В клетке с Птицей

      Сумерки сгущаются всё плотнее, размывая силуэты и очертания деревьев. Среди потемневших облаков тускло угадываются первые робко мерцающие звёзды. То тут, то там временами зажигаются фонарики мобильных телефонов, помогая найти затерявшуюся пачку сигарет, или сделать памятное фото.       В таком свете лицо сидящего рядом с Линой Птицы выглядит непривычно мягким, только глаза блестят золотистыми искорками. А ещё сегодня он до странности похож на самого обычного человека. Не на какую-то сложную персону с бэкграудом миллиардера, маньяка и террориста, а на парня, который живёт обычной жизнью, радуется каким-то своим мелочам, встречается с друзьями, смеётся над дурацкими, но безобидными шутками, ходит на настоящие свидания, засыпает и просыпается самим собой.       Непривычно, но от чего-то так естественно.       Играющая фоном музыка, отрывает от размышлений, внезапно переключившись на что-то псевдонародное, видимо для создания нужной праздничной атмосферы. Несколько, тёмных с этого расстояния, фигур приближаются к куче хвороста, широкими взмахами обильно со всех сторон поливают сухие ветки из принесённых бутылочек. Наконец у одного из них в руках что-то загорается, летит по широкой дуге в самый центр вороха и, хорошо пропитанный розжигом костёр, гулко ухнув, моментально вспыхивает высоким ярким пламенем.       Собравшиеся с радостными криками подбегают ближе, стягиваются в импровизированный хоровод, видимо решив отдать дань традициям.       Птица смотрит на огонь задумчиво, словно слегка заворожено и яркие лепестки пламени танцуют в его янтарных глазах.       — Всё хорошо? — осторожно спрашивает Лина. — Держишься?       Птица молча кивает в ответ, продолжая неотрывно смотреть на костёр.       Признаться, она чувствует себя немного нервно: высокие языки огня широко и жадно облизывают хворост, бросая на лицо Птицы неравномерные отсветы, заостряя скулы, выхватывая отдельные пряди волос и заставляя их гореть вместе с собой. И Птица с костром словно сливаются в одно целое, понимают друг друга, переговариваются, шепчутся, читают по губам. Лине кажется, что ещё мгновение, и он вдохнёт пламя, вспыхнет, подобно фениксу, яркий и неопалимый, раскинет горящие крылья и тогда…       Птица вздыхает тихо, совершенно по-человечески и наваждение осыпается.       — Мне нравится огонь, — неспешно говорит он, продолжая любоваться завораживающим его зрелищем. — Смотреть на него, слушать. В нём есть свет и тепло. Он всегда примет, всегда согреет. А ещё в нём такая сила! — Птица выдыхает восторженно. — Исконная природная неукротимая мощь! Ты ведь знаешь, что люди раньше поклонялись огню? — он, наконец, переводит взгляд на Лину и приглашающее кивает в сторону пламени: — Посмотри, правда же, он похож на древнего бога? Так же велик и неотвратим!       Лина смотрит с сомнением, неуютно поёживается, качает головой явно неодобрительно:       — И также безжалостен и равнодушен! — она тянется к рюкзаку: где-то там, в боковом кармане должны были быть сигареты.       — Он справедлив, — упрямо, но на удивление не агрессивно, спорит Птица, — дарит очищение, выжигает чуму и скверну!       — Но какой ценой? — Лина недовольно морщится, закидывает рюкзак к себе на колени, нервно шарит по карманам. — В этих очистительных пожарах всегда гибнут невинные, всегда есть случайные жертвы! Столько лет прошло, а ни черта не поменялось со времён инквизиции! Разве оно стоит того?       Птица опускает взгляд и несколько мгновений внимательно рассматривает свои руки, словно вспоминая что-то, прежде чем снова начать говорить.       — Я сжигал людей, — сообщает просто как факт, без особых эмоций. — И они не были случайными жертвами, они были неизлечимыми язвами на теле общества. Такие только выжигать, иначе они сожрут всё, до чего дотянутся. Всё светлое, чистое. Слабых сожрут. Заполонят собой всё вокруг, как раковые метастазы, но и даже тогда будут грызться, как пауки в банке. А система против них слаба и бессильна. Так кто, если не я?       