В клетке с Птицей

      Птицей действительно есть за что гордиться. Лина видит это. Он не перестаёт её удивлять.       Оказывается, Птица может уступать.       Он не только отдал своё время Сергею, но и смог достучаться до него, дозваться через все преграды, и даже через собственное неприятие всей ситуации.       Птица умеет сдерживаться. Как сдержался, увидев Олега, и потом, когда его всего ломало в спальне. Хоть, порой, и с трудом, но Птица действительно может себя контролировать. Ему только нужно немного помочь в этом.       Птица способен размышлять.       Думать, анализировать, даже рефлексировать и делать выводы. Причём довольно логичные и правильные выводы. Оказывается, Птица вообще многое про себя знает и понимает.       Птица может быть мягким, тёплым, податливым, уютным, почти трогательным.       Он отзывается на ласку и внимание. Даже на такие банальные, как обычные объятия и горсть принесённой лично ему черешни. Отзывается искренне, чутко и даже немного беззащитно.       Птица умеет любить.       Какой-то своей, до конца понятной только ему, странной, абсолютной, но от этого не менее настоящей любовью. Птица правда любит Сергея.       Сейчас в нём действительно можно разглядеть того, кто когда-то защищал маленького Серёжу в детском доме, кто студентом не спал вместе с ним ночами, создавая социальную сеть, заменял на важном выступлении во время очередного приступа панической атаки. В нём можно разглядеть человека, которым он был когда-то, ещё до того, как надеть маску чумного доктора. Просто человека. Не птицу.       — В общем, я угадала, он и правда сейчас не может говорить с тобой. — Лина неспешно разливает по кружкам ароматный чай из дымящегося пузатого чайника. — Считает, что это из-за таблеток, они каким-то там образом повлияли на возможность вашей коммуникации. И он не знает, восстановится она или нет.       — Вот и приехали! — удручённо вздыхает Разумовский. — Это, как бы, не совсем тот эффект, на который рассчитывали врачи, и уж точно совсем не тот, на который рассчитывал я. Подожди, — вспоминает он, — но ведь он же как-то смог позвать меня!       Лина отпивает из кружки, морщится с сомнением:       — Я бы не сказала, что ему это очень легко далось. И, поверь, разговаривать таким способом у вас не получится.       — Да уж! — новый тяжёлый вздох. — А вот тебе потом, наверное, досталось от него? Отыгрался? Если уж он на футболку такой концерт закатил, то реакцию на явление Олега во плоти боюсь даже представить!       Видно, что Серёже неловко. Никак не может с себя полностью снять ответственность за возможные действия Птицы. Слишком хорошо представляет, что тот может на эмоциях натворить и наговорить.       А у Лины перед глазами ссутулившаяся фигура на кровати. Вся такая неожиданно угловатая, с остро выступающими позвонками и лопатками, в комок сжавшаяся. Изломанная, отчаявшаяся, потерянная.       — А не было никакого концерта. Но ему было плохо. Правда плохо. По-человечески больно, обидно, грустно, — вопреки желанию Лины, выходит даже несколько укоризненно. — Знаешь, он ведь просто с детства недолюбленный, а тут вы с Олегом, со своей радостью встречи.       — Полин, — устало прерывает её Сергей, видимо за живое задела, — да мы там все такие были, в детдоме. Кто долюбленный-то? Я? Или может Олег? Но живём же как-то.       — Ага, живёте. Один террорист с паническими атаками, другой наёмник с созависимостью. Серёж, я не обвиняю! — она жестом останавливает пытающегося что-то возразить Разумовского. — Я сама не лучше. Просто рассуждаю. Чем тогда он хуже нас? Да, вы все недолюбленные, но у тебя был Птица и Олег, у Олега был ты. А у Птицы? Немного тебя. А потом всё меньше и меньше. В итоге вообще никого. А у вас с Волче есть вы. И вы навёрстываете, додаёте, дополучаете. А он? Это не вам с Олегом в укор, Серёж, а просто чтобы его понять! Ты ему за всю жизнь хоть раз слово-то доброе сказал? Было же у вас и хорошее, ты сам говорил. А ведь он тебя чувствует! Твои эмоции, переживания! Как свои, Серёж!       