В клетке с Птицей

      Серёжа даже этому «почти» рад искренне, говорит, что такой результат за положительную динамику тоже вполне сойдёт. Если что-то заставило Птицу выйти, значит отклик есть! Пусть ещё не чёткий, не осознанный, но есть, и значит, нужно продолжать работать в этом направлении! А если они ещё оба будут стараться, то шансы возрастут вдвое!       Лина колеблется, стоит ли рассказывать ему про случай с Настей, в итоге, решает посвятить Разумовского лишь в половину истории, опустив странный демарш Птицы, и, упомянув только о неожиданном контакте с местным населением. Сергей выслушивает внимательно, задаёт несколько уточняющих вопросов, сосредоточенно обдумывает полученную информацию. Наконец, приходит к выводу, что особых причин для волнения нет.       — Она меня явно не узнала, иначе ретировалась бы сразу же. Знаешь, ма шери, — Разумовский откидывается на спинку стула, — свидетельство о смерти, всё же, одна из лучших маскировок. Я уже даже в Петербурге довольно спокойно по улицам хожу. Да и Птица, сама помнишь, без проблем в магазин наведывался. Слава штука быстропроходящая: как только твоя физиономия перестаёт ежедневно мелькать в СМИ, рядовой обыватель и думать о тебе забывает. А если уж до этого тебя ещё и похоронили, то ты вообще как бы окончательно перестаёшь существовать для мира, и встретить тебя на улице никто не ожидает! Максимум говорят, что я им кого-то напоминаю. Мало кто всерьёз предположит, что это действительно я! Она же не имеет отношения к спецслужбам или журналистике? — уточняет он на всякий случай.       — Нет, на экономическом учится.       — Тогда, думаю, можно особо не переживать за конспирацию. Гораздо важнее, что Птица на людей не кидается — это, знаешь ли, успокаивает. А то, бывало, приходишь в себя, а на руках кровь, и думаешь: своя или чужая. — Серёжа задумчиво рассматривает свои ладони. — Лишь бы своя. А сейчас всегда чистые. Даже не верится.       Разумовский хмыкает немного нервно.       Лина вспоминает Птицу: с последними днями образ кровавого маньяка совсем не вяжется. Опирается локтями о стол, вздыхает тихо:       — А ведь и не подумаешь, что он был такой кровожадный. Нет, он дёрганный, конечно, и характер не подарок, но вообще, знаешь, он сейчас вполне мил.       — Птица — милый? Очуметь! — Серёжа негромко смеётся. — Осторожно, Полин, он тебя убить пытался!       — Да, я помню, — и он помнит, думает она и добавляет: — Он не желает тебе зла.       — Другим бы ещё не желал!       Она понимает, кого в первую очередь сейчас имеет ввиду Разумовский.       — И Олегу не желает.       — Ч-что?! — удивлённо, словно не расслышав, переспрашивает Сергей.       А Лина вспоминает вчерашний разговор с Птицей и его опасения. Не безосновательные, надо сказать.       — Серёж, — она игнорирует вопрос, — если придётся выбирать, Олег или Птица ты же…       — Да, я выберу Олега.       Сказано твёрдо, без тени сомнения, без единой секунды размышлений. Не то что бы она сомневалась в том, какой именно ответ услышит, но вот что за ним последует…       — То есть, — продолжает она с запинками, — если Олег не будет готов принять его, то…       Уверенный однозначный кивок:       — Я возобновлю терапию.       У Лины кровь от лица отливает, а голова заполняется гнетущей пустотой.       — Это будет убийство, Серёж, — тихо шепчет она.       — Не первое на моих руках, — Разумовский, кажется, спокоен.       — Но это и самоубийство, — всё так же тихо.       — Тоже не первое. Но последнее.       И почему он так спокоен? Не может же быть ему всё равно? Это всё так неправильно!       — Серёж, я не хочу, чтобы кто-то из вас… Ты, или Птица… Чтобы вы оба…       У Лины голос начинает предательски срываться, фразы запинаются. Сергей смотрит обеспокоенно, поднимается со своего места, она тоже подрывается, обнимает как родного, прячется лицом в плече.       — Ну, тихо, тихо, — он деликатно поглаживает её по спине. — Полиночка, солнце, я понимаю! Прости что мы так с тобой. Чёрт возьми, Волков, я иногда тебя боюсь! — выдыхает шумно, судорожно. — Ты страшный человек!       — Олег? — Лина хмурится Серёже в футболку. — Причём здесь он? — не понимает она.       — При том, что осознанно или нет, но из всех он выбрал именно тебя, а это было хоть и эффективно, но довольно жестоко. Гаечка, всех психопатов не спасёшь! Бросай ты это дело, гиблое оно, не стоит того. Не вини себя, ты не смогла бы его вытащить, поверь тому, кто знает эту ситуацию с той стороны. И заранее прости, если я стану твоим вторым, — голос у Разумовского успокаивающий, но чуть более хриплый, чем обычно, немного дрожащий. — Пообещай мне, что будешь умничкой. Может даже к специалисту сходишь. Я оставлю тебе пару контактов. Только прямо сейчас пообещай, что у тебя всё будет хорошо, что будешь счастливой, найдёшь себе парня… Самого лучшего парня на свете! Может даже… — она чувствует, как он с трудом сглатывает. — Если я, то…       Она перебивает его отрицательно мотая головой:       — Только не сватай мне Олега, пожалуйста: ты лет на десять опоздал с этим!       — Жаль, — снова вздыхает он. — Такая классная была идея! Я уже почти распланировал вашу свадьбу! У тебя было бы потрясающее платье! — пытается улыбнуться. — Ты там не плачешь?       — Держусь! — бубнит она ему в плечо.       — Я тоже, — признаётся он и обнимает крепче.       — Ты только не сдавайся, Серёж! Давай ещё поборемся!       — Обязательно, Гаечка. Непременно! Только не говори Олегу.       — Почему? Он ведь поймёт! Поймёт, что другого пути нет!       — Это с моей стороны будет шантаж. Если эти двое не поладят, я всё равно не смогу быть рядом с ним. Жить и знать, что он не доверяет тебе, опасается, самому постоянно бояться потерять контроль над Птицей и совершить непоправимое… Я уже жил так и второй раз не смогу. Не выдержу. Застрелюсь. А так у меня хоть ещё будет время.       — А у Птицы и его не будет!       — Он заслужил это. Мы с ним оба это заслужили.       Голос у Разумовского больше не дрожит. Снова мягкий, ровный, немного задумчивый.       Он продолжает успокаивающе потирать ладонью Линины лопатки и кажется ей сейчас каким-то таким надёжным, таким взрослым по сравнению с ней. Они стоят какое-то время в тишине, пока Серёжа что-то прокручивает в своём гениально мозгу.       — Он что, правда больше не желает Олегу зла? - прерывает молчание Разумовский.       Лина отстраняется, сморит вопросительно.       — Просто это как-то неожиданно, — поясняет он. — Уверена, что это не манипуляция?       — Во всяком случае, он, кажется, готов смириться с твоим выбором. Он понимает, что у него нет иного выхода.       — Тогда нам с ним очень нужно поговорить ещё до моего отъезда. Как угодно. Любым способом. Скажешь ему? Сергей смотрит ей прямо в глаза, словно пытаясь донести всю важность своей просьбы.       — Конечно! — соглашается Лина.       — Вот и славно!       Разумовский мягко улыбается, бережно целует её в лоб и у Лины снова комок к горлу подкатывает: совсем как Коля когда-то. Может Серёжа прав, и у неё действительно не было шансов его вытащить? Но чтобы ещё и самого Серёжу… И этих вот двоих упустить… Это уже слишком. Он прав, ей точно нужно взять контакты хорошего специалиста.       Птица выходит несколько позднее обычного.       Озирается, обнаруживая себя в ставшей уже совсем своей комнате, поёживается. Ощущения какие-то немного беспокойные, скомканные: то ли Серёжа по какому-то поводу волновался, то его самого ещё не покинуло неловкое осознание откровенной глупости своего поступка. Вздыхает. Чувствует себя шестнадцатилетним дебилом, лучше и не обрисуешь. Ощущение давно забытое и, как назло, довольно грызущее.       Птица выключает стоящий на коленях ноутбук, поднимается с кровати, тихо спускается на первый этаж.       Лина снова сидит за столом, что-то задумчиво чиркая в распечатке: то ли проверяет чью-то работу, то ли правит текст. Время от времени сосредоточенно покусывает кончик карандаша. Бросает на Птицу быстрый взгляд и снова возвращается к работе.       — Пришёл? — коротко спрашивает она, не отрываясь от листа.       — Я же обещал, — Птица садится напротив, подпирает рукой подбородок.       Несколько раз пробегает глазами от бумаг к лицу Лины и обратно. Настороженно супит брови начиная видеть в этой отстранённости то ли обиду, то ли немой укор.       — Голодный? — снова предельно короткий взгляд, просто убедиться, что он ещё здесь, заправляет за ухо мешающую прядь.       — Нет.       И снова тишина, только скребёт карандаш о лист. На душе у Птицы тоже тихонько скребёт графитовый стержень, оставляя шершавую чёрную царапину: с ним не хотят говорить? Он снова всё испортил. Сам. Гонором своим неуёмным. Ну ведь единственный же человек, с которым он мог сейчас общаться! И вот задел, обидел. Скажешь не специально? Не хотел? Хотел ведь! Намерено всё! Вот и получай теперь! Что, ещё больше внимания захотелось? Детство заиграло? Так теперь никакого не будет! Хотя всё ещё, кажется, милосердно согласны кормить. Нет, можно заставить, конечно… Силой, манипуляцией, истерикой. Но это не то. Раньше сама хотела, а теперь лишь вынуждена. Доигрался.       Лина бросает на Птицу быстрый взгляд и поспешно утыкается в работу: комок от разговора с Серёжей ещё не рассосался до конца. Интересно, а он знает о намерениях Сергея? Какая-то нелепая заминка выходит, сама же просила выйти, а теперь заговорить трудно. Просто давит ещё, горло сжимает. Нужно собраться и отпустить, расслабиться. Не стоит ему сейчас об этом.       Лина, нервно убирает за ухо пепельную прядку, прячется в строчках иностранного текста, исправляет неточности перевода. Текст совсем примитивный, какой-то банальный, рассказ не увлекает вообще. Всё же нужно было взять тот перевод инструкции на английский. Чётко, логично, технично. Так нет же, на «художку» потянуло, думала отвлечься, беря сей «литературный опус» на испанском.       — Entonces estamos en un callejón sin salida?       — Pero, ya, como tú sabes — la esperanza es lo último que se pierde!       Она горьковато хмыкает: и даже в этой ахинее хочется видеть знак от вселенной! Серёжа обещал побороться. Птица, кажется, вообще никогда не сдаётся. Остаётся только надеяться.       — Это совсем глупо выглядело, да?       Птица напротив вздыхает как-то уж очень явно, и Лина удивлённо поднимает глаза:       — М?       — Ну, этот мой поступок.       Птица и правда какой-то задумчиво-поникший.       Господи, да он в могиле одной ногой, а его сейчас волнует, насколько глупо он выглядел в той ситуации! Да абсолютно глупо, Птичка! Просто неимоверно! Как законченный придурок, который не умеет решать проблемы, как это сейчас принято говорить, «словами через рот»! И вот ему такому ещё предстоит разговор с Серёжей? Птица, да выскажи ты всё! Ты же умеешь мысли складно формулировать! Ну же! Спаси вас! Только не преврати ваш грядущий разговор в балаган, это будет совсем не к месту! Это будет крах!       — Скорее по-детски, — серьёзно резюмирует Лина, откладывая карандаш. — Мы же здесь все взрослые люди, большинство вопросов можно решить просто открыто поговорив, а не закатывая друг другу нелепые сцены.       Птица прикусывает нижнюю губу и еле заметно кивает в знак согласия:       — Кажется, у меня с этим некоторые проблемы.       Неожиданно. Честно. Но, меж тем, обнадёживающе.       — Так давай попробуем, — осторожно предлагает Лина, — потренируемся. А то тебе ещё с Серёжей разговаривать. Он этого очень хочет.       — Типа как сеанс у психоаналитика? — с лёгким сомнением хмыкает Птица.       — А ты что, бывал у психолога? — удивляется Лина. — В смысле не Серёжа, а ты сам?       — Сам нет, — качает головой Птица, — только вместе с ним. Вот с Серёжей да, много раз бывал. А один бывал у психиатра, но при очень неприятных обстоятельствах. Можно я сейчас не буду о них?       