Часть 26. По ту сторону бреда.
24 июня 2022 г., 01:11
Сереже нездоровится с самого утра.
Когда он проснулся значительно позднее обычного, и отказался от пробежки, Лина, сначала, списала это на банальные последствия ночной прогулки и общее эмоциональное состояние, тем более что на самочувствие Сергей не жаловался, только на лёгкую усталость.
Честно говоря, Лине и самой никуда не хотелось идти, вымотал вчерашний день, так что Разумовского она более чем понимала.
Неспешно позавтракали (прозаическим омлетом, готовить тоже было немного лень), обсудили вчерашний вечер, конечно кроме тех моментов, о которых Серёже знать не обязательно. В таком кратком изложении вышла вполне лёгкая история о том, как они с Птицей сходили на Купалу.
Разумовский поначалу напрягается: огонь, люди, — явные триггеры для Чумного доктора! Но Лина успокаивает: всё же, любовь Птицы к огню имеет в своей основе не страсть к разрушениям и боли, а ощущение тепла, защищённости и восхищение стихийной силой.
К её удивлению, Серёжа вдруг тихо, и, как-то почти осторожно, просит рассказать ещё, и Лина описывает ему Птицу в тот момент, таким, как запомнила его сама: как смотрел, какое было выражение лица, какие были интонации в голосе, как мерцали искры в глазах, как отсветы костра ложились на волосы… Становится Серёжиными глазами, ушами. Разумовский слушает внимательно, задумчиво, с нескрываемой ностальгией во взгляде.
На сообщение же о готовности Птицы выйти на связь, Сергей реагирует радостным оживлением, блеском в глазах и даже покрывается лихорадочным румянцем, явно готовый к контакту прямо здесь и сейчас, только вот «второе Я» проявляться не спешит.
И лишь спустя несколько часов, когда Разумовский окончательно перестал пытаться вслушиваться в себя, посылать ментальные запросы в космос, и, оставив решение о времени и способах коммуникации на усмотрение Птицы, занялся привычной долбёжкой по клавишам, Лина обратила внимание, что румянец на его щеках не только никуда не ушёл, но и стал ярче.
— Серёж, похоже, у тебя температура поднимается.
Лина обеспокоенно кладёт ладонь Серёже на лоб, и тот, на удивление, не отстраняется, лишь прикрывает глаза, выдыхает как-то разочарованно:
— Простыл немного, наверное. Ерунда. Ты чая с малиной не сделаешь?
Лина качает головой, идёт на кухню, шуршит баночками: побеги малины, листья смородины, мята, шалфей… Птице бы понравилось. Он любит такое, пахнущее травами, листьями, лесом, природой, особенно когда оно в той большой яркой жёлтой кружке. Она смешивает травы, заливает кипятком, даёт настояться. Замёрз он что ли вчера? Вроде бы и не так уж холодно было. Не стоило рубашками разбрасываться.
Лина сцеживает чай в тёмно-фиолетовую, почти чёрную кружку, щедро добавляет малинового варенья и несёт Серёже.
Легче не становится.
Серёжа упорно долбит по клавиатуре, выезжая, скорее уже на чистом природном упрямстве, чем на остатках сил, но и этот, казалось бы, неиссякаемый ресурс подходит к концу, так что Разумовский, с разочарованным «Всё, не могу больше!», захлопывает крышку ноутбука.
Лине это всё не нравится. Не нравится его, ставшее тяжёлым, дыхание, не нравятся яркие пятна на скулах, не нравится проступившая на висках влага. Серёже не становится лучше. И Птица не появляется. Всё это нервирует до чёртиков, накрывает нехорошим предчувствием, но она упорно гонит от себя мрачные мысли.
Лина несёт на второй этаж жаропонижающее и воду. Заботливо поправляет Разумовскому подушку, пока тот принимает лекарство, и как-то вяло и не смешно шутит про то, что, похоже, пора себе подыскивать в даркнете новую печень. Снова ощупывает влажный лоб и ощущает свои пальцы ледяными, по сравнению с ним.
— Совсем горишь, Серёж, — она качает головой то ли укоризненно, то ли разочаровано. — Постарайся уснуть, хорошо?
