А ведь наверняка считает, как считал уколы в тюрьме, прогулки, другие значимые для себя вещи. Хватается за воспоминания, копит их, живёт.       — Проектор?! — Птица, игнорирует её вопрос, радостно хватаясь за новую мысль. — Может есть проектор?       — Есть ноутбук и VIP места! — торжественно объявляет Лина, водружая свой лэптоп на низкий столик перед диваном.       Птица окидывает импровизированный кинотеатр предельно скептическим взглядом.       — Попкорн? — с последней надеждой в голосе спрашивает он.       — Есть консервированная кукуруза! — Лина соврёт, если скажет, что не наслаждается этой наивной растерянностью на его лице.       — Нет, спасибо, — разочаровано морщится он.       Птица обречённо плюхается на диван, пока Лина включает компьютер и ищет нужный фильм.       — И что мы будем смотреть? — без особого энтузиазма спрашивает он.       — Ты «Сплит» видел? — в вопросе почему-то чувствуется подвох.       — Нет. Хороший? — Птица сидит нахохлившись, скрестив руки на груди.       — 77 на Rotten Tomatoes и 7 на Кинопоиске , — докладывает Лина какую-то статистику.       — Наверное, круто, — абсолютно равнодушно заключает он. — Или нет. Я не знаю, что это, — красноречиво разводит руками. — Я имел в виду, про что он?       — Ну это про одного парня-маньяка, внутри которого живут 23 личности! — воодушевлённо начинает Лина.       — Ты вот это сейчас серьёзно? — вскидывается Птица. — Серьёзно, да?       У него в этот момент на лице такая потрясающая смесь искреннего удивления, неверия, негодования и даже какой-то обиды, что очень тяжело сдержаться и не рассмеяться в голос.       — Да ладно тебе! Это даже прикольно! — усмехается она.       Лина запускает фильм и занимает место в уголке дивана, удобно опершись рукой о подлокотник.       Птица её воодушевление явно не разделяет, косится на происходящее на экране с изрядной долей скепсиса. Ему определённо не слишком комфортно: экран маленький, тема волнующая, голова до сих пор тяжёлая, гудящая. Птица ёрзает, крутится, упорно делает вид, что сюжет ему не особо-то интересен, и вообще он здесь только из одолжения, пытается устроиться поудобнее. В итоге забирается на диван с ногами, поджав одно колено и облокотившись на другое. Сидеть всё равно утомительно: изрядно уставшую за несколько дней непрерывного сидения за компьютером, спину неприятно ломит и вообще, хочется лечь и расслабиться. Через несколько минут, Птица сдаётся, сворачивается калачиком и укладывает ноющую голову на мягкий подлокотник дивана. Становится лучше, только экран теперь почти не видно: углы обзора старенького ноутбука не впечатляют. Фильм, конечно, ничего особенного, но раз уж он всё равно начал это смотреть…       Птица обречённо вздыхает, поднимается, пытается улечься головой в другую сторону. Выходит плохо. Без подлокотника низко, ноги никак не хотят помещаться. Ну почему Разумовский не родился более компактным?! Птица непроизвольно дёргает головой, ударяется макушкой о что-то твёрдое, пытается нащупать помеху и натыкается на шокер в кармашке подсумка Лины. Становится совсем неуютно. Птица хмурится, приподнимается на локте, другой рукой потирает ушибленное место. На самом деле совсем не больно, просто неприятен сам факт столкновения с этой вещью, как лишнее напоминание о границах и запретах, о том, что до сих пор узник.       Лина наблюдает за ним и беззвучно смеётся: забавный такой, на кота чем-то похож, когда тот улечься не может. У Птицы вид озадаченный и даже какой-то слегка обиженный: никак не стыкуется у него этот проклятый диванный тетрис! Лина хмыкает, слегка приподнимается, щёлкает пластиковым карабином, и матерчатый пояс со всем своим не мирным арсеналом отправляется на пол, с глухим стуком падая где-то рядом с диваном. Птица даже макушку потирать перестаёт от удивления. Доверие? Или думает, что в случае чего успеет дотянуться? Ясно же что не успеет.       — Мешать будет, — поясняет Лина. — Хватит крутиться, ложись нормально.       А как нормально, если Птица сам по себе длиннее всего дивана и оставшегося места ему катастрофически не хватает? «Нормально» получится только в одном случае.       — Я по-другому не помещаюсь, — тихо оправдывается Птица, осторожно опуская голову на чужие колени и подкладывая ладонь под щёку.       Глупо как-то, вроде не подросток, а чувствует себя неловко почему-то. Комично даже. Совсем одичал по тюрьмам, от нормальных людей отвык. Впрочем, а было ли в его жизни к чему привыкать?       — Я заметила, — коротко усмехается Лина. — Удобно?       — Угу.       — Вот и смотри спокойно.       