В клетке с Птицей

      Лина спит, уронив голову на постель Разумовского. Вымоталась за ночь, отключилась под утро, как только поняла, что лекарство, кажется, подействовало и температура начала спадать. Но кончики чужих пальцев из своей ладони не выпускает даже во сне, словно боясь упустить лежащего перед ней парня.       Серёжа с трудом разлепляет чуть припухшие веки, смаргивает скопившиеся в уголках крупинки соли, делает глубокий, словно на пробу, вдох.       Пепельно-русая макушка под боком выглядит беззащитно и трогательно, а тёплая ладошка держит так отчаянно-цепко, что совесть не позволяет вот так просто вырваться из захвата, и Сергей тянется через себя свободной рукой, зарывается подушечками пальцев в чужие пряди, поглаживает, улыбаясь со всей нежностью, на которую сейчас способен.       Лина вздрагивает, кидается вперёд как-то заполошно, взволнованно. Упирается Разумовскому в плечи, всматривается в лицо и даже не сразу понимает, что устремлённый на неё взгляд, совершенно ясный, осознанный, пронзительно-синий.       — Серёжа? — словно не веря спрашивает она.       — Привет, Гаечка! — мягко улыбается он в ответ.       Она выдыхает резко и облегчённо, падает лбом в плечо Разумовского, подозрительно всхлипывает пару раз.       — Ну тихо, тихо! — он успокаивающе поглаживает её спине, осторожно подтягивает к себе, — Иди сюда! — Сергей сдвигается в сторону, и Лина охотно скребётся ему под бок. — Считаешь, я всё ещё недостаточно солёный? — усмехается он, на очередной шумный шмыг носом.       — Да переволновалась просто, — Лина, наконец, поднимает лицо, вытирает глаза тыльной стороной ладони и чуть смущённо улыбается.       — Всё хорошо. Я вернулся.       Лина несколько раз мелко кивает, вроде бы успокаиваясь, но тут же хмурится снова, от внезапно нахлынувшего страха:       — Серёж, а Птица?       Лина взволнованно всматривается в синие глаза напротив: от вчерашней гетерохромии и следа не осталось, ни одной золотистой крапинки. Пережил ли Птица эту ночь, или сгорел в лихорадке?       Разумовский задумывается, сосредоточенно уходит взглядом куда-то в себя, вслушивается, но уже через мгновение лицо его расслабляется и губ касается умиротворённая улыбка:       — Он здесь.       — Птичка! — успокаиваясь шепчет Лина, — Он слышит нас?       — Нет, — качает головой Сергей, но как-то не категорично, и тут же поясняет, — но он чувствует, откликается. Знаешь, он всё же сломал эту чёртову стену!       Лина улыбается широко и радостно, тянется к Серёже, мягко касается губами щеки:       — С возвращением!       — Вау! — Разумовский хитро косится в ответ, — Это мне или ему?       — Вам обоим, мальчики!       Серёжа беззлобно посмеивается, потягивается до хруста в затёкшей спине, по-братски треплет Лину по волосам:       — Всё, Гаечка, встаём! — поводит носом, морщится недовольно: — Как ты меня терпишь, от меня же как от лошади потом разит!       — Жизнью, — хмыкнув, поправляет она, и, поймав вопросительный взгляд, поясняет: — Мертвецы не потеют!       Разумовский смеётся уже открыто, толкает Лину в бок, спихивая с кровати: были бы силы, унёс бы; на короткий миг снова откидывается на подушку, прикладывает руку к груди, потирает в районе сердца, выдыхает облегчённо:       — Я скучал!       Серёжа появляется из ванной заметно посвежевшим и в весьма приподнятом расположении духа. Улыбается сам себе, беззаботно ерошит ставшие тёмно-медными влажные волосы, щурится, от проникающего в дом летнего солнца. Такой расслабленный, непривычно домашний, словно светящийся изнутри.       Лина смотрит на него, невольно улыбается в ответ, мягко, задумчиво: первый раз видит Разумовского таким… целостным? Смартфон в руках предательски жжёт пальцы фантомным теплом, отвлекая от захвативших мыслей, и она решительно засовывает его в задний карман джинсов.       — Всё хорошо? — интересуется она осторожно.       — Как заново родился! — блаженно выдыхает Сергей. — Но, к счастью, на этот раз в фигуральном смысле! — поспешно добавляет он.       При каких обстоятельствах Разумовскому пришлось рождаться заново в прямом смысле, Лина спрашивать не рискует, не уверена, что готова услышать подробности.       — Серёж, ты можешь Птицу позвать?       — Да, теперь могу! — рыжая голова кивает утвердительно и, кажется, удовлетворённо.       Лина смотрит выжидающе, слегка наклонив голову в невысказанном вопросе.       — Оу… В смысле, ты его увидеть хочешь? — спохватывается Разумовский. — Сейчас? — Лина слегка кивает, подтверждая его догадку. — Ну хорошо…       Сергей неуверенно замирает на миг, прикрывает веки и делает глубокий вдох.       Птица распахивает глаза широко, почти удивлённо: горящие, лучистые, тёплые, радостные. Выдыхает восторженно, улыбается широко и немного шально.       — Лин, получилось!       Он сгребает её в объятия быстрее, чем она успевает что-то сказать, стискивает почти до хруста костей, отрывает от земли в восторженном порыве.       Ему так светло и легко, как уже очень давно не было, и пусть это ещё самое начало, пусть они с Серёжей всё ещё не могут общаться как раньше, но стена разрушена и первый шаг сделан! Нужно просто немного подождать и всё будет как прежде! А уж ждать Птица умеет, особенно если знает ради чего. И как же он соскучился по своему Рыжику! Как приятно снова, если не слышать его, то хотя бы ощущать, чувствовать его присутствие, словно родную руку, заботливо оглаживающую тревожное сердце, знать, что они снова вместе!       Птица зарывается в русые волосы носом, лицом, вдыхает, ставший уже привычным, запах вереска… У них получилось!       — Олег летит сюда.       Тихие слова бьют по затылку оглушающее, останавливают поток мыслей, словно вышибающий дух удар боксёрской перчаткой.       Птица замирает ошарашено, и Лина снова ощущает под ногами землю.       Он делает полшага назад, сосредоточенно трёт пальцами нахмурившийся лоб, словно не до конца понимая услышанное.       — Сколько у меня времени?       Слово «осталось» так и остаётся висеть на самом кончике языка невысказанным, но подразумевающимся.       Лина задумывается, прикидывает в уме: перелёт, такси до дачи, ещё время в аэропорту, тут дойти…       — Часов пять-шесть.       Птица закусывает губу, кивает как-то механически, словно китайский болванчик. В голове пустота звенящая, лишь вдали звучит набатом «Олег летит, Олег летит». Вот и всё. Неужели это конец? Так скоро? Им ведь ещё столько нужно обсудить! Он ведь не помнит этих лет, не знает их. Он так долго спал! Он так много пропустил! Может ещё есть шанс? Ещё есть время? Может Серёжа пока ничего не расскажет Олегу и отложит разговор? Оставит пока всё как есть, они ещё поживут здесь, восстановят связь! Нужно сказать ему! Попросить времени!       Лина осторожно касается его руки, и Птица вздрагивает, стряхивает охватившее его оцепенение, поднимает на неё тёплые глаза:       — Серёжа уже знает?       Она отрицательно качает головой:       — Пока нет. Я решила сначала тебе сказать. Вам удалось поговорить?       — Да, удалось. Мы сломали эту проклятую стену! Мы вдвоём, каждый со своей стороны! А ещё, я теперь уверен, что наша связь восстановится… — Птица осекается и добавляет тише: — Что она могла бы восстановиться.       Лина замечает осечку, хмурится озабочено:       — Вы уже что-то решили?       Птица выдыхает резко, сильно, словно пытается разом опустошить лёгкие, выдавливает нехотя:       — Выбор будет за Олегом.       — Ты думаешь, всё решится сегодня?       — Не знаю. Я не готов, если честно! — Птица нервно запускает пятерню в волосы. — Мне нужно с Серёжей поговорить.       — Птица, ещё одну такую ночь вы не выдержите!       Лина выглядит одновременно решительной и напуганной. Он даже слегка улыбается такому контрасту на её лице, спешит успокоить:       — Я не буду нас жечь, — заверяет Птица. — Просто початимся, — он забирает со столика ноутбук Разумовского и разворачивается к лестнице. — Мы будем наверху, у себя.       — Оставайтесь здесь, я вам не помешаю.       Лина и сама не знает, чего в этом больше, предложения или просьбы. После сегодняшней ночи выпускать парней из поля зрения очень уж не хочется: вдруг что-то снова пойдёт не так? Вдруг их новая попытка общения обернётся новым приступом? Не то что бы она не верит Птице. Она верит! Но Птица не всемогущий, он сам в этом горел! Вдруг он просто не справится?       На лице Птицы сомнение. Он мнётся в нерешительности, и Лине становится неловко: ведь со стороны это, наверное, выглядит как любопытство, вот Птичка и пытается деликатно объяснить ей, что третий здесь лишний.       — Лин, я боюсь, то, что сейчас будет происходить, — он запинается на мгновение, — будет со стороны выглядеть довольно странно. Оно может оттолкнуть.       Птица выглядит действительно слегка обеспокоенным, и Лина улыбается с облегчением:       — Если помнишь, я тебе даже ведёрко держала, птеродактиль!       