В клетке с Птицей

      Птица ершится, хохлится, закрывается руками. Зол? Испуган? Расстроен? Так сразу и не поймёшь.       Когда Лина вернулась, то, признаться, к некоторому облегчению, дома был всё ещё Серёжа, но едва они успели переброситься с ним парой фраз про отъезд Олега, как Птица, видимо вспомнив о том, что сейчас всё ещё его время, снова перехватывает контроль.       И словно не было этих нескольких часов, за которые он должен был хоть немного успокоиться, отойти. Птицу отбрасывает обратно в тот самый момент, когда он, сжавшись в комок, сидит на полу своей комнаты и боится, что его увезут отсюда.       — Ненавижу! — трясущимся голосом цедит Птица.       — Птица, ты чего? — удивлённо спрашивает Лина.       — Всех ненавижу! — повторяет он.       — Олега?       Голос у Лины немного снисходительный, словно говорящий «да-да, мы всё это уже проходили, уже слышали».       — Всех! — хмурится Птица.       — И Серёжу? — Лина вопросительно выгибает бровь.       — И Серёжу! — упрямый нервный кивок головой.       — И меня?       — И тебя!       Птица опускается на край постели, подбирает под себя босые ноги, жмурится, зарывается длинными пальцами в волосы.       Лина смотрит на него с сочувствием. Птица не выглядит действительно обозлённым, скорее защищается, пытается отгородиться, уйти в себя. Сейчас он больше похож на обиженного огрызающегося подростка, чем на взрослого в гневе.       — Ох, господи, Птичка, да что ж тебя так кроет-то? — вздыхает она.       Птица теряется в отголосках чужих эмоций, тонет захлёбываясь в накрывающих волнах, сжимается как от фантомной боли, когда нестерпимо ноет давно потерянная конечность. Иллюзорные, вспыхивающие на миг и тут же гаснущие. Чужие. Не его, не им пережитые, ему не доставшиеся, но такие яркие. Птицу ломает, выкручивает нещадно, выворачивает нутром наружу. И это настоящая ломка, как от невозможности получить дозу. Свою дозу. Такую манящую, такую недоступную. Почему это не ему? Не для него? Как бы он не старался, как бы ни бился, не пытался быть лучшим. Всё было не так! Всё тщетно! Почему всё это тепло достаётся тому, кто причинил им столько боли? Тяжело знать, что испытывает единственный дорогой тебе человек к тому, кого ты уже привык считать своим врагом, и ещё тяжелее постыдно желать оказаться на его месте. Невыносимо. Диссонирует. Ломает. Тянет в стороны. Свой холод и чужое тепло. Своё раздражение и чужая нежность. Через себя всё. Хочется прекратить, остановить это немедленно, пока не разворовало, не свело с ума снова.       Птица обхватывает себя руками, судорожно стискивает плечи, связывается в узел, в попытке создать иллюзию близости, единения, нужности. Хоть как-нибудь. Хоть с кем-нибудь. Не помогает. Не заменить суррогатом. Закрывает лицо руками, хватает ртом воздух. Жечь всё! Выжечь! Выплеснуть яростью! Согреться!       — Что же мне с тобой делать-то?       Лина забирается на кровать, садится рядом с Птицей, ловит почти не сопротивляющиеся руки, в глаза заглядывает.       Глаза большие, растерянные, со зрачком во всю радужку и тонким золотым ободком, красивые до одури, под домиком вздёрнутых бровей, мечутся хаотично по Лининому лицу. Чужие пальцы в её руках мелко подрагивают, как в лихорадке, да и вообще видно, что Птицу всего дрожь бьёт.       — Плохо, да? Воды? Таблетку? Чем тебе помочь?       Лина спрашивает тихо, но искренне, сочувственно. В ответ Птица лишь выдыхает громко, судорожно и обессилено падает тяжёлым лбом ей в ключицу. Она замирает от неожиданности, лишь машинально перебирает его трясущиеся пальцы в своих руках, успокаивающе потирает костяшки.       — Притворись! — горячо выдыхает Птица. — Пожалуйста, притворись, что тебе не противно! Потому что иначе я сейчас сорвусь и выжгу здесь всё!       Птица не требует, не угрожает. Птица просит. Рук не отбирает, бодается головой, словно не веря, что не откажут, тянется, вперёд подаётся. Ещё немного и просто рухнет или сорвётся и сбежит.       — Ну тихо, тихо! — успокаивает его Лина. — Иди сюда!       