У Сергея едва заметно дёргается скула и брови стягиваются к переносице. Видимо что-то, всё же, кольнуло, зацепило. Он задумывается, утыкается носом в замок рук, медлит с ответом.       — Я же думал он глюк! — шумно выдыхает он в сцепленные пальцы. — Моя болезнь, моя шиза! Чем старше становился, тем больше старался себя в этом убедить. Я же разумный рациональный человек! Я даже в существование богов не верил, не то что в возможность существования двух душ в одном теле!       — А теперь что, поверил? — с сомнением переспрашивает Лина.       — В богов-то? После одного случая в Сибири, поверил. Хотя нет, — Разумовский упрямо мотает головой, — и тогда не поверил. Потому что это не вера, это знание. Просто увидел одного из них. И мне это не понравилось.       — А в Птицу поверил? Он не глюк, Серёж!       — Теперь уже поверил! — уверенный кивок. — Верю! Полин, я найду способ, я поговорю с ним!       — Попробуй, — поддерживает она его. — Обязательно попробуй! Только вот… Он боится, Серёж.       — Он? Боится? — Сергей морщится с сомнением. — Но чего? Меня?!       — А сам-то как думаешь? Ты же у нас умный парень!       Разумовский хмурится, смотрит куда-то вглубь себя, и то, что он там видит, определённо его тревожит. Отзывается, какими-то болезненными воспоминаниями или ассоциациями, проступает на лице тягостным осознанием.       — Непринятия, — тихо заключает Сергей. — Я понимаю. Проходил.       — И что скажешь, он зря боится?       — Не знаю. — предельно откровенно признаётся он. — Не зря, наверное. Но я хочу попробовать! — решительно сверкает глазами Серёжа.       Разумовский парень упорный, своё «хочу попробовать» в долгий ящик не откладывает и, если бы Лина на сто процентов не знала, что Птица действительно существует, она бы сейчас тоже приняла Сергея за сумасшедшего: тот всё утро что-то бубнит себе под нос, ерошит волосы, настойчиво вглядывается в зеркала. Через несколько часов Лина уже действительно начинает опасаться, что так Серёжа скоро реально умом тронется.       — Птица, если слышишь, я хочу поговорить с тобой. Ещё не знаю как, но… Мне это очень нужно. Это нужно нам обоим, потому что так дальше не может продолжаться. Нужно что-то решать. И ещё… Спасибо. За вчерашний день. Спасибо, что позвал и что дал мне это время. Я оценил жест. Правда. Я благодарен тебе.       Разумовский упирается лбом в сцепленные руки, говорит негромко, но уверенно. Со стороны это почему-то напоминает молитву.       — Он здесь? — тихо спрашивает Лина.       Сергей открывает глаза, с сомнением качает головой:       — Не уверен. Не знаю. Нет, скорее всего. Но должен же я хотя бы попытаться.       Лина сочувственно похлопывает его по плечу:       — Может, лучше пойдём немного разомнёмся?       Сергей согласно кивает. Нужно как-то попытаться развеяться.       Да и погода благоприятствует: тепло, солнечно, лёгкий ветерок ласково обдувает, прогретая земля приятно пружинит под ногами. Чего дома сидеть, киснуть, да тяжёлые мыли в голове мариновать?       — Серёж, не витай в облаках! Давай, соберись! — одёргивает Лина.       Разумовский рефлекторно уклоняется от устремившегося к нему кулака, но, при этом, абсолютно рассеяно упускает прекрасную возможность контратаки.       Лина ворчит недовольно: от такого спарринга ни интереса, ни удовольствия, ни пользы. Им сейчас не автоматизм обороны Разумовского оттачивать надо, а переключить его мозговую деятельность на что-то менее выматывающее, чем постоянные попытки установить связь с находящимся «вне зоны действия сети» абонентом.       — Прости, Гаечка, голова совсем не тем забита, — он рассеяно трёт переносицу, словно это и правда поможет ему сосредоточиться.       — Ты всё зовёшь? — слегка укоризненно, с лёгкой ноткой заботы.       — Можно и так сказать, — уклончиво признаётся Серёжа.       — Разумовский, разгрузи уже голову, — Лина дурашливо треплет его по рыжим вихрам, — у тебя процессор перегрелся! Если Птица туда залезет, из него курица-гриль выйдет!       — Ну и шутки у тебя! — Сергей прыскает, пытается сосредоточиться на тренировке.       Постепенно втягивается, начинает парировать уже более осознанно, наконец, азартно усмехается, пытается достать противника, потихоньку наращивая интенсивность и силу атак. Становится значительно веселее и интереснее, так что пару раз Лина закономерно оказывается уложенной на траву, поднимается со смехом, принимая вежливо протягиваемую Сергеем руку, тут же возвращается на исходную.       Когда Разумовский снова позволяет себе на мгновение задуматься, Лина решает не упускать такую удачную возможность взять реванш, и метит в опрометчиво открытый левый бок. Если предположить, что у неё в руке мог оказаться нож, или шприц, то удар обещал быть весьма эффективным. Но, к своему удивлению, Лина не только ударяет в пустоту, но ещё и чувствует, как ей заламывают за спину руку, крепко перехватывают горло локтем и вот она уже плотно прижата лопатками к чужой груди. Неожиданно!       — Смена партнёра по танцам! — слышно, как негромкий голос над самым ухом немного ехидно улыбается. — Ты не против?       Удерживающие её руки расслабляются, открываются, и Лина с радостным возгласом кидается парню на шею:       — Птица!       Птица лишь растеряно хлопает ресницами, тихо радуясь про себя, что Лина не может видеть выражение его лица: оно должно быть сейчас довольно глупым. Даже после вчерашнего вечера объятия всё равно ещё воспринимаются слишком непривычно. Не сказать, что приветствие неприятное, только вот неожиданно бурное. Наконец, всё ещё сбитый с толку Птица, слегка обнимает Лину в ответ, аккуратно похлопывая ладонями по спине:       — Я тоже рад тебя видеть! — голос у него всё равно несколько озадаченный.       Лина отстраняется, обхватывает лицо Птицы своими ладонями, тянет к себе, восторженно заглядывает в глаза:       — Серёжа, получилось! У тебя получилось!       — А Серёжи нет…       Птица смотрит на неё ошарашено, и даже слегка разочаровано.       — Как нет? — Лина убирает руки, и улыбка на её лице сменяется непониманием. — Он тебя весь день зовёт, поговорить хочет. Ты, разве не поэтому пришёл?       — Не знаю, — пожимает плечами Птица. — Мне просто почему-то очень захотелось выйти. Я же вчера недогулял, Серёге уступил. Вот я и подумал, что могу…       Лина согласно кивает:       — Да, и он как раз хотел сказать тебе за это спасибо! Точнее даже он говорил, надеялся, что ты услышишь. Вот я и подумала, что у него получилось, наконец.       — Видимо зря радовалась, — причина столько бурной реакции Лины, наконец, прояснилась и Птица хмыкает. — А что за танцы вы тут устроили?       Птица оглядывает растрёпанную Лину, с раскрасневшимся лицом и выбившимися из низкого хвоста пепельными прядями, на всякий случай осматривается по сторонам.       — Да так, просто небольшой дружеский спарринг, — отмахивается она.       — Продолжишь со мной?       Птица смотрит выжидающе, склонив голову к плечу и лукаво прищурившись.       — А это забавно! — коротко смеётся Лина, скрестив руки на груди и окидывая Птицу оценивающим взглядом.       — Что именно? — не понимает он.       — Ты только не обижайся, но, изначально Серёжа учил меня защищаться от тебя!       Птица на миг задумывается, словно оценивая услышанное:       — Ну вот и проверим, что усвоила! — в итоге, усмехается он азартно, кажется, совершенно не задетый этим фактом. — Защищайся!       И здесь они тоже разные. Не так сильно, как в других областях, и даже общая техника считывается без труда, но, всё же, Птица жёстче, грубее, резче, сосредоточеннее. Откровенно говоря, Птица дерётся довольно грязно, зато эффективно. Его очень легко представить в пошлой уличной драке, где нет запретов, где можно и нужно бить в самые уязвимые места, где нет лишних движений, а каждый удар как последний. Где главное выжить самому и, по возможности, убить другого. Признаться, без практики с Серёжей, сейчас бы пришлось совсем тяжело. Но опыт интересный, полезный. Другим он, обычно, достаётся с кровью и переломанными рёбрами, ей же повезло получить хоть и весьма наглядный, но абсолютно безопасный урок. Как ни странно, именно в этой ситуации Лина окончательно убеждается, что в Птице действительно есть это умение и тяга защищать, оберегать, о которой упоминал Сергей.       