В клетке с Птицей

      Птице, по сути, плевать уже. Видно же, что Олег его не примет, не будет мириться с существованием в теле Разумовского ещё одной личности, а раз так, то можно хоть душу напоследок отвести, высказать всё, что за столько лет накипело! Просто чтобы не считал себя самым безгрешным из них! Серёжа ведь не расскажет, подыхать будет — с собой в могилу унесёт! Он ведь за Олежиком вины не чувствует, лишь за ними двумя, только вот Птица в его шкуре сидел, изнутри всё видел. Так что сейчас со дна поднимается какая-то почти детская обида, нелогичная, но яркая, болезненная, не выговоренная.       — Лжёшь! — ухмыляется он, глядя Волкову в глаза. — Ты что думаешь, Серёжа так просто это проглотил? Да ему твой вылет — удар по почкам и самолюбию! Зря он что ли с тобой ещё со школы столько над учебниками сидел? Да он ужом на сковородке извернулся, но базу вскрыл! Хотел посмотреть, какая тварь и на чём тебя завалила, бороться за тебя хотел… А у тебя сессия закрыта. И поданы документы на отчисление. Ты знаешь, его ведь так даже в детдоме не унижали!       Птица смотрит презрительно, с вызовом, но Волков лишь отмахивается, слегка поморщившись:       — Вот только не дави на совесть! Да, отчислился, ушёл служить. И что?! — он почти равнодушно пожимает плечами. — У каждого второго друг в армию уходит, никто пока не умер!       Если бы у Птицы действительно были перья, они бы непременно поднялись на загривке от захлестнувшего возмущения: демонстративное равнодушие Олега сжимает лёгкие, выбивает из них кислород, заставляя лишь беспомощно и нелепо хватать ртом воздух.       — Друг?! Просто друг?! Не смеши, Волков! — Птица фыркает с досадой. — Да ты ему и брат, и отец, и мать, и… — он запинается больше не в силах подобрать слова. — Сам знаешь! Да ты семьёй его был! И вот так взял и бросил! Ещё и обманул! — в резких словах начинает сквозить горечь. — Он же себя виноватым считал! Это предательство, Олег!       — Меньше пафоса, пернатый! — Волков снова обрывает его резким окриком. — Все взрослые совершеннолетние люди, каждый волен решать за себя! Это был мой выбор! Причём тут Серый-то?       Олег хмурится, сводит брови к переносице, бросает на Птицу непонимающие взгляды и всё ещё не уходит, так, словно и правда ждёт ответа, и начавший было подниматься гнев отступает, оставляя лишь вынырнувшую из воспоминаний старую обиду:       — Да какие взрослые! — укоризненно выдыхает он. — У Серого первый курс! Считай ещё ребёнок почти! Дебил малолетний! Для него же это реально трагедия была!       — Что-то не припомню я никакой трагедии, — Волков задумчиво качает головой.       — Так он же гордый, Олег! Забыл? С детства гордый и упрямый, потому и битый вечно. Тебе в лицо скалился, а у самого дыра в сердце.       — Хочешь сказать, что мне он фальшиво улыбался, а тебе потом душу изливал?       Вопрос Олега почти риторический, со столь явным сарказмом в голосе, что Птица не срывается, язвит в ответ:       — Нет. Куда уж мне! — растекается он ядом по оскалу. — Я же не ты! Я же не святой Олежа!       — Промашка, пернатый, — Волков усмехается почти снисходительно, — Серый меня в жизни Олежей не звал!       — Ну-ну, — многозначительно тянет Птица, выгибая тёмную бровь. — В слух может и не звал.       Высокие стройные сосны над головами перешёптываются чуть слышно, трогают друг друга осторожно лапами, словно обсуждая тех двоих внизу. Покачиваются огорчённо, вздыхают, разливая в воздухе терпкий смолянистый аромат, янтарный, как глаза Птицы.       Волков неловко отводит взгляд и бурчит себе под нос:       — А ты вот, можно подумать, прямо его мысли слышишь!       Уже не огрызается, просто ворчит по привычке, как старый пёс и эфемерные перья на загривке у Птицы опускаются, вместе с поникшими плечами.       — Я его чувства слышу! — Птица выдыхает, почти укоризненно. — Как он понять не мог, что с ним не так, что все от него отказываются? Ненужным себя считал, никчёмным. А он ведь солнце, Олег! Он лучший! Он целого мира достоин, не то что такого как ты!       — Так а что ж ты, такой умный, ему тогда мозги не вправил?       