Птица не агитирует, не пропагандирует, просто объясняет свою позицию, ровно, спокойно, слегка устало, продолжая отрешённо пялится на костёр, но, кажется, уже без прошлого интереса.       — И тебе стало легче?       Лина интересуется как-то болезненно, надломлено, что Птица даже снова оборачивается к ней.       — Ты что, хочешь услышать, что я сожалею о содеянном? — он вопросительно пожимает плечами. — Может я и сам бы этого хотел. Да, всё пошло не совсем так, как планировалось и сейчас я бы, наверное, всё устроил несколько иначе. Но нет. Ты просто не понимаешь, такие твари как Гречкин не должны оставаться безнаказанными.       Лина, наконец, находит сигареты, вытаскивает одну, достаёт зажигалку и отбрасывает рюкзак в сторону.       — Почему же? — выдыхает она. — Как раз понимаю. И я не спрашиваю сожалеешь ли ты, я спрашиваю стало ли тебе после этого легче? Потому что мне — нет!       Она обречённо разводи руками и у Птицы от удивления округляются глаза:       — Что?! — неверяще переспрашивает он. — Ты тоже?..       — Да! — резко выпаливает Лина дрогнувшим голосом. — Я сожгла их! Сожгла этих тварей!       Она обхватывает губами сигарету, несколько раз чиркает колесиком зажигалки, в безуспешной попытке затеплить огонёк. Птица мягко забирает из подрагивающих рук непослушный пластик, выбивает искру, даёт прикурить.       — Не знал, что ты куришь.       Лина судорожно выпускает первую струйку дыма:       — Спасибо. Только когда нервничаю.       Он понимающе кивает.       — Расскажешь?       А что рассказывать?       Как на похоронах брата шептались, что не сам он по пьяни разбился, что в ту яму ему упасть помогли? Как молодая, глупая, ревела, кидалась на Пашку с Богданом, поливала матом, орала, что это они виноваты, что их рук дело?! Чего такого бы им, двум бугаям пьяный инвалид сделал? А они только посмеивались — совсем умом девка поехала за брательником своим шизанутым, пока в сторонке от всех, Богдан не впечатал её в дерево и прошипел чтобы не рыпалась, что не докажет ничего. А Колька её сам виноват, нечего было лезть быковать, и вообще, пусть радуется, что семья избавились, наконец, от алкаша-психопата, что ещё месяц-другой и он с травки на что посильнее бы уже перешёл, а потом в очередном бреду порешил бы её. Спасибо, стало быть им ещё сказать надо было!       Олег на само погребение не успел, смог выбраться только через пару месяцев и приехал уже на могилку. Она тогда, впервые со времени похорон, вернувшись в бабкин дом, ему это всё и выливала, размазывая злые слёзы. Про то, как брат сдал совсем, как связался с временами появляющимся в деревне Богданом и вечно крутящимся при нём Пахой. Для того ли они с родителями увозили его сюда, в глушь, чтобы узнать, что эта парочка таскала во все ближайшие деревни бухло и лёгкую наркоту? Чего уж там они не поделили, кто теперь знает, да только нашли Колю утром уже остывшего. По официальной версии — несчастный случай: поскользнулся, упал в яму, головой приложился, пьяный, хромой, выбраться не смог, так и околел. Если бы кто-то мимо проходил, руку протянул, может выжил бы, но кто ж ночью по деревне ходит? Только не сам упал, точно не сам. И ведь понимали же, что не вылезет с его-то ногой, просто бросили умирать, твари! Даже сейчас мысли путаются, скачут, вообще весь тот день как в бреду.       Проезжающая мимо Пашкина машина, ночь, обычно пустующий, дом на краю деревни, теплящаяся банька, доносящиеся из неё мужские голоса, явно различимый басок Богдана, нетрезвый смех. Лина помнит, как закрывает лавкой вход в парную, подобрав, валяющуюся рядом с сигаретами на куче одежды, зажигалку, подпаливает лежащие в углу бумагу на растопку и сухие веники. Дверь в предбанник запирает снаружи найденным тут же черенком лопаты. Дальше на крышу… Чем забивала трубу уже не помнит.       