Разумовский откидывается на подушку, болезненно прикрывает глаза, шумно выдыхает и слабо качает головой, соглашаясь.
— Посидеть с тобой, пока не заснёшь? — предлагает она.
Сергей глаз не открывает, лишь слабо пытается улыбнуться:
— Спасибо, — шепчет он тихо.
Лина занимает стоящее возле кровати кресло, забирается в него с ногами, и утыкается в смартфон. Гоняет туда-сюда бесцельно городские форумы, новостные каналы, ленты соцсетей. Внимание ни на чём не задерживается надолго, взгляд то и дело возвращается к, кажется, наконец, уснувшему Серёже. Тот дышит отрывисто, коротко, через приоткрытые пересохшие губы, грудная клетка под одеялом поднимается высоко, прядки длинной чёлки потемнели от влаги и налипли на лоб.
Лина поднимается с места, выходит ненадолго, возвращается с миской воды и полотенцем. Смачивает мягкую ткань, осторожно проходится ей по лицу больного, вытирает лоб, шею. Ощупав ворот футболки, решается позвать тихонечко:
— Серёжа! Серёж, проснись, тебе футболку сменить надо, ты мокрый весь!
Она слегка тормошит Разумовского за плечо, но тот не реагирует. Лина обеспокоено кладёт два пальца на сонную артерию, без труда находит пульсирующую точку: пульс долбит по подушечкам часто-часто. Она переводит руку выше, несколько раз безрезультатно похлопывает его по щеке, наконец, почти опасливо тянется к закрытому веку и осторожно приподнимает его.
Бездонный, угольно-чёрный зрачок, одновременно завораживая и пугая, обрамляет сине-золотая радужка.
***
Вокруг Серёжи пламя. Огонь повсюду, насколько хватает взгляда, бушует, рычит. Вплотную не подходит, но окутывает жаром так, что перед глазами марево и дышать трудно. Он озирается, утирает покрытый испариной лоб. Сон. Это просто сон. У него жар, вот подсознание и издевается над ним, рисуя вокруг пожарище. Разумовский делает неуверенный шаг вперёд и огонь пятится, отступает по выжженной земле, отбегает, но не опасливо, а словно открывая дорогу, маня за собой. Серёжа кашляет от дыма, но идёт, ведомый каким-то внутренним чувством. Постепенно стена пламени расступается перед ним, словно воды Красного моря перед Моисеем, и Сергей видит, возвышающуюся посреди пустынного пятачка земли, большую кучу пепла. Он хмурится, всматривается с расстояния в её очертания, не решаясь подойти ближе. Огонь вокруг, словно выполнив свою миссию, постепенно стихает, унимается, и когда последние красные змейки юрко уползают в неразличимые глазом норы, казалось бы бесформенная груда начинает шевелиться, стряхивая с себя невесомые хлопья. Медленно расходятся в стороны огромные чёрные крылья, открывая взгляду сидящую на коленях сгорбленную человекоподобную фигуру. Покрытое перьями существо, упирается когтистыми руками в землю, сутулит плечи, и лишь рыжие волосы на макушке опущенной головы, выделяются ярким пятном на чёрном фоне. Разумовский узнаёт, вздрагивает, порывается вперёд, но существо вскидывает руку: — Не подходи! Взгляд исподлобья золотой, горящий, перья на хребте ощетинены, когти на нервно разведённых пальцах, хищно отливают графитом. Разумовский послушно останавливается, окидывает внимательным взглядом демона с собственным лицом. — Ну, здравствуй, Птица! — Здравствуй, Серёжа! Птица утирает лоб, устало убирает с лица налипшие волосы, пытается усесться поудобнее, дышит тяжело; подбирает опавшие, словно перебитые, крылья, неловко пристраивая их по обе стороны от себя. Глядя на это, Разумовский тоже опускается на землю, скрещивает ноги по-турецки, хмурится, задумчиво подпирает рукой подбородок. — Это твой сон или мой? — спрашивает он Птицу. — Наш, — пернатый двойник практически зеркалит его позу. — Только это не сон, а бред. Серёжа понимающе кивает и закусывает нижнюю губу. — Мы умираем? — тихо спрашивает Разумовский. В