Видно, что Птица сейчас полез во что-то для него весьма неприятное, да и вообще, похоже, вся эта тем с психологией и психиатрией для него болезненна.       — Конечно можно. И, Птица, — она старается поддержать его, — я не психоаналитик, я просто твой друг. Ну так как, начнёшь? Расскажи, что это было?       Птица опускает глаза, набирает воздуха и решительности.       — Я хотел тебя задеть, — признаётся он.       Взгляд в стол, в сцепленные в замок руки. Слова раздельно, через преодоление.       Первый шаг сделан.       — Тааак… — негромко поддерживает его Лина. — За что? Что не разрешила пойти костры жечь? — подталкивает его к дальнейшему рассказу. — Они тебе так нужны?       — Нет. Я же уже говорил тебе. Не настолько. Я просто вспылил. А потом покатилось, не смог вовремя остановиться. У меня всегда так.       Птица проговаривает негромко, отстранённо, но проговаривает же!       — Хорошо. У тебя получилось, ты меня задел. Тоном, поведением. Ты остался доволен?       Лина старается чтобы это звучало максимально ровно, без осуждения, чтобы не спугнуть, не оттолкнуть. Хотя ведь… Если признаться, ведь и правда задел!       — Нет.       А вот это немного неожиданно: ей казалось, что Птица получил определённое удовлетворение от своего спектакля.       — Почему? Ты же добился своего.       Видно, как Птица едва заметно хмурится, мнётся. Всё же трудно ему пока даётся подобный разговор.       — У меня было ощущение, что ты меня отдала. Вот так легко и просто. Как вещь какую-то. Это было неприятно.       Лина вовремя успевает одёрнуть потянувшиеся в стороны уголки губ и сдержать смешок. Сейчас это было бы совсем некстати. Благо Птица продолжает рассматривать свои сложенные на столе руки.       — Ты не моя собственность и я не могу тебя отдать. Тебе понравилась девушка, тебе не хватает физического контакта, захотелось большего. Я вполне могу это понять, это естественно, — поясняет она, казалось бы, прописную истину. — Что здесь не так?       Птица, наконец, поднимает взгляд:       — Мне это не нужно, — говорит он негромко, но уверенно.       — Ты, всё же, гей? — с некоторым сомнением озвучивает она первую пришедшую в голову мысль, и тут же, спохватившись, одёргивает себя: — Извини! Можешь не отвечать.       Наступает очередь Птицы давить смешок и прятать лукавую улыбку:       — Женщины меня привлекают, если ты об этом, — хоть и обтекаемо, но уже более расслаблено, отвечает он. — Просто, ну не такое уж я животное! Правда. Это не только моё тело, а Серёжа, думаю, сейчас был бы против случайных связей, даже моих.       — А раньше он не возражал?       — Всякие периоды бывали, — несколько уклончиво отвечает Птица.       — Значит, сейчас Серёжа кому-то верен и подобными действиями ты боишься вызвать его недовольство? — резюмирует Лина.       Птица обдумывает, подбирает слова, стараясь сформулировать как можно точнее.       — И это тоже, но не совсем так. Чуть другое. Я не хочу, чтобы он почувствовал себя использованным против своего желания. Это весьма неприятное ощущение, знаешь ли! — Птица выразительно морщится.       А сам он, выходит, чувствовал? Вот в этом самом смысле? Догадка Лине не нравится.       — Так тебя в тюрьме всё-таки… — рискует спросить она.       — Нет, — Птица поспешно прерывает, — ничего такого, правда. Это совсем другая история.       — Расскажешь? — облегчённо выдыхает Лина.       — Это личное вообще-то, — запинается Птица.       Она согласно кивает головой: ну что ж, личное так личное. Он имеет право на свои секреты. Да мало ли что там. Собственно, задачи лезть с сапогами в душу не стоит. Задача лишь помочь начать открыто проговаривать проблемные ситуации. Рассказывать личное это уже вопрос доверия.       Птица покусывает губы, снова медлит, обдумывает.       — Только не смейся! — совершенно серьёзно просит он, и сильнее закусывает губу. — Да всё банально до пошлости, — решается он, — я свой первый раз пропустил!       