Она, усаживаясь поудобнее, тянет Птицу к себе, разворачивает спиной, обнимает сзади, крепко обхватив за талию. Нельзя его такого отпускать.       — Всё будет хорошо! Я буду держать тебя! — обещает она.       — Держи! — глухо соглашается он. — Крепко держи, не отпускай!       Птица сначала сутулится, горбится, судорожно цепляется пальцами за собственные плечи, словно сдерживая внутри себя что-то наружу рвущееся. Лина не мешает, не разжимает рук, практически ложится на его покатую спину, укрывая собой как уютным одеялом, ловит прижатым к лопатке ухом сердечный ритм. Сначала частый, рваный, постепенно всё ровнее, спокойнее. Наконец и сам Птица как-то облегчённо вздыхает обмякнув, немного откидывается назад, опускает свои руки поверх её, постепенно расслабляется.       У Лины перед глазами только рыжий затылок, да остро выступающие шейные позвонки: подайся немного вперёд — непременно носом уткнёшься, так что она осторожно пытается заглянуть сбоку.       — Ну как, отпускает?       — Да, — Птица кивает опущенной головой, выдерживает небольшую паузу, решает пояснить: — Просто иногда Серёжа очень громко чувствует.       Говорит тихо, на выдохе, почти шёпотом и Лина хмурится, пытаясь понять, что именно это значит.       — Ты что, — догадывается она, — хочешь сказать, что вы слышите чувства друг друга?       Птица отрицательно трясёт чёлкой:       — Только я. И я не слышу, я чувствую. Не всегда, но, если мы вместе и эмоции очень яркие, тогда да. Ну или иногда просто отголоски ощущаю, как сейчас.       Птица говорит медленно, с запинками, обречённым тоном человека, которому всё ещё неловко за что-то, но это, в целом, уже не имеет значения.       — Я и не знала, что Серёже так плохо, — ошарашено говорит Лина. — Мне казалось, он сегодня был рад, что Олег приехал.       Птица как-то болезненно дёргается, поводит плечами, недовольно сдвигает брови к переносице.       — Серёже хорошо, — с трудом выдавливает он. — Только нервно немного. А так, он чувствует тепло, заботу, участие. Ты не беспокойся, это только мне плохо, не ему. Просто наши ощущения диссонируют, вот меня и накрыло.       Кажется Птица действительно пытается её успокоить этим фактом, словно не допускает мысли, что не только Сергею, но и ему самому тоже можно сочувствовать. А ведь положение у него незавидное. Одно дело сопереживать кому-то, по мере своих сил и возможностей, а другое пропускать через себя всю лавину чужих чувств и эмоций. Ощущать не только чужую радость, но и боль, горе, страх. Ощущать каждым нервом, каждой клеточкой организма. Прочувствовать наравне. Даже не разделить, а полностью принять. Страшно ведь, если подумать. А если они ещё и с твоими собственными расходятся… Это как любить и ненавидеть одновременно.       Лина нервно сглатывает от таких мыслей, потрясённо выдыхает:       — Переживать чужие эмоции как свои собственные, это же с ума сойти можно!       — А я и сошёл.       Птица ухмыляется коротко и горько. Вздыхает глубоко и словно в первый раз замечает сомкнутый вокруг него замок рук:       — Ладно, можешь отпускать, — разрешает он. — Я уже ничего не сожгу, правда.       Лина послушно расцепляет руки, сдвигается немного, выпуская Птицу из крепкого захвата, но уходить не торопится, сидит рядом, наблюдает. Птица без объятий снова весь подбирается, даже видно, как под футболкой передёргиваются и замирают напряжённые лопатки, подтягивает выше, согнутые по-турецки колени, прячет руки, сидит тихо не шелохнувшись. Не отпустило. Не до конца. Но держится.       — Хочешь, ещё посидим, пока совсем не успокоишься? — не хочется его такого оставлять, неправильно это.       Птица неуверенно качает головой, отвечает тихо, в глаза не смотрит:       — Не стоит. Тебе неприятно.       — С чего ты решил? — непонимающе хмурится Лина. — Мы ведь даже кино вчера вместе смотрели, помнишь?       — Я же омерзителен.       