Помнит, как Олег трясёт её за плечи, пытается привести в чувства, добиться какого-то внятного ответа, приказывает сидеть дома, сам убегает в ночь, туда, где уже во всю алеет пожар.       Она до сих пор не знает, пытался он предотвратить её месть, или наоборот, проследить за тем, чтобы она точно свершилась. Говорили потом, что Олег активно помогал тушить, и, как человек военный, ментам потом во всём на месте помогал. Хорошо помог, если Лина и наследила той ночью (а наследила она наверняка), то Волков сделал всё, чтобы улики были затоптаны, растащены, потеряны. И потом, когда на утро участковый обходил дома, проводя опрос очевидцев, Олег не моргнув глазом утверждал, что до начала пожара Лина всё время была занята с ним, и вообще, он считай только трусы натянул, вышел перекурить это дело, а там зарево! Потом сидели на кухне, пили, вспоминали годы армейской службы (у Волкова с лейтенантом нашлось много общих тем!), потом как-то сами собой снова вернулись к текущему делу, доверительно обсуждали версии, листали какие-то бумаги. Расстались практически друзьями, обменявшись номерами, пьяные и довольные друг-другом.       Лина ревела дня два, пару раз порывалась пойти с повинной, но Олег не дал. Перед отъездом написал чистосердечное признание, сложил листок и отдал ей на случай если прижмут. Сказал, что в тюрьме ей делать нечего, а за ним пусть ещё побегают по сирийским пустыням и бразильским джунглям. Листок она потом долго хранила. Не то что бы действительно планировала использовать, просто как напоминание о самоотверженности старого друга.       А дело, в итоге, спустили на тормозах, записали как несчастный случай, тем более что и пожарище местные затоптали, пока тушили, и протокол был составлен криво, и с уликами бардак (то ли были какие-то, то ли нет). У местных ментов квалификации и опыта не хватало, городским на такую «бытовуху» ездить в глушь было не с руки, по сгоревшим никто особо не убивался (скорее наоборот, многие вздохнули с облегчением), баня давно не топилась, парни пьяные, дело обычное. Ну а если два мелких дилера и перешли кому-то дорогу, так тем более не стоит ворошить это змеиное гнездо, пусть гадюки сами друг друга жалят.       Птица слушает сосредоточенно, не перебивает, не комментирует, даёт выговориться полностью, лишь изредка чиркает зажигалкой, отрешённо поглаживает пальцами по язычку пламени и только когда Лина замолкает, почти осторожно интересуется:       — И теперь… Ты жалеешь, что, — он слегка запинается, словно стараясь подобрать как можно более деликатное слово, — отомстила этим двоим?       Он смотрит чуть искоса, но заинтересованно, словно что-то новое для себя увидел. Какой-то притихший, задумчивый, на фоне играющей музыки, танцующих тел и всеобщего веселья.       — Нет, не об этом, — отрицательно качает головой Лина.       — Тогда о чём? — хмурится Птица.       Лина поёживается, потирает плечи, щурится на пламя пылающего впереди костра, прогоняя в голове тяжёлые мысли. Трудно рассказывать, никому ведь не говорила, кроме Олега, конечно, а вот Птице, почему-то, хочется. Даже не Серёже, а Птице. Почему-то кажется, что именно он сейчас поймёт.       — Там нашли три трупа, — решается сказать она. — Не два. Три.       Птица едва заметно дёргает бровью от удивления.       — И кто третий? — тихо спрашивает он, снова машинально выбивая искру кремниевым колёсиком.       — Девушка. Молодая ещё совсем, — Лина достаёт из пачки новую сигарету, крутит между пальцев. — Говорили, скорее всего, сняли на трассе девчонку, может даже просто за дозу. Решили повеселиться. Её же так и не опознали. Даже не искал никто, так что и шума поднимать не стали. Мало ли вдоль дороги таких бабочек-наркоманок стоит? Одной больше, одной меньше. Каждый день пропадают. Словно и не было никогда человека. Только, понимаешь, ведь у неё вся жизнь впереди была. Длинная уж или короткая, но вся её. А тут я со своей праведной местью. И чем я после этого лучше этих мразей? — она забирает у Птицы зажигалку, нервно прикуривает снова. — Нет, их не жаль, но и легче не стало. А значит, это всё смысла не имело: девочка всё перечеркнула. Когда в деревне бываю, к бабке захожу, к брату и, теперь вот, к ней… Ни фото, ни имени, ничего.       