Вопреки собственной просьбе Птица сдавленно посмеивается. Смешки выходят короткие, немного нервные. Птица прячет глаза, утыкаясь лбом в поднятый замок рук. Смущается?       — Знаешь, я ведь вообще много чего пропустил, — отнимает лицо от пальцев, сдерживаемая улыбка и правда смущённая. — И первый раз, первый поцелуй тоже. Но тогда, честно говоря, я даже не сразу понял, почему у меня губы припухшие. Так что нормально прошло. А это… — он вздыхает, продолжает уже без улыбки. — Это уже по-другому. Знаешь, когда просыпаешься и видишь, что ты в постели не один, и вы оба без одежды, и у тела ощущения новые, и это так… неожиданно. И вроде ты понимаешь, что, наверное, всё правильно, естественно, и точно было добровольно, по любви… А ещё человек рядом спит… Ты же, вроде, и не хотел с ним… Хотя нет, вру, — он одёргивает сам себя, — не против был бы. Так что в этом повезло. А может наоборот от этого было только хуже. Потому что хотелось бы, но не так. Ну не в отключке же. В общем, явно всё было хорошо, только вот тебя опять не было. И воспоминаний никаких. Вообще. Это как… , — он запинается, видимо не решаясь привести слишком резкое сравнение. — И пустота такая… Выть хотелось. Молодой был ещё совсем, глупый, наивный. Как девчонка! Сейчас, конечно, всё иначе, всё куда проще. Но вот ощущения те всё равно помню. Не хочу таких Серёге. Глупо, да?       Смотрит настороженно, с явным опасением насмешки.       — Нет, это не глупо. Это важно, — Лина не лукавит, говорит искренне. — А ещё, с твоей стороны это забота. Это уважение. Но как же ты сам? Твои желания?       — Скорее уж потребности, — поправляет он. — Потом уже они удовлетворялись, конечно. Да это и не важно, — Птица успокаивается, немного расслабляется. — Ты хотела, чтобы я это проговорил? Хорошо. Не беспокойся, в этот раз мои желания не пострадали, она мне даже не понравилась. Причём сразу. Контакта — да, ты права, не хватает, но не такого. Такой не трудно найти. И вообще, без неё всё так хорошо было, а она приехала, помешала только. И я завёлся. — Птица усмехается горько. — Мне куча лет, а я повёл себя как ребёнок, который пытается привлечь внимание! Только вот меня никто не стал удерживать. Глупо.       — Взрослеешь, — тихо улыбается Лина и довольно подпирает щёку рукой, смотрит на Птицу почти с восторгом и гордостью.       — В моём-то возрасте? — хмыкает он. — Не поздно?       — Это никогда не поздно.       Сидят друг напротив друга, молчат недолго.       — Я сильно тебя обидел?       Вопрос звучит слегка задумчиво, словно Птица в этот момент что-то прокручивает у себя в голове, размышляет.       Лина пожимает плечами, предпочитает ответить честно:       — Ты и сильнее обижал.       Птица сводит брови, в глаза смотрит прямо:       — Тогда давай просто забудем? — просит уверенно, действительно хочет этого.       Да было бы ещё что вспоминать, на самом деле! Только вот Серёже он тоже предложит просто забыть?       Лина улыбается снисходительно, и укоризненно качает головой:       — Не те слова, Птица!       Он выдыхает устало и опускает взгляд:       — Я знаю. Но не дави. Пожалуйста. Мне правда трудно.       — С Серёжей будет ещё труднее.       — Я знаю.       Птица звучит тихо, действительно устало и даже как-то немного надломано.       Лина смотрит на него сочувственно:       — И что, настолько тяжело было вот это всё рассказать? Вот так словами?       — Честно? — он убирает чёлку с лица и продолжительно выдыхает. — Да лучше бы я тебе все дрова переколол, чем это. Но, думаю, это был полезный опыт.       — Ох, и что мне с тобой делать? — она поднимается со своего места, подходит к Птице.       — Не знаю.       — А я, кажется, знаю. — Лина наклоняется, обнимает его со спины поперёк ключиц, пристраивает подбородок на плече.       Он расслабляется, закрывает глаза, на вздохе доверчиво трётся виском.       — Пойдём на костры посмотрим. Недолго.       Птица улыбается, не открывая глаз, и тихонько кивает в знак согласия.