В клетке с Птицей

      Птице не достаётся даже полных пяти часов.       Фирменное везение Волкова, видимо, пытается как-то реабилитироваться за бесцельно потерянную ночь, и включается на всю катушку. Самолёт прилетел в Пулково без опоздания, и, даже, с небольшим опережением графика. От такси Олег, в этот раз отказался в пользу аренды авто, причём, судя по времени, спорткар ему подогнали прямо к зданию аэропорта. С какой скоростью бывший наёмник гнал машину в область, Лина даже боится представить, не то что посчитать, и то, что его нигде не задержали сотрудники ДПС, иначе как благоволением Фортуны объяснить нельзя. Если бы подъезд к дому был заасфальтирован, появление Волкова можно было бы определить по визгу тормозов и запаху отжигаемых шин, но добротная машина шуршит по траве мягко, мотор гудит ровно, и даже останавливается автомобиль почти плавно, без пафосных заносов под прямым углом. Олег не красуется, Олег действительно торопится: выскакивает, едва успев заглушить мотор, мчится в дом, чуть не сметя с порога хозяйку, и лишь походя пожимая её плечо, то ли извиняясь, то ли приветствуя.       Разумовский только и успевает, что захлопнуть крышку ноутбука, да подняться навстречу. Волков тормозит лишь на мгновение, всматривается чуть подозрительно:       — Серый?       Ответа не дожидается, сам понимает, кто перед ним, просто сгребает в охапку, мягко давит пятернёй на затылок, прижимая к своему плечу и не дав даже поздороваться. Выдыхает почти облегчённо:       — Серёга, родной, ты как?       Впечатанный в чужое тело Разумовский улыбается, под поглаживающей волосы ладонью, отвечает тихо, успокаивающе, почти шёпотом:       — Всё хорошо, Олег.       — Как температура, больше не поднималась? — Волков, наконец, отрывает его от себя, держит руками за плечи, осматривает цепким взглядом со всех сторон, как не раз осматривал своих бойцов на предмет повреждений. — Что-нибудь болит?       — Олег…       — Не знобит? — не даёт вставить слово всё ещё обеспокоенный Волков. — Тошнота?       — Олег! — наконец, останавливает его Разумовский. — Я безмерно ценю твою заботу, но, правда, не стоит так волноваться. Я не ребёнок, не женщина и пока ещё даже не инвалид, — он проговаривает всё это максимально доброжелательно и даже слегка иронично, но, вместе с тем, довольно твёрдо. — И я действительно уже в норме, так что ты можешь отпустить меня.       Волков чутко улавливает по тону друга и напарника, что тот сейчас настроен на какой-то серьёзный разговор, а не на сантименты, убирает руки, подчиняясь невысказанному, но обозначенному приказу, мгновенно собирается, кивает согласно.       Сергей на это одобрительно улыбается, по-приятельски похлопывает Олега по спине, приглашая занять место на диване.       Лина юрко скользит за ними, забирает со столика оставленные там кружку и тарелку (успела подсунуть переписывающимся рыжикам чай с бутербродами), и быстро ретируется на кухню. Парни в комнату Серёжи не поднимаются, да и её не гонят, но она всё равно чувствует себя сейчас третьей лишней, поэтому предпочитает отойти в сторону, чтобы не мешать их разговору.       — Это был Птица? — уточняет Олег, умостившись на диване рядом с Серёжей.       — Да, — подтверждает Разумовский. — Он вышел на связь.       — Эта тварь не уймётся, пока не избавится от тебя?       Вопрос явно риторический, звучит устало, почти обречённо, и Волков бережно берёт Серёжины руки в свои ладони, обхватывает в поддерживающем и оберегающем жесте.       — Всё не совсем так Олег, — неожиданно спорит Разумовский, разглядывая их сцепленные кончики пальцев, — он не пытался убить меня.       Олег лишь хмурится, упрямо головой на это качает:       — Мышка сказала, у тебя ночью температура на грани была, Серёж, без лекарств сгорел бы.       — Волч, не забывай, у нас одно тело, — напоминает давно известную истину Сергей, — так что он в этом тоже горел, как и я.       Волков усмехается невесело, скорее коротко с горчинкой хмыкает, чем действительно смеётся, в васильковые, без малейшей примеси золота, глаза заглядывает:       — Думаешь, подобное можно забыть? — и уже совсем серьёзно добавляет: — Серёж, ты же понимаешь, это добром не кончится, нужно возобновлять терапию. Я заберу тебя, поедем в Швейцарию, мне рекомендовали там неплохого специалиста, составим новый план лечения.       