его голосе нет ни страха, ни отчаяния, только сдерживаемая тоска по всему тому, что он так и не успел, но Птица лишь неопределённо качает головой в ответ: — Не хотелось бы. Не должны. — Ты причастен к этому? — Серёжа щурится подозрительно, и Птица вынужденно кивает в ответ. — Контролировать можешь? — Нет. Я просто хотел достучаться до тебя. И, кажется, что-то сломал. — Как всегда! — разочарованно усмехается Разумовский. — Как мы дошли до этого? Птица наклоняет голову на бок, смотрит на Серёжу с сомнением, словно другого чего-то от него ожидал. — Ты хочешь обсудить наше прошлое? Голос Птицы звучит болезненно, глухо и надтреснуто, так непривычно, что Разумовский теряется и обессилено разводит руками: — Не знаю. Я вообще как-то иначе себе это представлял, этот разговор. Не ожидал, что вот так встретимся лицом к лицу! — он ухмыляется нервно и немного отчаянно, — Столько вопросов было, столько сказать хотелось, а сейчас ничего в голове, представляешь? — Более чем, — согласно кивает Птица без тени улыбки на лице. Серёжа вздыхает глубоко, берёт себя в руки, пытаясь сосредоточиться: — И сколько у нас времени? — Понятия не имею. Птица пожимает плечами так, что крылья с шелестом вздрагивают, мажут длинными перьями по почерневшей земле, расчерчивая полосами осевшую на неё сажу. Разумовский осматривается задумчиво: странное место, одновременно бескрайнее, и такое камерное, предельно маленькое, явно не вписывающееся в привычную систему координат. Совсем иное измерение. Наверное, и время здесь иное. — Оно же тут как-то иначе течёт, — озвучивает пришедшую в голову мысль Серёжа, — да? — Наверное, — Птица озирается вслед за ним, скользит глазами настороженно, словно первый раз видит окружающее его пространство. — Я знаю не больше чем ты, Серёж. — Но ты же часть этого! — не может сдержать удивлённый возглас Разумовский. — Часть чего? — хмурится Птица. — Моего подсознания! — Нет, — Птица слабо качает головой. — Я сам по себе. — Скажи ещё, что я не сошёл с ума! Серёжа фыркает нервно, с явным сарказмом, так, словно очевидную чушь сказал, но Птица лишь вздыхает философски: — Ну, вряд ли нас с тобой даже сейчас можно назвать нормальными, — и уже более уверенно добавляет: — но это не диссоциативка, если ты об этом. Сергей хмурится, сводит брови, сосредоточенно жуёт губы, рассматривая собеседника пристально, с сомнением: — Уверен? Птица теряется. Уверен ли он? Так чтобы на сто процентов, без сомнений? Пожалуй, нет. Он же не психиатр. Да и как самому себе диагноз поставишь, тем более, когда они так тесно связаны, практически вшиты друг в друга, настолько, что он сам всю жизнь сомневался в своём существовании, когда он чувствует его как себя? И всё же… — Практически, — выдавливает он из себя, наконец. — И что, выходит, нас всегда будет двое? — делает закономерный вывод Разумовский. — Да. Серёжа замолкает. Опускает взгляд, уходит в себя, погружаясь в свои внутренние размышления. Сосредоточенный, серьёзный, напряжённый. Птице кажется, он понимает его сомнения, и горькая усмешка искривляет его губы: — Хочешь убить меня? — А разве это не обоюдное желание? Серёжа реагирует почти мгновенно, гораздо быстрее, чем того ожидал Птица. Резко вскидывает ледяной синий взгляд, обжигает холодом, вынуждая отвести глаза, потупиться пристыжено. — Чего молчишь? Не ты ли пытался вытеснить меня, сводил с ума? — тон Разумовского такой, от которого весь персонал «Вместе» в стулья вжимался. — Разве не ты затеял «игру», стрелял в Олега? Да лучше бы ты в меня стрелял! — ноты отчаяния особо болезненно прорезают его обвинительную речь. — Ты меня тогда этим добить хотел?! Так от меня избавиться?! Скажешь, это всё был не ты?! — Я, — тихо, не поднимает взгляда, лишь бы не попасть под удар летящих