В клетке с Птицей

      Лина вручает Птице небольшой рюкзак, выдвигает один из кухонных ящиков, быстро шарит внутри, нащупав наконец газовую зажигалку, кидает ему:       — На, положи. Я пойду ещё какое-нибудь покрывало прихвачу, не хочу потом джинсы от травы отстирывать.       Убегает наверх.       Птица хмурится, с некоторым удивлением рассматривает кусочек чёрного пластика на своей ладони: такой простой, лаконичный, немного тёплый, такой обычный для всех и почти уже недоступный для него. Осторожно поглаживает большим пальцем, с одной стороны, словно соскучившись, а с другой, прислушиваясь к себе, не проснётся ли в душе непреодолимая тяга. Отвлекается, заглядывает в рюкзак и обнаруживает там ещё одну бутылку розжига. Теряется окончательно. Бросает зажигалку туда же. Резко выдыхает.       Лина возвращается через буквально пару минут, успев переодеться в тонкую светлую кофту с рукавом три четверти. Птица думает, что тоже нужно, пожалуй, ещё и рубашку накинуть, а то Серёжа за простуду спасибо не скажет.       — Я понесу, — Птица забирает из её рук тонкий плед, убирает, закидывает на плечо лямку рюкзака и спохватывается, вспомнив о «запретных» для него предметах внутри: — Ты же не против?       — Нет, — она легко пожимает плечами, словно не понимая, почему собственно ей быть против проявления галантности. — Мы пойдём или поедем?       Сама мысль о том, что можно вот так просто куда-то пойти, дальше, чем на пару сотен метров от уединённого дома, кажется Птице весьма привлекательной. От неё веет свободой и чем-то таким обыденным, нормальным. Жизнью? Такой, какой она была или могла бы быть.       — Я бы лучше прошёлся, но решай ты.       — Значит пойдём, — соглашается Лина. — Но несколько моментов: ты никого не трогаешь, никого не убиваешь и вообще ведёшь себя максимально прилично. Сидим тихо, не отсвечиваем, если что — изображаем парочку.       Птица усмехается: доверяй, но проверяй! Всё правильно. Хотя он и не собирался сегодня убивать.       — Понял, — согласно кивает он, — на сегодня я твой кавалер!       — И? — настаивает Лина.       — Кроток аки агнец на заклании.       Птица смиренно опускает взгляд в пол и складывает ладони в молитвенном жесте. Лина неодобрительно качает головой:       — Давай уж лучше обойдёмся без жертв с любой из сторон!       — Не бойся, я Серёже не наврежу, — успокаивает он.       Лина смотрит в ответ, кажется, слегка удивлённо:       — Да я о тебе самом, вообще-то!       Птица перестаёт паясничать, только кивает в ответ.       Приятно. Чего уж тут врать самому себе? Непривычно, но приятно знать, что тебя можно воспринимать не просто как плод больной фантазии, как нуждающуюся в лечении болезнь, а как что-то реально существующее. Даже как кого-то, с кем может что-то случиться и на кого, кажется, не всё равно. Просто хотя бы потому, что это даёт надежду. Едва уловимую надежду на то, что может быть и его Рыжик тоже сможет снова увидеть в нём что-то… живое? Трудно это. Бывали моменты, когда он и сам начинал сомневаться в своём существовании. Он и сейчас не сможет с уверенностью сказать, что же он такое. Только вот, в отличие от Полины, Сергей знает его дольше и лучше. И как никто другой знает, на что Птица способен. И Олег знает. Лучше не думать об этом. Не сегодня.       В вечернем лесу спокойно, даже умиротворённо. Дневная суета и шумы уже улеглись, но ночное безмолвие ещё не наступило, оставляя в воздухе неторопливые шорохи, редкие одиночные голоса птиц. Земля приятно пружинит под ногами, отдавая накопленное за день тепло, которое, кажется, ощущаешь даже через кроссовки. Как-нибудь нужно будет обязательно пройтись босиком.       Как-нибудь? С каких пор у него снова появились планы на будущее? Рассуждает так, словно завтра обязательно наступит. Просто наслаждайся моментом, пернатый!       — О чём думаешь? — отвлекает его голос Лины.       Птица смаргивает задумчивость, поднимает голову, проходится взглядом по стволам деревьев, вдыхает полной грудью:       — О том, что хотел бы здесь остаться.       — Что, навсегда? — удивляется Лина, пытаясь совместить в своём сознании Разумовского и пасторальные пейзажи на постоянной основе.       — Нет, — он тихо смеётся, — навсегда, это вряд ли. Не думаю. Но, просто, сейчас мне здесь хорошо.       Кажется, ветер начинает доносить с озера первые ещё плохо различимые обрывки музыки.       — А я думала, ты привык к другому образу жизни! — беззлобно ухмыляется Лина.       — Это к какому? — выгибает тёмную бровь Птица.       — К более… — она делает неопределённый жест руками, стараясь подобрать слова, — роскошному!       — Пожалуй да, — он лишь пожимает плечами, — но это не так важно! На самом деле я ко всякому привык, — беззаботно отмахивается, — да и смена обстановки полезна!       У Птицы расслабленное довольное лицо, искренняя улыбка и горящие мягким медовым светом глаза. Приглашение срывается само собой, словно самая очевидная в мире вещь:       — Ты можешь возвращаться сюда, когда захочешь.       Улыбка становится совсем тёплой и немного грустной:       — Однако ты очень оптимистично оцениваешь мои шансы.       — На возвращение? — не сразу понимает Лина.       — На выживание.       И как-то сразу всё опускается, падает. Даже если он не знает о намерениях Серёжи, то догадывается однозначно. Лина осторожно обнимает его одной рукой за талию и просит:       — Ты уж постарайся выжить, Птичка.       — Постараюсь. Да не куксись, малышка, — он шутливо притягивает её за плечи к своему боку, треплет по плечу, — я ещё не умер!       — Это кто здесь малышка? — пытается возмущаться Лина, однако Птицу не отталкивает. — Да ты меня всего на четыре года старше!       — Целых четыре! — Птица закатывает глаза к небу, словно призывая то в свидетели. — Полина, четыре года! Да я за четыре года четвёртую мировую войну развяжу!       — Третью, историк! — смеётся она абсолютно беззлобно.       — Третью я уже закончу к этому времени!       Птица звучит почти гордо и высокомерно, но плохо скрываемые смешинки в интонациях выдают его полностью.       — Вот ты ж балабол! — вздох сам собой выходит почти умиляющимся. — Знаешь, мне порой кажется, что ты младше Серёжи!       Он ненадолго задумывается, словно прикидывая что-то в уме, и легко соглашается:       — Ну, возможно, сейчас так и есть.       — Это как? — хмурится Лина. — Ты появился позже него?       — Нет, я просто пропустил последние пару лет.       — Так это кто ещё из нас малыш! — фыркает она, хоть и понимает, что они максимум ровесники в каком-то роде, да и то вряд ли.       — Ну, не настолько уж долго отсутствовал, — возмущается Птица, и тут же, понизив голос до бархатных ноток, добавляет, — но для тебя я могу побыть и малышом!       — Заигрываешь? — Лина подозрительно смотрит на него снизу-вверх.       — Дурачусь, — хихикает он совершенно невинно и чуть сильнее обнимает. — Ты же не в обиде? — косится он вопросительно.       — Нет, — успокаивает она. — А где ты был, когда отсутствовал?       — Умер. Только вот как-то не до конца. Погано звучит, да? — он снова скашивает взгляд на Лину, и та утвердительно кивает в ответ. — Тогда давай считать, что я спал. Очень долго и очень крепко. А потом неожиданно проснулся. Хотя, кажется, я до сих пор ещё только просыпаюсь.       На берегу озера уже собралось достаточно народа, но ощущения многолюдной скученной толпы нет, места хватает всем, и весело смеющимся компаниям, и романтически настроенным парочкам. Кто-то развёл себе небольшой весёлый костерок, несколько ребят колдуют над импровизированным пультом, собирая причудливый плейлист, девушки хихикая запускают по воде венки, а на самом видном месте уже свалена внушительная куча хвороста: буквально через полчаса сумерки сгустятся ещё больше и можно будет разжечь главный костёр!       