Он сильнее стискивает чужие тонкие пальцы, и Разумовский с тихим вздохом опускает взгляд.       — Хорошо, Олег, я всё сделаю как ты скажешь, но сначала выполни одну мою просьбу.       — Всё что хочешь, Серёж, — даже не задумываясь, обещает Олег.       — Поговори с ним.       — С кем, с врачом? — вполне искренне не понимает Волков.       — Нет, с Птицей.       Олег удивлённо поднимает бровь, всматривается в лицо Разумовского с явным подозрением.       — Серый, это точно ты? — спрашивает он обеспокоенно. — Тебе правда лучше?       — Это правда я, и только я. — Сергей отвечает уверенно, глядя Волкову прямо в глаза, словно призывая убедиться, что в его собственных золота нет ни капли. — И я даже адекватен как никогда.       Олег медлит ещё пару мгновений, словно пытается разглядеть в чертах друга следы того, другого, или уловить признаки надвигающегося безумия, но нет, перед ним действительно сам Разумовский, с пугающе-осознанным пронзительно-синим взглядом.       Волков хмыкает с сомнением и едва уловимой нервозностью в голосе:       — И что я по-твоему должен ему сказать? Вынести порицание за деятельность Чумного доктора? Или за Венецию высказать?       Ухмылка на его губах снова выходит совсем невесёлой, и Сергей упрямо хмурится.       — Порицание за это ты можешь мне вынести, если так хочешь. Чумной доктор — это не Птица, это я, это мы оба. Идея была моей! — пресекает он дальнейшие возражения. — А за Венецию… — здесь Разумовский осекается, опускает взгляд и добавляет уже тише: — Прости.       — Серёж, ты опять? — Волков привычно отмахивается от набившей оскомину темы. — Не начинай, а то я подумаю, что ты его защищаешь!       — Да я даже себя не защищаю, не то что его!       Сергей так и продолжает смотреть в пол, и Олег, опасаясь задеть снова, уже деликатнее и мягче спрашивает:       — Так, а от меня-то ты чего хочешь?       Разумовский снова поднимает взгляд.       — Просто поговори с ним, — просит он.       — И к чему мы должны будем прийти? — Волков не оставляет попыток добиться вразумительного ответа.       — Ни к чему, — пожимает плечами Разумовский. — Или к чему получится. Я правда не знаю, Олег! — признаётся он.       — Серый, я тебя не понимаю.       Волков выдыхает не зло, но как-то бесконечно устало: бессонная ночь, перелёт, гонка по трассе, теперь вот загадки эти.       — А меня сейчас и не надо понимать.       Тихо выдаёт Сергей и Олег невольно улыбается пришедшей на ум ассоциации:       — Ну да, тебя надо любить и кормить вовремя!       Серёжа усмехается светло и искренне, почти как в юности:       — И ты прекрасно с этим справляешься! Выполни мою просьбу, — серьёзнее он почти мгновенно. — Олег, ты обещал.       — Я с этим определённо поторопился, — вздыхает Волков, похлопывая себя по карманам и извлекая на свет пачку сигарет. — Я выйду, перекурю.       Разумовский тоже поднимается с дивана, пристально смотрит в спину выходящему за дверь Олегу, но сам следом не идёт, стоит на месте, словно что-то обдумывая.       Лина считывает это по-своему тревожно, бросает полотенце, торопится подойти к Сергею. Ведь Олег не уехал ни с кем не попрощавшись? Они же не поругались? Лина, вроде ссоры не слышала. А с другой стороны, что у них, семейная разборка, чтобы на всю округу слыхать? Но если подумать, то, а какая ж ещё? Да что ж с вами так сложно-то, парни!       — Серёж, всё хорошо? — только и успевает промямлить она, вместо десятка мечущихся в голове вопросов.       Сергей кивает утвердительно и немного поспешно. Аккуратно, но крепко обхватывает Лину ладонями за плечи, словно боится, что без этого действия она сбежит, или не выслушает внимательно, сосредоточенно вглядывается в лицо:       — Скажи, пусть идёт к нему.       — Кому сказать? — не понимает она в первый момент.       — Птице скажи, пусть к Олегу идёт. Прямо сейчас!       Сергей отстраняется торопливо, отходит на полшага, чтобы уступить место Птице.       Тот выходит на свет настороженным, напряжённым; растерянно озирается по сторонам, словно высматривая кого-то.       — Олег на улице, — негромко подсказывает Лина, понимая, что Птица ищет Волкова. — И ещё, Серёжа сказал, чтобы ты шёл к нему.       