из глаз молний. — И что нас ждёт дальше? Вечная борьба за контроль над телом? — Серёжа смотрит обречённо, укоризненно. — Я не хочу этого, Птица! Я не хочу просыпаться и видеть кровь на своих руках. Особенно я не хочу увидеть на них его кровь! Я боюсь этого! Боюсь куда больше смерти! Я не хочу жить одержимым! Чем такая жизнь, лучше уж не просыпаться. Забери меня. Я согласен, что заслужил это. Давай уйдём вместе. Покончим с этим. Не молчи, демон! Птица даже не успевает заметить, как речь Сергея из жёстких хлёстких оплеух превращается в почти отчаянную мольбу, а сам он придвигается ближе, и лишь последнее слово режет по сердцу стальными когтями настолько болезненно, что Птица задыхается, давится воздухом, пытаясь проглотить застрявший в горле ком. — Демон? — Птица подаётся вперёд, ещё больше сокращая расстояние между ними, прижимает к оперённой груди когтистую пятерню. — Ты всегда видел во мне лишь чудовище! Стыдился меня! Даже ещё до всего этого! А может я не хотел им быть? — Но ты стал им! — резко перебивает его Серёжа. — Мы стали! Мы стали монстрами, Птица! Почему?! Ты же не был таким! Мы такими не были! — Я просто сошёл с ума. Веришь? — Птица выдыхает рвано, обессилено. — Я хотел, чтобы ты был счастлив, я пытался, старался изо всех сил, но у меня ничего не получалось! Это с ума сводило! А в тюрьме доломали. Просто крышу сорвало, лишь выжить хотел и мстить. За тебя. За нас. — Но ему-то за что?! — не понимает Разумовский. — Пять пуль, Птица! — он нервно запускает пятерню в волосы. — Пять раз на поражение! — Он больно тебе сделал! — огрызается Птица скорее болезненно, чем агрессивно. — Он не делал! — Разумовский резко отмахивается, не желает не то что слушать, но даже думать о подобном. — Но я чувствовал её! — упрямится Птица, головой качает. — Всю твою боль! И твою радость от встречи. Я же столько бился, Чумным доктором ради тебя стал, и всё без толку! А ему стоило лишь появится, и как не было всех этих лет! Ты разве что хвостом перед ним не вилял! А ведь это я его тогда вытащил, просто нанял! Я думал он может снова… Я так боялся потерять тебя! — добавляет он чуть тише. — Хотел спасти. Уберечь от нового разочарования…. — Разве я просил тебя об этом? — прерывает его Сергей. — Всё что я чувствовал, было моим, только моим! — словно в доказательство своих слов, бьёт себя кулаком в грудь. — Кто тебе право дал что-то решать за меня?! В синих глазах плещутся боль и разочарование, настолько явно читаемые, что у Птицы сердце невидимыми когтями до крови схватывает. Хочется исчезнуть, сгинуть, пропасть, сквозь землю провалиться. Будь это его сон, может и смог бы, но бред общий, и Серёжа держит его, прижимая к земле грузом своих эмоций. — Я защитить хотел! — Птица сутулится, сжимается, почти испуганно, укрывается крыльями. — Я не в себе был. Вообще толком не соображал, что творю. Боль, злость, обида, отчаяние, страх… Твои, мои. Всё в кучу. Думал так покончить с этим, а сделал только хуже, — он поднимает на Сергея просящий взгляд. — Я не думал… Если тебе так нужен Олег… — Больше жизни нужен! — уверенно перебивает Разумовский. — Пусть он будет! Чёрт с ним! Я не трону, веришь? Птица выдыхает это измученно, обречённо, капитулируя безоговорочно и полностью отдаваясь Серёже на милость. — Но этого мало! Искупить-то мне это теперь как, Птица? Сергей словно бы смягчается, услышав, что Птица действительно готов смириться с Олегом и пернатый позволяет себе снова поднять на него взгляд. — Ты не виноват, Серёжа! — горячо заверяет Птица. — Он простит тебя! — Виноват! Что тебя не остановил, что позволил управлять собой! Что тряпкой был! — Разумовский говорит уже спокойно и уверено, только вот Птице от этой перемены тона легче ни капли не становится. — Да Олег меня