Как и Серёжа, Птица, ни одного серьёзного удара не доводит до конца, то вовремя останавливаясь, то умудряясь поставить блок самому себе, то просто выдёргивая девушку из-под руки, а ещё, в отличие от Разумовского, он ни разу не дал ей упасть. Нет, на землю Лина летит не раз и не два, просто неизбежно тормозит о вовремя подсунутую под спину ладонь. Причём для Птицы это происходит абсолютно естественно, не задумываясь, просто на уровне рефлекса — поймать то, что падает.       Да, пожалуй, знание, что такой как он на твоей стороне и стоит за твоим плечом, это действительно хорошая поддержка и заряд спокойствия. В этом Лина отлично понимает маленького Серёжу.       А вот знать, что такой как Птица против тебя, или, не дай бог, кого-то из твоих близких… Вот в этом уже легко можно понять взрослого Сергея.       Ладонь под лопатками даёт надежду, что сторона у них пока что одна. Это успокаивает, обнадёживает.       Лина позволяет себе обмякнуть и запрокинуть голову, практически повисая на чужой руке.       — Горло не открывай, перегрызут! — слегка насмешливо советует Птица. — Что устала?       — Угу, — резко выдыхает она.       — Значит, я победил? Сдаёшься?       Птица улыбается. По-настоящему, без ехидства, обычно, мягко, с лучиками в уголках солнечных глаз. А ведь редкое зрелище, если подумать!       — Русские не сдаются! — со смехом провозглашает Лина, и, поймав противника за шею, пытается опрокинуть, но вместо этого, лишь окончательно падает сама.       Идея, конечно, так себе: Птица крупнее, сильнее, лучше подготовлен, находится в выигрышной позиции, таким трюком его под себя не подмять, разве что только подурачиться можно, что, собственно, она и делает. Благо падать совсем не высоко.       Птица тоже посмеивается негромко, упирается коленом в землю, стискивает прижатые к траве запястья:       — А теперь? — вид азартный, дурашливый.       Лина лишь усмехается в ответ:       — А теперь нежнее, пожалуйста. Ну! Ты же ласковый!       Птица на миг хмурится растеряно, и Лина пытается осторожно пошевелить кистями рук: если он не ослабит хватку, к утру на них появятся синяки.       Птица, наконец, понимает, фыркает, почти извинительно и немедленно отпускает. Лина садится, растирает немного ноющие запястья.       — Покажи! — просит он.       Птица присаживается рядом, осторожно потирает покрасневшую кожу протянутых ему рук подушечками больших пальцев. Всё же виноват, не рассчитал силы.       — Так достаточно нежно? — тихо интересуется он.       Вполне. Действительно нежно, приятно, успокаивающе. Умеет же! Всё же, Птица тоже по-своему обаятелен. Ну так должно же быть в них с Серёжей что-то общее! Что-то хорошее и приятное. Интересно, он сейчас искренне, или просто это вписывается в рамки их своеобразной сегодняшней игры?       — А что, ты можешь ещё нежнее?       Птица лукаво улыбается, наклоняется ниже и Лина не может сдержать немного разочарованный вздох: если он сейчас поцелует ей запястье, это, конечно, будет «нежнее», и, пожалуй, даже приятно, но так сахарно — клишировано, словно цитата из бульварного романа в мягкой обложке, что вопросов о искренности уже и не останется. Просто заезженный штамп. «Погашено!». Обидно всё же.       Птица тихонечко дует на горящие пятнышки. Бережно и аккуратно. И всё. Даже не пытается прикоснуться губами.       — Вот так, — поднимает взгляд, улыбается нерешительно. — Ещё нежнее не умею.       Лина думает, что ещё нежнее, наверное, уже просто невозможно. Вышло действительно трогательно.       И как же ты такой заботливый до маньяка-то докатился?       — Полина! — радостный женский голос отвлекает Лину от размышлений.       — О, а говорили ни души на три километра! — удивлённо вскидывает брови Птица.