Птица улыбается в ответ так, словно для него в этих воспоминаниях есть что-то тёплое, кивает в знак согласия, и занимает, ставшее уже привычным, место на диване.       Пальцы привычно быстро и почти небрежно пробегают по клавиатуре. Птица отрывает взгляд от монитора, уверенно выдыхает: «Начнём!» и медленно опускает веки.       Серёжа возвращается тут же, по первому зову, успевает улыбнуться Лине, прежде чем замечает работающий лэптоп. Он заинтересованно пробегает глазами по строчкам, удивлённо вскидывает бровь:       — Олег едет сюда? — звучит удивлённо, но с оттенком радости.       — Да, — подтверждает Лина. — Птица хотел с тобой поговорить по этому поводу, — и, поймав слегка вопросительный взгляд, добавляет, — Он сказал, что вы початитесь.       Разумовский улыбается понимающе, кивает согласно и слегка снисходительно:       — Что ж, можно и початиться.       Он разворачивается к экрану и быстро набирает ответ.       В следующие несколько минут Лина понимает, что в своё время имел в виду Разумовский под «можем быстро переключаться» и почему Птица сказал, что происходящее сможет оттолкнуть.       Всё же они разные, слишком разные чтобы не различать их, особенно спустя столько, проведённого бок о бок, времени и наивно полагать, что перед тобой за лэптопом всё время сидит один и тот же человек.       На смену Серёже выходит Птица, читает, хмурится, поспешно стучит пальцами по клавиатуре, и снова уступает место Разумовскому. Они умудряются сменять друг друга настолько быстро, что Лина перестаёт замечать сам момент перехода. До этого всегда была какая-то пауза, заминка, хотя бы прикрытые глаза, сейчас же ничего, словно кто-то быстро и хаотично щёлкает выключателем туда-сюда. Это сбивает с толку, дезориентирует и, действительно, немного пугает, хотя следует признать, что эти парни, если хотят, могут работать на удивление слаженно!       Серёжа замечает её ошарашенное лицо, подмигивает ободряюще, чтобы в следующий момент уже Птица усмехнулся в слегка извиняющейся полуулыбке.       Лина молча наблюдает за ними ещё какое-то время, наконец, машет рукой и идёт возиться по хозяйству: в горячечный бред парни, вроде бы, впадать не собираются, а вот у неё от такого зрелища, точно скоро мозги закипят.       Птица старается дышать глубоко и ровно. Тело-то у них с Серёжей одно, а состояния разные. Разумовский пугающе спокоен, а Птице страшно. У Серёжи сердце бьётся размеренно и неспешно, у Птицы же мечется взволнованно и тревожно. Не дай бог ещё «мотор» посадят с такой аритмией!       Птица берёт паузу, выпускает воздух сквозь губы неторопливой тонкой струйкой. Серёжа ведь может уловить его панику, пусть не пережить его эмоции, как это делает Птица, а просто понять по учащённому, не успевающему замедлиться, пульсу, но и это будет недостойно и стыдно. В их паре всегда Птица был самым решительным и смелым, а сейчас вот трусит.       Он был согласен принять Волкова, смириться с его существованием в жизни Рыжика, в их жизни, признать его первенство над собой. Он был готов к любому решению, которое примут Сергей с Олегом, был готов принять безропотно любой вердикт, любые условия своего существования. Он даже был готов к самому худшему, хоть и отчаянно не хотел этого, к тому, что Серёжа не сможет убедить Волкова, не найдёт нужных слов, и тогда… Но к чему Птица готов не был, так это к тому, что те самые слова придётся искать ему.       В своём решении Сергей непоколебим: объясняться с Олегом должен именно Птица, он же вмешиваться не будет. Так и сказал. Это их, Волкова с Птицей разговор, их отношения, им и договариваться. Не агрессивно, но твёрдо.       Птица откидывает голову назад, зачёсывает ладонями волосы.       Страшно.       Если он не найдёт нужных слов, то подпишет приговор не только себе, но и Серёже.       Что ни говори, а разговоры никогда не были его сильной стороной. Да и Олега, насколько он помнит, тоже. И как им таким искать общий язык? Господи, да что он вообще о Волкове знает? Не о том, с которым в детдоме комнату делили, а о нынешнем? Тот Олег, которого он знал, умер там, в Венеции, Птица сам застрелил его, но даже для того парня он был по сути никем! Для нынешнего же Волкова Птица — это монстр, сводящий с ума его самого дорогого человека. Это пять пулевых отверстий в его теле, повреждённые связки, пробитые лёгкие, потерянная селезёнка, дрожащие руки. Это зверь, с которым у них нет ничего общего, и который хочет его убить. Где Птице взять такие слова, чтобы Олег ему поверил? Даже не ради себя, ради Рыжика.       Страшно.