Волков бросает на него короткий, резкий взгляд, колет словно иглой в наболевшее, в нарывающее, рождая новую болезненную волну.       — Да потому что тоже малолетним дебилом был! Я же не просто слышу, я чувствую, я в шкуре его сижу! Я, твою мать, Волков, знаю, как хреново быть ненужным тебе! — выходит почти отчаянно. — Серый себя поедом ест, а мне вслед за ним нутро выворачивает. — продолжает каяться Птица. — Верно говорят: «Можно забыть, что человек сказал или сделал, но никогда не забыть, что он заставил тебя почувствовать». Вот я и не забыл! А как он тебя ждал! Да девчонки так парней из армии не ждут! Ты хоть знаешь, что он в какой-то момент тоже чуть служить не рванул? — Волков вскидывает на него искренне удивлённый взгляд — не знал. — Как только очередной призыв замаячил, так его реально как переклинило, стоял у зеркала с ножницами, волосы резать собирался. А ведь у него мечты были, Олег! Будущее, потенциал, перспективы! А он всё готов был бросить и за тобой!       — Ну так не бросил же, — Олег снова смотрит себе под ноги нечитаемым взглядом.       — Не бросил, — соглашается Птица. — Понял, что с тобой в одну часть всё равно не попадёт, не те данные. Зато пахать стал в два раза больше! Чтобы лучшим быть, чтобы ты гордился!       — Я гордился. Я всегда им гордился.       — Настолько что опять оставил его и ушёл на контракт? А потом и вовсе в наёмники? Это уже даже не пощёчина была, Волче, это удар под дых! Это как мордой по асфальту провести! Лучший студент курса, самый перспективный молодой программист на тот момент, восходящая звезда! За него корпорации были готовы глотки друг другу рвать, и только для тебя он снова был недостаточно хорош! С ребятами в камуфляже ведь интереснее! Адреналина не хватало, да Волч?       — Да кто бы говорил! — в голос Олега возвращается раздражение. — Я, вообще-то, на войне был, а ты в мирном городе зажигал!       — А это не твои войны были! — зло парирует Птица. — Ты просто свою шкуру продавал тем, кто за неё подороже заплатит. А Серый тут трясся, спутники взламывал, информацию о тебе по крупицам собирал. Понимал ведь, случись что, тебя спасать никто не будет, что у тебя даже статуса комбатанта нет, а ему и похоронку никто не пришлёт, потому что он тебе никто! Как деньги пошли, так он даже детдому нашему помогать начал… Боже, как же он его всё детство ненавидел! С лица земли бы стёр собственными руками! Но это единственное место, куда могли хоть какую-то официальную информацию о тебе прислать. И ты знаешь, он ведь втянулся! Помойку эту в такую конфетку превратил! Он же реально в этом цель увидел! Хотел мир лучше сделать, чище. Хотел на тебя быть похожим. Ты ж для него чёртов Робин Гуд! Олег там невинных защищает, а он тут будет! Станет героем для этого города, для этой страны! Такой вот российский Тони Старк. Так и появился Чумной доктор, Волч.       — Только вот ты, — Волков намеренно выделяет это «ты» в своей речи, — из этого супергероя сделал маньяка-террориста.       Крыть нечем по сути.       — Сделал.       Волков смотрит чуть удивлённо, видимо ожидал споров и оправданий, но никак не того, что оппонент с ним согласится.       — И на черта? Так руки чешутся? Жить не можешь чтобы никого не жечь, не убивать?       — Ну а ты? — насколько возможно спокойно спрашивает Птица вместо ответа.       — А что я? — не понимает Волков.       — А кто по Питеру носился, людей похищал, пасхалочки для Грома раскладывал? Это скажешь не террор? Зачем, Олег?       — Ты же сам мне такие приказы отдавал! — недоумевает тот. — Это было моё задание!       И всё Волков, всё? Только работа и ничего больше? Так, значит?       — Аааа… — язвительно тянет Птица. — Значит ты, как всегда, просто честно отрабатывал деньги? Ну а я тогда просто мочил тех, кто мешал нашему с Серёжей делу! — он театрально разводит руками. — Те ещё мрази, надо сказать. Большой бизнес не терпит сантиментов. А ты, кстати, Волч, хороший наёмник, — Птица усмехается немного грустно, — дорогой.       — Пожалуй, хороший, — пожимает плечами Волков, — жалоб не поступало. Только вот денег за эту операцию я не брал. Парням да, заплатил. Ну так у них иного интереса в это влезать и не было.       — А у тебя был?       — Был! Это же Серый! — впервые за весь разговор Волков едва уловимо улыбается, и в этом сквозит что-то тёплое, почти мягкое. — Я же просто не знал, во что он вляпался. Там, где я торчал, российских новостей не показывали, так что до того смс, я думал у Серого всё хорошо. Но, когда ему понадобилась помощь, я просто не мог отказать.       Птица кивает в ответ соглашаясь целиком и полностью:       — Вот именно, это был Серый. И ему была нужна помощь и поддержка! И тогда кроме меня ему её дать было некому! И я давал, как мог, как умел, как понимал! Я танком к его целям пёр! Вместе с ним, вместо него… Глотки рвал, мечты воплощал, справедливость вершил. Соцсеть подняли, вот прямо такой как мечтали сделали. Как вы мечтали, Волч! И вроде хорошо всё, днём Серёжа на камеры улыбается, обновления строчит, ребят своих гоняет, а вечерами сидит в башне один, листает новости с Ближнего Востока, шуршит по каким-то теневым каналам… Хроники, фото, описания… Я потом ночами просыпался от того, что выть хотелось, такая пустота на душе, такое ощущение собственно беспомощности, бесполезности. Не моей, его! А он не заслужил такого! Я же из кожи вон лез, лишь бы он доволен был! В спортзале часами пропадал, в тире… Тренеры, инструкторы… Рукопашная, огнестрел, холодное. Потому что, Волче, программист — это ж не настоящий мужик! Настоящий мужик должен не в кнопочки тыкать, а уметь в морду дать, и за себя, и за того парня! Он должен защитником быть! Прямо как ты. И Серёжа хотел таким стать! Стать как те парни, общество которых ты предпочёл ему. Стать равным им. Стать равным тебе. И мы стали, Олег! Мы создали Чумного доктора! Шваль с улиц убрали, так что вечерами стало снова возможно детей гулять выпускать! Ворьё к ногтю прижали. Серёжа ведь стратег превосходный! Ну а там, где ему не хватало уверенности, там проблемы решал я. Жёстко и радикально. Ради него, ради его целей! А всё не то! Как бы я ни бился, я всегда был для него недостаточно хорош. Так же, как и он для тебя!       Олег слушает не перебивая, на первый взгляд, вроде бы отстранённой, но что-то подсказывает, что ни одного слова из этого откровения он не упускает. Птица даже не видит, скорее чувствует это сосредоточенное напряжение, ощущает почти физически и робкое подобие надежды начинает подтачивать сердце. Конечно не надежды на принятие, но хотя бы на какое-то понимание его мотивов, поступков.       Он выдыхает последнюю фразу, опускает тяжёлую голову, и, упавшая на глаза чёлка, окрашивает мир рыжим золотом.       Волков выдерживает поистине мхатовскую паузу, потирает пальцы, кивает несколько раз задумчиво каким-то своим мыслям.       — И что, по-твоему, я должен всем этим проникнуться? — прерывает он, наконец, молчание, и холодный тон острым ножом вспарывает воздух. — Может мне ещё и прощения у тебя попросить?       Надежда колючим комом встаёт Птице поперёк горла.       — Засунь ты его знаешь куда? — с горечью выплёвывает Птица.       — Никак место из-под гордости освободилось?       Олег хмыкает насмешливо, почти унизительно, и Птица лишь отчаянно стискивает зубы.       Сидят какое-то время молча, задумчиво созерцая небо, сосны, прожилки деревянных ступеней, что угодно, только не друг друга. Разговор явно можно считать оконченным, но они не уходят, так и сидят на пороге. Птицу просто ноги сейчас не поднимут, а вот почему не уходит Олег — загадка.       Дверь за спиной негромко скрипит, заставляя обоих повернуться к источнику звука.       Лина заглядывает в образовавшуюся щель почти вопросительно — не помешала ли? Протискивается торопливо, заботливо принося с собой две дымящиеся кружки.       Свою жёлтую Птица узнаёт сразу, тянется поспешно, и, обнаружив в ней любимый травяной чай, невольно улыбается.       