Сама Лина, не отрываясь с интересом смотрит на экран, её уж точно ничего не смущает. Птица расслабляется немного, ворочается, устраивается поудобнее:       — А тебе не страшно? — тихо спрашивает он. — Ну, без этого…       Без чего? Без шокера, транквилизатора, наручников? Без средств защиты от поселившегося в доме маньяка? Птица не знает, как сказать, надеется, что она и так поймёт.       Она понимает.       — Не знаю, — задумчиво тянет Лина. — Наверное, должно быть, но то, что ты за ужином не воткнул мне вилку в горло, вселяет некоторую надежду.       Птица вздыхает и думает, что вилку гораздо эффективнее втыкать в глаз. Вилки сейчас пошли совсем ни к чёрту, гнутся, ломаются, так что трахею могут и не пробить, а вот в глаз это наверняка, опять же — дезориентация противника. Однако, свои мысли оставляет при себе: ещё поймёт его неправильно. Испугается. А он не хочет её пугать. Во всяком случае сейчас.       И Птица просто возвращается к фильму, к истории Кевина Крамба и трех его субличностей из двадцати трёх. Сказка, да и только! Царапающая такая сказка, с ассоциациями. Знакомыми и неприятными. Только вот выглядит всё это так странно, так неестественно. Нет, сыграно хорошо, к МакЭвою претензий нет, даже наоборот, но просто изнутри это видится и ощущается совсем иначе. А вот со стороны… Неужели они с Серёжей выглядят для всех именно так?       — Значит, люди видят нас такими? — тихо спрашивает Птица. — Нас с Серёгой.       Спрашивает и сам боится ответа. Ведь какое же жалкое зрелище! Болезненное, гнетущее, отталкивающее! Страшно быть такими… Сумасшедшими.       Лина выдерживает небольшую паузу, то ли задумывается над вопросом, то ли подбирает формулировку.       — Нет. Вы не такие, — по голосу слышно, что не успокаивает, действительно глубоко задумалась. — Вы нормальные. Оба. Просто разные.       Птица облегчённо выдыхает, трётся виском о собственную ладонь и чувствует, как чужие тонкие пальцы мягко зарываются в его волосы, начинают задумчиво перебирать прядки, слегка касаясь кожи подушечками пальцев, почти невесомо, до приятных мурашек. Так обычно перебирают волосы Серёже, не ему. Серёжа до сих пор любит порой вот так лежать головой на коленях. Не его, конечно… Перепутала? Птица замирает, затаивается, ждёт, что рука, осознав ошибку, отдёрнется, но вместо этого пальцы бесконечно долго пропускают через себя особенно длинный локон. Приятно. Так жаль останавливать.       Птица осторожно перекатывается, заглядывает в глаза.       — Лина, это всё ещё я.       Выходит с сожалением.       Выражение лица у Птицы растерянное и немного детское.       — Я знаю, Птичка, — улыбается она. — Дыши!       И Птица снова дышит. Расслабляется, растекается, отпуская все опоры и стержни. Позволяет себе. Доверие за доверие. Птице комфортно. Птице просто хорошо и спокойно, как, наверное, бывает только в детстве. А в голове, от прикосновения кончиков прохладных пальцев, наконец, становится легко и чисто. Остатки боли потихоньку уходят и глаза начинают закрываться сами собой. Птица медленно проваливается в липкую дремоту, даже не имея сил сопротивляться.       Лина досматривает фильм одна, с уснувшим и пропустившим эффектное появление Зверя Птицей рядом. А может и хорошо, что пропустил.       Зверь. Так называет его Олег. Наверное, он имеет на это основания. Наверное, даже и представляет его себе подобным этой твари из фильма. Серёжа тоже что-то говорил про истинный облик. Лине же кажется, что истинный облик Птицы сейчас перед ней.       И даже во сне они с Серёжей тоже разные, не перепутаешь. И сны у них у каждого свои, вспоминает она.       У Птицы дыхание рваное, частое, и веки мелко подрагивают. Тревожная складочка резко вычерчивается между тёмных бровей, и пальцы нервные, напряжённые, словно пытаются уцепиться за что-то невидимое. Похоже, и Птице тоже снятся кошмары.       Она накрывает его одной рукой поперёк груди, в странном подобии успокаивающего объятия, тихо нашёптывает: «Всё хорошо». Её руку ловят почти мгновенно, стискивают, прижимают к себе, даже не просыпаясь, как ребёнок прижимает во сне любимую игрушку. Поймал, не выберешься. Где-то под прижатой к телу ладонью бешено колотится сердце. «И правда, как у птицы!» — усмехается она, проводит свободной рукой по влажному лбу, разминает большим пальцем вертикальную складку между бровей, наблюдает как постепенно расслабляется лицо, выравнивается дыхание, и сердце всё реже ударяет в пальцы.       Иногда всё что нам требуется это всего лишь немного ласки.       Через какое-то время покинутый ноутбук уходит в спящий режим.