Она права, он омерзителен. Мерзкая иллюзорная тварь, не вызывающая ничего, кроме отвращения, страха и ужаса. Даже не существо, просто функция! Отработанная функция устрашения обидчиков. Пугало. Кому он нужен, если даже человек, с которым он провёл всю свою жизнь, всегда видел в нём лишь чудовище? Стыдился. Прятал. Скрывал. Недоптица. Недочеловек. Зверь в перьях, с когтями, способными только ломать, разрушать и причинять боль. Отталкивающий. На что ты надеешься? С кем ты собрался соперничать? С чем? С теплом живого человека? Да ты бы сам-то себя выбрал? Смешно, Птица, смешно.       Птица вздыхает, в попытке ослабить стянувший грудь тугой узел.       Лина воспринимает это укором себе и пристыжено закусывает губу. Она уже и забыла ту, брошенную в запале ссоры фразу, а он помнит. Нет, кончено, в тот день Птица вёл себя по-свински и трёпку свою честно заслужил, но сейчас… Справедливости ради, сейчас в нём нет ничего омерзительного, ничего отталкивающего.       — Ну, знаешь, — она придвигается ближе, примирительно прижимается к чужому тёплому боку, — оказалось, когда ты трезвый, не орёшь, не язвишь, ничего не жжёшь, никого не убиваешь, ты даже довольно милый!       Птица болезненно усмехается, кривоватой вымученной полуулыбкой:       — В общем, мёртвый я не так уж и плох!       Шутка в его исполнении выходит немного грустной. Доля правды в ней есть и изрядная: многим стало бы легче, если бы он умер. Волков по этому поводу, пожалуй, даже откупорил бы какой-нибудь редкий контрабандный ром и напился на радостях. Только вот…       — Я не хочу, чтобы ты умирал. И… нет, мне не неприятно.       Лина не врёт ни в первом, ни во втором случае. Птица хмурит брови, что-то мучительно обдумывает, стреляет несколько раз быстрым осторожным взглядом.       — Он тебе нравится?       Тихий вопрос оказывается настолько неожиданным, что Лина даже не сразу понимает о ком речь:       — Кто, нравится, — уточняет она, — Олег?       — Нет. Серёжа.       Лина задумывается.       Разумовский? Ну конечно нравится! Как он вообще может не нравиться? Он интересный, с ним легко, они прекрасно ладят, им комфортно вместе! Только вот Птица, скорее всего, немного о другом спрашивает. А в этом смысле… Нет, как мужчина Серёжа, безусловно, парень яркий, привлекательный. Даже очень привлекательный. С обаянием, которым порой совершенно бессовестно пользуется в своих целях. Лёгкий дружеский флирт? Знает, умеет, практикует! В шутку. А всерьёз… Такое ощущение, что у него сердце не свободно, а может просто не до интрижек сейчас. Так что Серёжа держит себя так, что его хочется (и даже нужно!) обнимать, им хочется любоваться за работой, с ним здорово дурачиться, с ним приятно и интересно беседовать, с ним спокойно в одной постели и этого совершенно достаточно! К Серёже её не тянет.       — Даже как-то не думала, — Лина отвечает честно, усмехается сама себе. — Если в романтическом плане, то нет. А так — да, он классный. Очень.       Птица понимающе кивает, слегка расслабляет плечи, не отстраняется, не уходит, не гонит от себя. Лина так и остаётся сидеть, мягко привалившись к нему плечом.       — А ты почему про Олега спросила?       Наконец Птица смотрит прямо на неё. Повернул голову, слегка на бок склонил, чтобы было удобнее в лицо заглядывать, вид любопытный, подозрительный немного, но уже без болезненно-напряжённой складки между тёмных бровей. И правда что-то от птахи есть.       — Ну, в него я была когда-то влюблена!       Лина пытается состроить одухотворённо-мечтательное лицо, но, глядя на скуксившуюся физиономию Птицы, не выдерживает, начинает негромко смеяться:       — Что?!       Птица шумно фыркает, закатывает глаза, изо всех сил сдерживает предательски ползущие в стороны, в след за заразительным смехом, губы, почти стонет:       — Кажется, теперь я его ещё больше ненавижу!       — А зря, — она перестаёт смеяться и только тепло улыбается, — он правда хороший. Я тогда ещё маленькая была, глупая, придумала себе что-то, ходила за ним хвостиком и всячески намекала! Вздыхала, глазки строила, заваривала ему вкусный чай! Надеялась, догадается! Но нет, он так ничего и не понял! Хотя, сейчас мне кажется, у него тогда просто кто-то был.       