Волкову же предназначается чёрная, судя по доносящемуся аромату — с крепким кофе. Лина наклоняется к Олегу, одной рукой протягивая кружку, а другой рукой упирается в плечо Птице, вроде бы для опоры, но Птица чувствует, как тонкие пальцы несколько раз мягко пожимают одеревеневшие мышцы в знак поддержки. Он вздыхает, пытаясь расслабиться, и на короткий миг благодарно накрывает её руку своей.       От Волкова этот обмен жестами не ускользает, он косится подозрительно, задумчиво, однако никак не комментирует, ни в тот момент, ни после ухода Лины. Он лишь мельком бросает взгляд на содержимое жёлтой кружки, снова заглядывает в свою, усмехается коротко, невнятно, и тут же прячет едва показавшиеся эмоции за большим обстоятельным глотком.       Птица хмурится, облизывает губы, ощущая на них привкус горечи, сладости и заботы. Знал ли Волков что делает, когда отправлял их сюда? Если изначально этот поступок казался Птице каким-то глупым, отчаянным, то сейчас он видит в нём логику и жёсткий, холодный расчёт, как раз в духе Олега.       — И не жалко тебе девочку? — тихо спрашивает он.       — В смысле?       Олег отрывается от кружки и удивлённо поднимает бровь.       — Ну, с её бэкграундом в плане психов и пожаров подселять к ней нас Серым было довольно жестоко, не находишь?       Птица не то что бы обвиняет, если подумать, он даже благодарен Волкову за эти недели, просто хочется понять напоследок. Так много вещей ещё осталось без ответа…       — Так она Серому всё рассказала?       Удивления в голосе Волкова нет, и это лишь усиливает подозрения.       Птица отрицательно мотает рыжей головой:       — Ему про болезнь брата, а про поджог только мне. Неужели в твоём окружении не нашлось ни одного садиста, согласного подержать человека в подвале? Не верю. Ты ведь предполагал, что всё именно так закончится?       Олег вздыхает едва заметно, пристально вглядывается в содержимое кружки, словно размышляя стоит ли давать ответ на этот вопрос.       — Я предполагал, что она сможет отнестись к Серёже с сочувствием, — решается он, наконец. — Мне не нужен был садист, мне был нужен тот, кто сможет его понять, наладить с ним нормальный человеческий контакт. Может это и жестоко, но это ради блага Серого. А Мышка — девчонка сильная. Не верил бы что она справится, не отправил бы его сюда. Одного только никак не мог предположить, что она ещё и с тобой свяжется!       Волков допивает кофе, оглядывается по сторонам и у Птицы на миг останавливается сердце — уйдёт! Олег сейчас встанет и уйдёт. Уйдёт, навсегда прекращая этот разговор, оставив без ответа столько вопросов. Неужели он так и не узнает «почему?».       Птица дёргается нервно, готовый, если понадобится, схватить Волкова за руку, удержать его, не дать уйти.       — Последнее желание, Олег! — выпаливает он поспешно.       — Чего?       Волков замирает с кружкой в руке, пялится на Птицу в полном недоумении.       Тот старается незаметно унять дрожь в голосе, в руках, опускает на землю предательски подрагивающую кружку, выдыхает обречённо:       — Думаю, нам обоим понятно, что ты меня не примешь. Так вот, пока я ещё жив и в своём уме, мне же положено последнее желание?       — Сказок начитался? — Волков щурится подозрительно.       — Это всего лишь вопрос, — Птица старается, не сорваться на унизительную мольбу. — Почему ты тогда ушёл от нас, ушёл от Серого? Ты же умный парень Олег, гораздо умнее, чем кажешься! Ты бы вытянул учёбу. Неужели настолько в армию хотелось?       Волков с ответом не торопится: ставит рядом с собой опустевшую кружку, тянется к пачке сигарет, достаёт одну, неспешно закуривает.       Клубы дыма размывают черты лица напротив и пристально разглядывающие Птицу тёмно-карие глаза. Птица не торопит, ждёт почти покорно, только смотрит с надеждой, с молчаливой просьбой не отказать в последней воле.       В карих глазах мелькает вопросительная заинтересованность, цепкий взгляд скользит по лицу Птицы оценивающе, изучающе, задерживается на золотистых глазах, буравит их, вынуждая невольно потупиться.       Олег задумчиво выдыхает в небо струйку клубящегося дыма, медлит ещё пару секунд, прежде чем начать.       — Я может и умный, но, в отличие от Серого, не гений, — Волков говорит неспешно, словно нехотя, вынужденно. — Учёбу бы я вытянул, а остальное? Мы же сироты, Птица, нас родители не содержали. Жильё в Питере сдали, в Москве на эти деньги сняли. А жить на что? Был бы один ВУЗ, в общаге бы поселились, но где я и где МГУ? А надо что-то жрать, что-то носить, комп нормальный Серому покупать. — Олег затягивается глубоко и задумчиво, смотрит перед собой расфокусированным взглядом. — Серёга ночами не спал, из заказов не вылезал, какие-то задачки школьникам решал, кодил что-то. Он же уже тогда всех своих сокурсников на голову превосходил. Домой прибежит, смотришь, и часа не прошло, он уже к завтрашним занятиям подготовился, и теперь сидит, работает. А я всё с домашкой ковыряюсь. Да и какую мне работу предлагали тогда? По выходным «бери больше, неси дальше»? Мы не вывозили, Птица! Я не вывозил! Обещал Серому защищать его, заботиться о нем, а получалось, что вне детдома это Серёга нас обоих тащил. Так что не надо мне тут про ощущение своей бесполезности рассказывать! На собственной шкуре знаю! Вот и отчислился, чтобы Серого не тормозить. Сам же сказал: у него мечты, амбиции, талант, перспективы, а таких экономистов как я, каждый год пачками выпускают. Ну а там и повестка пришла. — Волков решительно давит окурок, сминая фильтр, и наконец, снова смотрит на Птицу. — Так что никого я не бросал и ни от кого не уходил.       Птица роняет голову на подставленные руки, качает обречённо: Почему всё так? Глупо, неправильно, больно…       — Ещё один дебил малолетний! — выдыхает он с горечью. — Ты чем вообще думал тогда?!       — Да головой я думал! — бросает Олег почти раздражённо. — Мой уход в армию был оптимальным вариантом в нашей с Серёгой ситуации! Я в часть, он в общагу. На съём тратиться не надо, деньги от сдачи нашего питерского жилья Серому на жизнь. Меня же государство ближайшие два года накормит, оденет, обует. Служба для меня дело близкое, понятное. Данные у меня хорошие были. Думал, отслужу, вернусь, можно будет в службу охраны пойти. Туда всегда дембеля нужны.       У Птицы мечутся мысли и плывёт голова, слишком уж хорошо помнится, как обман единственного близкого человека ударил по Серёже, тогда ещё совсем юному, в чём-то наивному. Застарелый, казалось бы давно нечувствительный, рубец на сердце зудит и пульсирует сильнее, чем, в своё время, шрамы на груди.       — Но почему ты ему об этом не сказал? Зачем было лгать-то?       — А что я Серого не знаю? Он бы не согласился! Начал бы убеждать что справимся, что вывезем, чтобы я не отчислялся. А я ведь тогда вообще не умел ему отказывать!       — А сейчас, значит, научился?       — И сейчас не научился, — в голосе Волкова снова едва уловимо свозят тепло и мягкость. — Так что он уломал бы меня, в конце концов, а потом стал бы ещё меньше отдыхать, спать, есть. А так — ну не потянул я вышку! Я не знал, что он всё раскопал. Мне казалось Серый это нормально воспринял. Два года ж всего…       Птица так и сидит потерянный, головы не поднимает, слушает, просеивает сказанное Олегом сквозь решето воспоминаний. Он вздыхает тяжело и обречённо:       — Он тогда пересилил себя и просто проглотил это. Смирился, ждал тебя, но ты не вернулся.       — Я вернулся, — возражает Олег.       — Но не остался! Почему?! Что пошло не так?       Волков задумывается на секунду, видно, что не закрывается, а действительно ответ ищет, выполняет последнюю просьбу честно, обстоятельно, и Птица ему за это благодарен по-своему.       — Да ничего, — пожимает плечами Олег. — Просто стали взрослеть, отдаляться. Это нормально в общем-то. Серый всё своей соцсетью бредил, из-за клавиатуры не вылезал. Говорил, что закончит университет и запустит стартап, который взорвет интернет. Мечтал, что разбогатеет, построит для офиса в Питере огромную башню, наймёт ребят молодых, талантливых, сам будет заниматься концептом, системой защиты данных, а я буду отвечать за безопасность. А у самого даже нормальной куртки на зиму нет, не то что стартового капитала на такой грандиозный проект.       — Ты не верил в него?       