Птица открывает рот, словно хочет что-то сказать, осекается, хватает воздух как-то почти беспомощно, вздыхает рвано, на грани всхлипа.       — Страшно? — сочувственно спрашивает она, и Птица выдыхает абсолютно искренне:       — Очень.       Обнимаются не сговариваясь, даже не понять, кто тянется первым. Стоят недолго, бережно прижавшись друг к другу.       Птице отрываться не хочется: сейчас здесь спокойно, тепло, здесь безопасно. Здесь поймут, примут, не обидят. Как в детстве, которого у него, по сути не было. А там снаружи страшно. Там неизвестность. Там суд. Там Олег.       Птица собирает все силы, чтобы отстраниться, и Лина, уловив едва наметившееся движение, помогает ему, подталкивает:       — Иди, Птичка, иди!       И Птица идёт.       Олег сидит на пороге, сосредоточенно вертит в пальцах дымящуюся сигарету. Вздыхает глубоко и чуть затруднённо, откашливается в кулак коротко, хрипло, уже привычно. Хмурится, мотает головой разочарованно, снова затягивается, неторопливо выпуская дым широкой струёй.       Дверь за спиной еле слышно скрипит, открываясь, и деревянные доски передают Волкову вибрацию чужих неспешных шагов.       — Серый? — настороженно спрашивает он, даже не поднимая головы.       — Нет.       Птица становится так, чтобы Олег мог его видеть. Опирается небрежно о стену дома, прячет в карманах джинсов подрагивающие руки, разглядывает внимательно, словно изучает.       Олег с места не двигается, смотрит в ответ волком исподлобья, разве что не рычит предостерегающе.       Птица хмыкает на это коротко и нервно, словно услышав чужие мысли.       — Хочешь мне врезать? — щурится он вопросительно и почти по-вороньи чуть наклоняет голову на бок.       — Что, так заметно? — даже не пытается отрицать очевидного Волков.       Птица в ответ лишь неопределённо пожимает плечами, мол «что есть, то есть».       — Ну так ударь! — неожиданно предлагает он.       Выходит настолько равнодушно и буднично, что Волкову ничем иным, кроме издёвки даже и показаться не может.       Олег кривит губы в оскале, меньше всего напоминающем улыбку:       — Глумишься, тварь? — цедит он сквозь зубы. — Знаешь, же что не могу.       — Ничуть, — Птица звучит тихо, но уверено. — Ты можешь.       — Что?! — перестаёт понимать происходящее Волков.       — Ну ты же профи, — Птица смотрит Олегу в глаза и старается не отводить взгляда, — ты знаешь, как сделать больно и не покалечить. А я не выпущу Сергея, пока не пройдёт. Он даже не узнает.       Он ведь и правда готов. Он привык терпеть боль, сносить удары, всё это уже было в его жизни и не раз. Выдержал тогда, выдержит и теперь. И Серому выйти не даст, пока боль не утихнет. Не впервой, в конце концов. Лучше так, с выплеснутой кулаками яростью, чем с непробиваемой ненавистью во взгляде, через которую ему нужно прорваться до сознания, ума, сердца. Только как-то сказать, предупредить нужно, чтобы не до отключки бил. Не потому что страшно, а потому что можно контроль над телом потерять. А они же оба не хотят, чтобы Олег случайно ударил не вовремя очнувшегося Серёжу.       — Ты совсем отбитый? — с определённым сомнением произносит Олег, продолжая прожигать Птицу тяжёлым взглядом.       — Как видишь, пока ещё нет! — Птица сам себе поражается, что ещё способен хотя бы на слабый, но, всё же, каламбур, пытается если не вытеснить, то хоть спрятать, разлившийся в сердце страх, за напускной бравадой. — Ну же, — подначивает он, отлепившись, наконец, от стены, — давай! Ты же хочешь отыграться!       Птица даже руки из карманов достаёт, разворачивает к Волкову ладонями, мол «вот я весь! Бей, пока дают!», провоцирует открытостью.       Волков корчит брезгливую физиономию, то ли на, противоречащее каким-то его внутренним убеждениям предложение, то ли просто на неприятного ему собеседника. Смотрит на Птицу, не сводя взгляда, выпускает последнюю, прежде чем затушить окурок, струйку дыма. Не то что бы с вызовом, но будь расстояние между ними чуть меньше, получилось бы почти в лицо.       Птица ждёт.       — Это ты так за пять пуль извиниться решил? — выдвигает, наконец, свою версию Олег.       У Птицы опускаются плечи, и бравада сползает с лица, уступая место какой-то, словно застарелой, усталости.       — А тебе нужны мои извинения?       — Да засунь ты их себе знаешь куда?!       В голосе Олега впервые за весь разговор проскальзывает неподдельное раздражение, и, ставший ненужным окурок, одним сильным щелчком отправляется в траву.       — Знаю, — вздыхает Птица как-то совсем по-человечески, — Там занято. Там гордость.       Он делает шаг вперёд и, под удивлённым взглядом Волкова, садится рядом с ним на деревянную ступеньку.       Со стороны, наверное, смотрится самоуверенно до неприличия, на деле же просто все силы ушли на то, чтобы вот так выйти сюда и заговорить. Поэтому Птица опускается на прогретый за день порог, упирает локти в колени, утыкается носом в плотно сцепленные в замок пальцы.       Волков рядом с ним сутулится, косится недоверчиво, хмурит чётко очерченные брови, пробегая изучающим взглядом.       — В Венеции это ведь ты был?       Вопрос Олега больше похож на утверждение, но Птица торопится дать ответ, чтобы ни малейших сомнений не осталось:       — Я! Даже не сомневайся. И не вини Рыжика, он ничего не мог сделать. Но он хотел! Он правда пытался! Я не дал. Так что это только моя вина, не его. И сейчас я даже рад, что ты, всё же, выжил.       — О как! — откровенно язвительно тянет Олег. — Неожиданно!       Не верит. Имеет на то все основания, целых пять убойных оснований и не верит ни единому слову. Просто терпит, выжидает время, потому что обещал Серёже. И Птица обещал, а значит и он тоже должен вытерпеть. Должен суметь усмирить рвущийся наружу гонор (сейчас не время, совсем не время!), переломить себя.       Птица терпит. Опускает голову, не дерзит в ответ, борется с самим собой, тянет из самого нутра слова, которые неделей ранее ни за что бы Волкову не сказал:       — Ты нужен ему, — выдавливает он через силу. — Очень нужен.       Олег едва заметно вздрагивает в первое мгновение, но тут же берёт себя в руки:       — А тебе-то до этого какое дело?       Огрызается он, и Птица понимает — защищает. Рыжика защищает. От него. Мы же на одной стороне, Волче, просто пойми ты что…       — Я его люблю.       Тихо, почти шёпотом, но Волков всё слышит, замирает ошарашено, переспрашивает:       — В каком это смысле?       Птица мысленно закатывает глаза. Почему всех так волнует этот момент? Он что, похож на какого-нибудь озабоченного маньяка-насильника? Ну на маньяка, допустим… Хорошо. Он не спорит. Но остальное? Кто-нибудь пытался хотя бы представить жизнь как у них Серёжей? Как это жить, деля одно тело, ощущать его своим и считать чужим одновременно? Как отличать реакции друг друга, как воспринимать мир опосредованно, через призму чужих ощущений? Кто-нибудь пробовал вообразить себе это? А они так живут! Да они оба это тело знают вдоль и поперёк, снаружи и изнутри, до последнего миллиметра.       В такой ситуации пытаться свести объяснение любви к банальной физиологии смешно и глупо. А существовать в одном теле без неё… Возможно, наверное, но…       Вам когда-нибудь доводилось переживать чужие эмоции как свои? Не просто разделять их, осознавать, сопереживать, а жить ими? Страдать чужой болью, гореть чужой любовью? Чувствовать именно так, как тот другой, до самого последнего нерва, до самой последней дрогнувшей клеточки? Не понимать, умом понимать тут не нужно, да и бесполезно, а принимать, примерять на себя эту обнажённую душу, врастать в неё так, что выдрать можно только с мясом и кровью?.. Вы бы смогли после этого не любить? Он не смог.       — В единственно возможном, Волков, — вздыхает Птица почти укоризненно, — в духовном! — и, всё же, не сдержавшись, добавляет не без доли ехидства: — Всё остальное называлось бы самоудовлетворением.       — Прошу, избавь меня от подробностей! — Волков морщится неприязненно, всем своим видом давая понять, что не намерен выслушивать чужие околоэротические фантазии. — И я не виню Серого, чтобы ты знал, — добавляет он уже спокойнее. — Так ты об этом хотел поговорить? Ну вот, считай, поговорили. Моя совесть чиста!       Волков и правда считает разговор оконченным, берёт с порога свои сигареты, зажигалку, собирается уходить.       — Нет, не об этом, — останавливает его Птица.       — А о чём тогда?       