Птица слушает неожиданно внимательно, усмехается кончиками губ, не язвительно, по-доброму, совсем по-человечески:       — Мне ты тоже чай завариваешь.       — Да, — снова смеётся Лина, — признаю, так себе намёк был! Согласна. Но я тогда посчитала себя оскорблённой и назло ушла к Антохе из параллельного класса! А Олег остался моим другом. Прекрасным другом. И за что только ты его так ненавидишь?       Птица снова отводит взгляд, и едва заметная улыбка стирается с его лица.       — За Серёжу, — вздыхает он.       — Почему? — Лина даже не пытается скрыть недоумение. — Они очень близки, вообще-то.       — Вот за это и ненавижу, — глухо подтверждает Птица. — Серёжа достоин целого мира, но упёрся в одного человека, а тот, в своё время, вместо того, чтобы быть рядом, взял и бросил. Пропал на столько лет. А Серёже поддержка нужна была, и кто был с ним рядом всё это время? Кто оберегал его, воплощал его мечты? Но стоило вновь появиться Олегу и всё по новой! Все мои старания пошли прахом. И снова лишь он! А меня в утиль!       В голосе Птицы горечь разочарования и боль незаслуженной обиды: сплошные эмоции без оглядки на здравый смысл.       Лина, глядя на него, несколько раз растеряно смаргивает, давится воздухом, от неожиданно пришедшей догадки, такой простой, такой банальной!       — Птица, да ты же просто ревнуешь!       Фраза выходит с едва удерживаемым нервным смешком, и Лина очень надеется, что Птица не воспримет его как издёвку.       — Просто я люблю его.       Признание тихое, на грани выдоха, почти безэмоциональное и от того предельно честное, правдивое.       — А говорил, что ненавидишь.       Лина улыбается мягко и слегка укоризненно, пересаживается так, чтобы видеть лицо Птицы. Не выходит. Лицо надёжно за волосами прячется. Интересно, Разумовский при относительно коротко стриженом затылке, чёлку специально для таких моментов длинной отрастил?       — Ненавижу, — негромко вздыхает Птица, прядками колышет, — Хочу ненавидеть. Должен. А вместо этого люблю. Ничего с собой поделать не могу.       Улыбка тонкая, грустная, почти извиняющаяся, как всегда еле уловимая, но, кажется, искренняя.       — А в каком смысле любишь? — осторожно уточняет Лина.       Птица — явление настолько странное, что любого ответа ожидать можно, но он лишь непонимающе пожимает плечами:       — В прямом.       — Ну, любовь же она разная, — поясняет Лина. — Можно любить человека как друга, как брата, как … — Лина слегка запинается, — мужчину, наконец…       Птица поднимает глаза, упрямо головой мотает:       — Любовь всегда одна, остальное лишь условности, одежды, которые мы на неё примеряем!       Лина про себя беззлобно усмехается: надо же, какие фигуры речи! А ведь всего две недели назад она сомневалась в его разумности и даже в самом умении говорить!       — И в какой же одежде ходит твоя любовь к Серёже? — подхватывает она его манеру.       — Она обнажена!       — Да ты, оказывается, философ! — усмехается Лина.       — Я же существо почти духовное! Что мне остаётся? — Птица беззащитно разводит руками, беззлобно ухмыляется в ответ, и добавляет со вздохом и уже без ухмылки: — Полина, ну сама подумай, какая в нашей ситуации к чёрту разница, как именно я его люблю? Просто люблю и всё.       Действительно, какая разница? Гораздо важнее, что этим двоим не хватает друг друга. Лина даже навстречу Птице подаётся.       — Так скажи ему! — просит она. — Ты знаешь, он ведь скучает по тебе!       — Не могу, — с тихим сожалением.       — Вы перестали слышать друг друга? Да?       — Да, — кивок головой. — Вот такие последствия лечения.       — Как думаешь, это обратимо?       Птица устало проводит по лицу ладонью, честно признаётся:       — Не знаю.       