Лина молчит недолго, выпускает изо рта длинную, протяжную струйку дыма, оскаливается горько:       — Видишь, Птичка, как, оказывается, мы здесь все похожи, мы все убийцы, так или иначе.       Птица слушает, нервно покусывая нижнюю губу, затем мягко забирает из Лининых пальцев сигарету, глубоко затягивается.       Лина смотрит с удивлением на тлеющий в его пальцах яркий огонёк, на путающиеся в рыжей чёлке завитки дыма: до этого она никогда не видела, чтобы Разумовский курил.       — Разве Серёжа курит?       Птица качает головой и усмехается с какой-то мягкой грустью:       — Серёже не обязательно об этом знать.       Он протягивает сигарету обратно Лине, но та отмахивается «оставь себе».       Птица благодарно кивает, снова обхватывает губами фильтр.       — Нет, мне не стало легче, — устало выдыхает он. — Это были даже не мои амбиции, но мои средства.       Лина, удивлённо встрепенувшись оборачивается к Птице. Как это не его? Он серьёзно? Нет, Серёжа говорил той ночью, что хотел вылечить мир от чумы, но называл «Гражданина» совместным с Птицей творчеством, и ей тогда само собой казалось, что это, прежде всего, относится именно к самой идее народного мстителя, и вот, сейчас она слышит такое откровение.       — Как не твои? — Лина даже запинается от непонимания. — Но зачем тогда?       Птица разводит руками и выходит это от чего-то беспомощно и потеряно.       — Серёжа тогда хотел чего-то добиться. Не только как программист, но как настоящий мужчина. Хотел стать героем, эдаким Бэтменом, Суперменом, построить справедливый мир. А я хотел, чтобы все его желания осуществились, чтобы он был счастлив. Это ведь моя роль — защищать его, воплощать с ним его мечты. Это моя функция. — Птица запинается, затягивается немного неровно и Лине кажется, что его глаза в свете костра, блестят почти влажно. — Я сам — всего лишь его функция. Та его тёмная часть, что решает проблемы жёстко и радикально. Просто чёрная птица из Серёжиной детской фантазии.       — Птица? — Лина хмурится, пытаясь уловить смысл сказанного. — Так, выходит, это не просто прозвище?       — Нет, — кажется, что в том, как он качает головой, есть некая толика разочарования. — Я и правда птица: с перьями, крыльями, когтями. Таким меня видит Серёжа, таким вот антропоморфным вороном.       — А почему?       Лина вглядывается в профиль напротив, пытается найти в нём что-то намекающее на имя. Возможно чуть островатый нос, или редкий цвет глаз, или проскальзывающий порой характерный изучающий наклон головы, да и всё, пожалуй, ничего птичьего, человек человеком.       — Не знаю, — Птица продолжает отрешённо смотреть прямо перед собой. — Наверное, в детстве Серёжа пытался представить ангела, но меня хватило только на это.       Он горько усмехается и, словно устыдившись, прячет усмешку за, прижимающими к губам сигарету, пальцами.       Лина задумывается, машинально скребёт ногтем по ниткам пледа между ними:       — А как же ты тогда выглядишь на самом деле?       — Да, наверное, никак, — он растеряно пожимает плечами. — Или и правда как птица. Я не знаю! — потирает напряжённый лоб основанием ладони, и продолжая держать в пальцах тлеющую сигарету. — Я никогда себя не видел.       — А я, кажется, знаю! — тихо говорит Лина, и, когда удивлённый Птица, наконец поворачивается к ней, вопросительно приподняв бровь, добавляет: — Вот так!       Она кивает в его сторону и едва заметно улыбается. Птица улыбается в ответ мягко и сочувственно:       — Это всё не моё. Моего во мне сейчас только вот этот дым в лёгких и всё! — и словно в доказательство, он делает последнюю затяжку и выпускает в воздух замысловатые клубы дыма. — Даже сами лёгкие не мои.       