давно простил, только вот я себя простить не могу! И тебя он не прощал! Так что нам делать, Птица? Сергей как будто и правда советуется, ждёт ответа, и Птица задумывается, прислушивается к себе, цепляется отчаянно за последнюю почти призрачную ниточку: — Я не знаю. Но только ведь там, в Сибири мы жизнью за это заплатили. Мы оба. Как думаешь, можно ли считать это достаточным искуплением? Он смотрит на Разумовского с какой-то уже почти непривычной надеждой во взгляде, но то лишь с сомнением качает головой в ответ: — Не думаю, ведь даже после этого ты всё равно хотел его убить! — Я не хотел! — Птица сглатывает предательски застрявший от нахлынувших воспоминаний ком в горле. — Я уже не думал об этом. — Но ты пытался! — возражает Сергей. — Я думал это Кутх!***
Лина кусает губы и пальцы, пока пережидает несколько бесконечно длинных гудков телефона, выдыхает с облечением, когда слышит, наконец, короткое уверенное «Да». — Олеж, у нас проблемы! — роняет она в трубку. Волков выслушивает сосредоточенно, практически не перебивая, задаёт лишь несколько сдержанных уточняющих вопросов. Лина слышит фоном его суетливые шаги, невнятное шебуршание, хлопок дверью, шум дождя, шуршание шин… Она отмечает это всё про себя абсолютно автоматически, фиксирует краем сознания, что Олег поспешно куда-то собирается. — A reptérre, kérem! — обращено явно не к ней, — Лин, я вылетаю к вам! Держи его! — коротко рапортует Волков. — Их Олеж, их, — тихо и устало поправляет она. — Да жми же ты! — снова не ей. — Как же это? Шиешь… Чёрт! — начинает терять терпение Олег. — Оk, Google! Лин, я перезвоню! Волков перезванивает минут через сорок, прорывается из трубки через гул и нескончаемые объявления на иностранном языке. — Полин, до утра ни одного рейса, — он старается говорить спокойно, но скрываемое волнение всё равно проскакивает в подсевшем голосе, — погодные неблагоприятные. Я вылечу первым же. Как он? Лина мягко прикасается к лицу больного: — Пока в отключке, горит весь. — Пульс, дыхание? — вопросы чёткие, отрывистые. — Пульс частый, но ровный, дышит. — Это хорошо. У Лины оптимизма значительно меньше, так что она неуверенно предлагает: — Олег, может врача? Есть же у Серёги какие-то документы. На какое имя? Я найду. — А ты уверена, что это сейчас Серёга? Голос Олега звучит будто даже жёстче и твёрже, а она даже не знает, как унять его опасения. — Это они оба, — вздыхает она, — их двое, Волч. — Посмотри, какого цвета у него глаза! Звучит почти как приказ, но Лине и проверять не нужно, она уже знает ответ: — У него гетерохромия, Олеж, — поясняет она. — Что?! — вопрос падает в трубку подобно брошенному с моста камню. — Нет, врача нельзя! — приходит в себя Волков. — Тащи его, Мышка! Серёга сильный, он выдержит. И не из такого вылезал! Надо только достать какие-нибудь антипиретики. — Волче, у меня же тут не госпиталь! — стонет Лина, зарываясь с головой в аптечку. — Поищи что-нибудь! — упрашивает Олег. — Хоть анальгин! Пожалуйста! — Ладно, "тройчатку" соберу . — Спасибо! Лина одну за другой достаёт ампулы, ломает тонкие стеклянные шейки, набирает шприц, выдыхает, вводит иглу решительно, чтобы пальцы предательски не дрогнули, плавно давит на поршень. Тело на укол даже не реагирует, рука лежит так безвольно и покорно, что даже страшно. Лина хватает его за плечи, тянет на себя, осторожно встряхивает пару раз, в бесполезной надежде привести в чувства: — Серёжа! Птица! — зовёт она, обеспокоенно всматриваясь в почти безжизненное лицо, не выдерживает, обнимает порывисто, крепко, — Мальчики! — всхлипывает она в, и без того, мокрое плечо.***