Настя тоже здесь: бегает, суетится. Судя по игривым переглядкам с одним из местных «диджеев», компанию на эту ночь она себе, всё же, нашла. Натыкается на них, смеётся весело, с радостью принимает от Птицы добавку розжига, многозначительно подмигивает Лине, упархивает обратно в гущу событий. Лина лишь головой качает, усмехается, тянет Птицу чуть в сторону.       Бросают плед в уединённом уголке: не так далеко, чтобы быть отдельно ото всех, но достаточно, чтобы не отсвечивать лишний раз.       Птица осматривается по сторонам, остаётся вполне доволен: ненужного интереса они точно не вызовут, подобных парочек здесь достаточно, из общей картины они не выбиваются, ну, может только добавить деталей для правдоподобности.       Он подтягивает к себе брошенный рядом рюкзак, ловко выуживает бутылку шампанского и пластиковые стаканчики.       Лина косится с удивлением и некоторым сомнением.       — Ты же не собираешься снова напиться?       Она выжидающе выгибает бровь.       — Нет, — Птица примирительно улыбается. — Я и в тот раз не был пьян, если честно, так что не бойся!       Он разливает вино, и Лина задумчиво наблюдает за тем, как цепочки мелких пузырьков торопливо бегут к поверхности, теряясь в ещё не до конца осевшей шапочке пены.       — За тебя!       Птица сталкивает их стаканы боками и отпивает.       Лина делает небольшой глоток, слегка растягивает кончики губ:       — Ночь, костры, шампанское! — слегка хмыкает она. — Ну прямо свидание!       Птица, кажется, слегка теряется от такого определения.       — Просто я подумал, что это соответствует обстановке, — поясняет он. — Ты против?       Не хочет снова всё испортить, пытается понять, как трактовать такую реакцию, догадывается Лина и лишь равнодушно пожимает плечами в ответ:       — Да нет. Всё равно же оно не настоящее.       — Что ж, — расслаблено выдыхает Птица, и широко улыбается, — тогда могу сказать, что это лучшее ненастоящее свидание в моей жизни!       — А что, их было много?       Лина интересуется совершенно походя, просто зацепившись за фразу и даже не особо рассчитывая на ответ, но Птица задумывается.       Много ли было ненастоящих? Таких, где он был не собой, а просто играл роль Сергея Разумовского? Или таких, которые были обычным съемом на ночь, а не свиданием? Да, пожалуй, что все. Все — это много? Ответ, кажется очевиден.       — Слишком, — озвучивает он, то ли себе, то ли ей.       — Жаль, — слегка разочаровано вздыхает Лина.       — Почему?       Она задумчиво, но немного отрешённо пожимает плечами:       — Всегда хочется чего-то настоящего.       — В моём случае это немного проблематично.       Птица нескладно усмехается и, примирительно чокается стаканчиком.       Снова отпивают. Сидят какое-то время молча, наблюдают за происходящим вокруг.       Шумная компания слева весело что-то тостует, оглашая округу громким искренним хохотом, взлетают вверх и звенят сталкиваемые пивные бутылки.       Ответственные за музыку, наконец, закончили чек, и теперь из колонок уверенно звучит что-то хитовое и ритмичное.       Те, кто успел уже немного заскучать, немедленно оживились и потянулись танцевать.       Пришедшие в одиночку постепенно завязывают знакомства, вливаются в компании.       Романтически настроенные парочки целуются, пользуясь сумерками, да и не особо скрываясь, Купала же!       Со стороны озера ветер доносит смех, плеск воды и задорный собачий лай.       Вот двое парней притащили ещё небольшую вязанку хвороста для главного костра, деловито оценили последние приготовления, судя по всему, остались довольны. Пока удалились — не время ещё.       Лина неторопливо потягивает вино, немного покачивается в такт музыке, иногда посматривает на, кажется, задумавшегося Птицу.       