Олег садится обратно так толком и не поднявшись и удивлённо смотрит на Птицу в ожидании ответа.       Птица нервно закусывает губу, пристально рассматривает носки своих кроссовок, словно увидел на них что-то очень важное, требующее пристально внимания, на самом же деле понимая, что просто не сможет сказать это Олегу в глаза. Наконец собирается с духом, и, сам не веря, что делает это, тихо выдыхает:       — Прими меня.       У Волкова глаза из орбит лезут и челюсть тянется к полу.       — Ты в конец охренел?! — Олег почти рявкает, уже просто устав держать себя в руках. — Учти, я сейчас тебя терплю лишь по одной причине — я обещал Сергею, но на этом всё!       Он рубит воздух ребром ладони, словно отрезая дальнейшую возможность подобного разговора, и Птица вскидывает голову почти испугано, снова цепляется взглядом за Волкова:       — Я не прошу меня терпеть, — поспешно перебивает Птица. — Давай договоримся, и ты меня больше никогда не увидишь! Дай мне несколько часов в неделю… Хорошо, в две недели! — ещё больше уступает он, видя несогласие на лице Олега. — Реже правда никак… Я не вынесу, я с ума сойду опять, наворочу дел! — он почти оправдывается. — Я на это время буду уходить из дома, мы вообще не будем с тобой пересекаться!       — Чтобы я о твоих похождениях из криминальной сводки узнал? — раздражённо фыркает Волков.       — Браслет, ошейник, камера, видеоняня! — жарко предлагает Птица, заглядывая в глаза. — Всё что сочтёшь нужным, любой контроль!       Олег трактует это по-своему, улыбается недобро, с какой-то несвойственной ему ноткой жестокого торжества:       — Что, так жить хочется?       — Очень!       Птица ведь не врёт по сути: просто не сможет выжить один без другого, а, значит, чтобы жил Серёжа, придётся жить и ему. Их разделить, всё равно что человека напополам разрубить. Разве бывает так, чтобы жила правая половина без левой? Нет.       Хотя и без того Олег прав, безусловно, и жить действительно хочется. Конечно, ради себя не стал бы так упрашивать, так унижаться, но… Теперь до воя хочется быть. Быть самим собой, осознавать себя, существовать…       — Знаешь, — Волков говорит неторопливо, тщательно отмеряя каждое слово, — мне ведь тоже хотелось жить, дышать, любить… А вместо этого из меня шесть часов вырезали свинец, веру, надежду, лишние органы и всё благодаря тебе!       — Любовь, значит, не задели? — ёрничает Птица, понимая про себя: нет, не примет. — Про желание жить от наёмника слышать даже забавно. Ты и сам убивал, да и в тебя не раз стреляли.       — Но не он. Не его рукой!       — Я не трону тебя! — обещает Птица.       — Что, лояльность проснулась?       В, казалось бы, спокойном тоне Волкова сарказм улавливается безошибочно, и Птица усилием воли заставляет заткнуться привычно ощетинившийся характер:       — Ты даже не представляешь насколько! — предельно ровно подтверждает он.       — Ну так удиви меня!       Как ни странно, Олег всё ещё не уходит, почему-то продолжая этот, явно нервирующий обоих диалог.       Птица хмыкает на провокацию, кривит губы в ухмылке:       — Скажем так: даже если я с тобой проснусь в одной постели в двусмысленной позе — обещаю не орать, а постараться деликатно самоустранится.       — Дерьмовое у тебя чувство юмора, — коротко резюмирует Волков.       — Какая жизнь, такой и юмор, — Птице остаётся лишь руками развести.       — Так ты сам себя в это загнал и Серому тоже всё поломал, — безжалостно выговаривает Олег, — а ещё смеешь говорить, что любишь его!       — Люблю! — сверкает глазами Птица, — Поэтому и поддерживал его всегда!       — Твоя поддержка довела его до тюрьмы и психушки!       — Зато я был рядом! — Птица не выдерживает, вспыхивает. — А вот где был ты?!       — Я занимался тем, чем был должен, а не портил жизнь другим! — зло чеканит Олег. — Поверь, Серёжа не нуждался в няньке!       — Ты сейчас это мне рассказываешь, в чём он нуждался, а в чём нет? Мне? — Птица задыхается от негодования. — Ты был ему нужен, но бросил его в самый трудный момент!       — Меня призвали! — его обрывают резко, не дав завершить обвинительный спич. — Что я мог сделать? Я завалил сессию и получил повестку! Проза жизни, пернатый!       Птица тянет губы в тонкой мстительной улыбке и торжествующе шипит:       — Лжёшь, Волков!