Признание выходит настолько отчаянным и неожиданным, что Разумовский теряется, хмурится непонимающе. — Что?! — только и может выдавить он. — Я же убил его! Убил Олега. А ты своё тело отдал тёмному ворону. Вы для меня мертвы были, оба! И сам я мёртв! А тут представь, я внезапно очнулся, тебя не слышу, не чувствую, соображаю ещё плохо, и Олег снова живой. Я думал вы оба стали аватарами! Думал, его сейчас придушу и потом и себе пулю в лоб, пока Кутх меня не вытеснил. Хорошо, что не сумел тогда, — выпаливает Птица дрожащим срывающимся голосом, словно боится, что передумает, или Серёжа прервёт. — А потом… До тебя не докричаться, а Олег… Я просто защищал нас! Тебе нельзя таблетки, Серёж! Поверь мне, я никогда тебе плохого не желал! Я просто хотел быть рядом, быть с тобой. Я бы сейчас так хотел всё это изменить! — Только вот это уже невозможно, — упавшим голосом озвучивает, казалось бы, очевидную вещь Сергей. — Но если мы все умерли и воскресли, — Птица запинается на мгновение и снова поднимает взгляд на Разумовского, — можно ли считать, что изменились мы сами, что мы теперь стали другими? — Какими же? — Настоящими. Такими, какими действительно хотели бы быть. Птица опускает голову, от чего длинные пряди падают на лицо, скрывая его от чужого взгляда, вздыхает тяжело и глубоко. Словно уловив это дыхание, воздух вокруг приходит в движение, отзывается лёгким бризом, задевает Сергея по лицу, ерошит перья на плечах и крыльях Птицы. Те дрожат робко, приподнимаются и плавно, одно за другим, срываются с тела, превращаясь в уносимые ветром хлопья пепла. Серёжа заворожено наблюдает, как сидящая напротив него фигура постепенно освобождается от оперения, когтей и крыльев, приобретая абсолютно человеческие черты. И вот уже через несколько мгновений перед Разумовским, вместо чёрного демона, сидит его точная копия, в контрастно белой футболке и таких же белых штанах. И лишь глаза всё так же янтарные. — Ты хочешь стать мной? Пугается в первый момент Разумовский, но Птица отрицательно мотает головой: — Нет. Я всю жизнь был тобой, жил тобой, тенью за тобой следовал. Меня как бы и не было вовсе, — Птица горько усмехается. — А я хочу быть! Собой быть, Серёж! — он смотрит почти умоляюще. — С тобой! Вместе! Разумовский шарит изучающим взглядом по фигуре в белом, пытается осознать всё происходящее. Никогда ещё Птица не был таким уязвимым, таким человеческим и таким близким. — Так это ты? — неверяще переспрашивает Сергей, дёргая уголком губ в невольной нервной полуулыбке. — Я! — тихо подтверждает Птица, и Разумовский придвигается ближе, словно пытаясь получше рассмотреть новый облик своего альтер-эго. — Не отталкивай меня, пожалуйста! — просит Птица, подаваясь вперёд. — Знаешь, мне так много тебе сказать нужно! Я ведь не то хотел, я самого главного тебе так и не сказал! — Ну так скажи! — подталкивает его Сергей. — Прости меня! — рвано выдыхает Птица, и чувствует, как что-то мокрое и горячее предательски катится по его щеке. Серёжа не отвечает, просто наклоняется вперёд и сгребает Птицу в охапку, обнимает за плечи, и Птица срывается, закрывает глаза, прячет на чужом плече уже совсем неконтролируемые мокрые дорожки. — Я люблю тебя! — голос как не свой, севший, тихий. — Я так скучал по тебе, Птица! — выдыхает в ответ Разумовский. — Теперь ведь всё будет по-другому? — Птица, наконец, отстраняется с неохотой, всматривается в Серёжино лицо с теплом и надеждой, замечает, что у того ресницы пиками слиплись. — С тобой всё будет хорошо? — Не знаю, — вздыхает тот. — Мы с тобой такого натворили. Перед всеми ответить нам никакой жизни не хватит. Но вот хотя бы перед ним… Прости, но как Олег решит, так и будет. Птица вздыхает в ответ покорно: — Я понимаю… Разумовский озирается по сторонам, окидывает взглядом пустынное выжженное пространство: — Кажется, нам пора выбираться отсюда, — он неторопливо поднимается на ноги. — Давай руку!