В какой-то момент он ловит её взгляд, улыбается как-то озорно и хитро:       — Знаешь, а ведь, пожалуй, кое-что я, всё же, могу сделать по-настоящему!       — И что же? — звучит интригующе.       — На танец тебя пригласить!       Птица и правда поднимается с места.       Лина вслушивается в первые аккорды новой мелодии: определённо что-то медленное, и что же тогда под такое танцевать? Что-то типа вальса? Птица пошутить решил? Тут же вести надо!       — А ты умеешь? — она смотрит на него снизу-вверх с обоснованным сомнением.       — Проверь! — Птица то ли немного дразнит, то ли просто беззаботно веселится. Пойми его. — Ну? — он продолжает настойчиво протягивать руку.       Лина, всё же, даёт в ответ свою, встаёт, стараясь скрыть поселившуюся в ней изрядную долю скепсиса. Нет, ну правда, она в джинсах, кроссовках, с весьма посредственными танцевальными навыками; он в яркой рубашке «Разумовский стайл» наброшенной поверх белой футболки, посреди травы и сосен. Худший косплей на танец в палатке из «Даров смерти», если подумать! Ну хоть не под Ника Кейва! А под что-то про… Walking through the heart of the fire… Не лучше, однако! Интересно, Птица знает английский на уровне понимания текстов песен? Серёжа вот неплохо знает…       — Расслабься, не съем! — отвлекает её слегка посмеивающийся голос.       Лина по-доброму ухмыляется в ответ, мысленно махнув на всё рукой, кладёт ладонь Птице на плечо и, повинуясь движению, делает первый шаг.       — А ты и правда умеешь!       В голосе Лины искреннее удивление и даже нотки лёгкого восхищения.       Ведь чувствуется, что действительно умеет, и не просто в плане «не отдавить партнёрше ноги», а без сомнений, что в иных обстоятельствах, классический тур вальса сложностей не вызовет.       — Серёжа умеет, — легко поясняет Птица, — нужно было освоить для всяких официальных встреч, вот и я умею.       — А у вас все навыки совпадают? — спрашивает она, вспоминая рассказы Сергея про университет, автошколу и то, как Птица на её глазах исправлял ошибки в коде.       — В основном, — подтверждает он.       — И владеете одинаково или есть что-то, что лучше делает Серёжа или ты?       — Конечно есть.       Птица поддерживает диалог легко, совершенно не сбиваясь с такта и продолжая уверенно вести.       — И что Серёжа умеет лучше чем ты? — интересуется Лина.       Вопрос кажется ей достаточно невинным, и она искренне ожидает услышать что-то про тонкости программирования, какие-то технические штучки, или ведение бизнеса, да мало ли, талантов у Разумовского хватает, но Птица от чего-то задумывается, вслушивается в звучащую мелодию, словно пытается разобрать слова, и, через пару мгновений, совершенно без иронии произносит:       — Любить.       Неожиданно…       — Почему ты так думаешь? — непонимающе хмурится она.       — Ему отвечают взаимностью, — всё так же спокойно поясняет Птица.       — А тебе нет? — окончательно теряется Лина.       — Меня нет.       Он улыбается мягко и чуть снисходительно. Лина ждёт ещё пару мгновений, может Птица добавит что-нибудь, пояснит свои слова? Но нет, видимо, всё сказал.       Она вздыхает едва заметно и продолжает разговор вполне ожидаемым вопросом:       — Ну а что умеешь лучше делать ты?       — Убивать.       Выходит как-то совсем отрешённо, безрадостно и Лина не знает, что добавить. «No sanctuary, there’s no place, no place to hide» — стихает последний аккорд песни, и они останавливаются. Через секунду трек, судя по одобрительным возгласам, и заметному оживлению, сменяется на какой-то ультрамодный танцевальный хит.       — Птица? — тихонько окликает Лина.       Он едва заметно вздрагивает, словно очнувшись:       — Задумался, — улыбается открыто и, словно почти извиняясь. — Спасибо!       — И тебе, — искренне благодарит в ответ Лина.