Он тушит сигарету, словно ставя последнюю точку в этом обсуждении, но Лина, неожиданным вопросом заставляет его снова взглянуть на неё.       — А глаза?       — М? — не сразу понимает Птица.       — У тебя твои глаза, — Лина осторожно нарывает руку Птицы своей, словно старается удержать, боится, что иначе он уйдёт, не станет дальше слушать, — не Серёжины, а именно твои! Даже цвет. И голос у тебя немного другой! А ещё ты пахнешь совсем по-другому. Это всё ты! Это всё твоё, также, как и его!       Говорит настолько убеждённо, что Птица на миг теряется: а ведь цвет глаз у них с Серёжей действительно разный. Но имеет ли это какое-нибудь значение? Значит ли это что-нибудь? Так не хотелось бы обмануться ложной надеждой.       — Но ведь у меня даже имени нет! — приводит он последний аргумент.       — Птица!       — Что?       — Ну вот, а говорил нет! — расплывается в улыбке Лина. — Отзываешься ведь! Чем тебе «Птица» не имя? Ну что ты смеёшься? — почти обижается она. — Нормальное имя, не хуже других! Серёжа тоже своим не пользуется давно!       Птица и правда посмеивается беззлобно, над ней, над ситуацией, над собой:       — Нет, я даже не об этом, — глядит он лукаво. — Ты что, правда нас обнюхивала?!       Лина только головой качает укоризненно:       — Птица, ну разве это важно? Важно, что ты и правда есть, а ещё, — Лина вспоминает данное днём Сергею обещание, — что Серёжа очень хочет с тобой поговорить.       — Ты же знаешь, это не так просто, — улыбка моментально стекает с лица Птицы.       Он сидит, опустив голову и сложив руки на подтянутых к телу коленях. Снова притихший, задумчивый, но уже давно не выстраивающий барьеров, не отгораживающийся, так что Лина подвигается ближе, практически вплотную и сочувственно кладёт ему руку на плечо:       — Знаю, Птичка, — тихо подтверждает она, — но ему это очень нужно. Это вам нужно! У вас мало времени. Скоро миссия Олега завершится, он вернётся, заберёт Сергея и тогда…       — Не продолжай, я понял, — останавливает он её.       — Поговори с ним! Как можно быстрее. Лучше всего прямо завтра! — жарко убеждает она его. — Как угодно, любым способом! Только скажи мне как, и я передам ему, он на всё согласен. Я не знаю… Это могут быть письма! Или можете через меня передать, я расскажу…       Птица болезненно качает головой:       — Такие разговоры должны происходить глаза в глаза, Лин.       — Я понимаю, — соглашается она, — но это ведь невозможно.       Птица благодарно похлопывает её по лежащей на его плече руке и мягко, но уверенно предлагает:       — Пойдём домой?       Собираются практически молча.       Лина неторопливо складывает их вещи, когда чувствует, что ей на плечи накидывают рубашку. Она вопросительно оборачивается на оставшегося в одной футболке Птицу, получается в ответ спокойное, но, от чего-то не терпящее возражений «Похолодало» и отдаёт ему рюкзак.       И снова Птица, раз за разом, не задумываясь ведёт себя именно как защитник: заботится о тех, кого считает своими, оберегает как может. Пусть даже в мелочах, таких как подстраховать от падения, держать под руку на тёмной тропе, поделиться одеждой. И это не вежливость, не галантность, это просто суть.       Уже дома, стоя в дверях комнаты Птицы, Лина снимает с себя чужую рубашку и решается снова вернуться к так и оставшемуся без ответа вопросу:       — Так ты поговоришь с ним? — спрашивает она, стараясь вложить в свой голос всю свою надежду.       Птица прикрывает глаза в знак согласия и едва заметно кивает:       — Да. Я постараюсь найти способ. Обещаю.       — Хорошо, — облегчённо вздыхает Лина. — Кстати, твоя рубашка! — она протягивает ему его вещь. — И, спасибо!       На этих словах она приподнимается на носочках и мягко чмокает Птицу в губы:       — Об этом Серёже тоже не обязательно знать, — добавляет она отстранившись. — Доброй ночи, Птица!