Лина тихонько накрывает руку Птицы своей. Хочется поддержать его, успокоить, сказать, что всё будет хорошо, что всё наладится… Да что она вообще делает? Олег ведь просил её избавиться от Птицы, заставить его уйти, исчезнуть, а она вместо этого, пытается уломать его поговорить Сергеем! Серёжа хочет этого, ему это нужно. Да и сам Птица сейчас так похож на человека! На обычного человека, живого, настоящего, потерянного. От этого мысль, что его может не стать, причём не стать навсегда, карябает наждаком где-то глубоко внутри, и вопреки логике и здравому смыслу, ему такому хочется дать ещё один шанс.       — Но можно же что-то придумать. Написать ему, или хочешь, я передам? — воодушевлённо предлагает она.       — Не стоит.       Уверенный ответ Птицы звучит неожиданно отрезвляюще.       — Почему? — не понимает Лина.       — А что это изменит? Серёжа всё равно выберет Олега.       Птица, говорит это пугающе спокойным тоном обречённого человека, и Лина понимает, что он абсолютно прав.       — Это остаётся только принять, — вздыхает она и слегка пожимает руку Птицы под своей ладонью. — Если ты и правда его любишь — просто прими это.       — Понимаешь, — всё так же сдержанно поясняет Птица, — даже если приму я, Олег не примет меня. У него для этого нет ни одной причины.       Видно, что эта мысль не нова для него, что он уже неоднократно обдумывал это и пришёл к единственному логичному для себя выводу.       — Попытайся! — от души просит Лина.       Птица медленно опускает веки прикрывая глаза, говорит раздельно, с паузами, словно подбирая слова и стараясь, чтобы каждое было правильно понято:       — Я стрелял в него. Пять раз. Все пять на поражение. И пока он ненавидит меня, он не винит в этом Серёжу. Его ненависть ко мне — это залог прощения и принятия Сергея. Но как можно принять того, кто пытался тебя убить?       — Меня ты пытался убить дважды, — напоминает Лина.       Тихо сказанная фраза имеет эффект звонкой оплеухи. Птица резко распахивает глаза, отшатывается, выдёргивая свою руку из-под чужой ладони, смотрит испуганно. Пытался! Когда ещё считал, что их здесь удерживают силой и хотел сбежать. Сейчас уже и забыл об этом. Пообещал, что не тронет и забыл. Но ведь действительно пытался! А она помнит. Такое вообще трудно забыть. Только вот в зелёных глазах напротив, нет страха, лишь удивление такой его реакцией.       Птица всматривается настороженно, недоверчиво:       — И ты хочешь сказать, тебе сейчас не гадко? — Тихо, почти одними губами, как шуршание опавшей листвы. — Не страшно после такого?       Словами не докажешь, что нет, не объяснишь — не поверит, поэтому Лина наклоняется вперёд и мягко обнимает Птицу за плечи, прижимаясь щекой утыкается носом в растянутый ворот футболки.       Оказывается, если закрыть глаза, перепутать этих двоих будет совершенно невозможно: Птица даже пахнет иначе, не так как Серёжа. Она еле ощутимо трётся кончиком носа о кожу на ключице, вдыхает запах разнотравья после дождя с тонкими нотами горечи цветущих одуванчиков, и это не запах мыла или шампуня, в её ванной нет ничего с подобным букетом. К сожалению. Приятно. Даже отстраняться не хочется.       — Птичка.       Видимо Птица тоже не очень хочет, чтобы его отпускали, потому что нерешительно обнимает в ответ. Оказывается, что руки у него могут быть лёгкими, почти невесомыми, совсем как крылья.       Птица выдыхает с явно считываемым чувством облегчения, снова прикрывает глаза, склоняет голову на бок, пока не утыкается в чужую макушку. Ещё миг и он осторожно трётся о мягкие волосы виском, скулой, щекой… Плавно, протяжно, как ластящийся кот, который ждёт и боится, что его оттолкнут, но старается успеть поймать кусочек тепла.       — Это всё ещё Серёжины эмоции, или уже твои? — вопреки его опасениям Лина не отстраняется.       — Мои.       И Птица кожей чувствует, как она улыбается.       — Тоже ласковый! — тихо усмехается Лина, вспомнив слова Птицы о Сергее.       — Тряпкой становлюсь! — также тихо хмыкает Птица.       — Человеком! — несогласно поправляет она, и добавляет: — Я горжусь тобой, Птица!       Птица молчит в ответ, только прижимает к себе сильнее, тепло, уютно и очень бережно.