Звучит почти как утверждение, но Волков на это лишь снисходительно усмехается:       — Я в эту жизнь не верил, в то что мальчику без связей дадут хоть куда-то пробиться, будь он хоть трижды гением. А в Серого я верил всегда. И что он упорный, что не отступит — знал. Но мечты — это хорошо, а нужно было думать и о существовании в дне сегодняшнем, так что, когда мне предложили остаться на контракте, я согласился. Это стабильность, это живые деньги, это какие-то перспективы… И это всё, что я умею и умею неплохо. Просто хотел, чтобы Серёга доучился спокойно. Потом подвернулась миссия…       — А потом?       — Что потом?       Солнечный и тёмный взгляды снова встречаются, вчитываются друг в друга, исследуют с затаённым любопытством.       — Потом, — тихо поясняет Птица, — когда уже всё было, когда была «Вместе», была башня, когда уже не нужно было думать о деньгах и куске хлеба, когда всё было хорошо, ты ведь не вернулся, ты окончательно пропал на своём Ближнем Востоке!       — А мне нужно было вечно рядом маячить? — Олег привычно тянет в рот новую сигарету. — Ещё на последних курсах было ощущение, что у него без меня всё как-то лучше складывается. Конкурсы всякие выигрывал, денег вроде стало хватать наконец… Ты ж знаешь, наверное, что он даже мою часть от сдачи жилья всю мне отдал, не пригодилась. Компания появилась новая, с общими интересами. И тут во всё это налаженное вваливаюсь я, в своих берцах и камуфляжке. Такой взрыв из прошлого… Что ты ржёшь-то?       Волков смотрит на Птицу с недоумением, вроде же ничего смешного не сказал, а тот смеётся нервно, короткими болезненными смешками, но искренне совершенно.       — Да вспомнил, как денег хватало, особенно когда ноут в очередной раз полетел, — поясняет он с грустной улыбкой. — На мели сидели, порой жрать хотелось так, что не уснуть. Но да, из твоих не взял. Твои хранил, как дракон сокровище. Дал же себе слово, что справится без тебя, что сам научится свои проблемы решать. Я ж говорю — гордый. Гордый и упрямый. А я вот не очень, видимо. Я как-то раз девчонкам в общаге за домашние котлеты продался. Очень есть хотелось. Отказаться было невозможно. Да не смотри ты на меня как на портовую проститутку! Косички они мне плели. Давно к Серёгиной шевелюре руки тянули. Я потом в них так и уснул, такой разгон утром от Серого получил. Ну это так, лирика. Ты не закончил, — он отгоняет от себя воспоминания, стирает с лица улыбку, замирает в ожидании. — Что было дальше?       — А что, без пояснений не понятно? — удивляется Волков. — Кто он и кто я? Мажор и солдат удачи? Хороша компания! Не место мне во всём этом. Не моё оно. Да и втянулся уже. Адреналин такая штука, подсаживаешься на него как на наркотик, особенно когда его в жизни слишком много, а тебе только лишь слегка за двадцать. Ну а потом ещё все газеты писали, что у Серого роман с дочкой олигарха, дело к свадьбе идёт. Ну и чего мне лезть-то? Вот и вписался в долгосрочную миссию.       — Да какая ещё свадьба? — вымученно стонет Птица. — И вообще никакой не роман и, тем более, не у Серого! Да если б я знал чья дочка, на пушечный выстрел бы не подошёл, — он фыркает раздражённо, почти обиженно, — на вид эскортница эскортницей, а пресса раздула потом.       Олег замирает ошарашено, смотрит на Птицу неверяще, словно пытается осознать услышанное, шарит по лицу растерянным взглядом.       — Птица, сдохни пожалуйста, очень тебя прошу, или уйди, но только оставь нас!       Волков просит тихо, болезненно и бесконечно устало, и это горчит гораздо больше, чем те сотни проклятий и пожеланий скорейшей смерти, которые слышал Птица за свои почти три десятка лет. Табачный дым на этом фоне кажется приторно сладким и Птица тянется к чужой сигарете, почти как вчера на озере, затягивается судорожно, лишь бы перебить этот стоящий в горле привкус полыни.       — И не порти Серому лёгкие!       Олег резко меняет тон на учительский, словно ребёнка малолетнего отчитывает, и Птица усмехается нервно:       — Сам курить научил, а теперь за здоровье Серёжиных лёгких переживать начал?       — Серый бросил! — парирует Волков.       — Серый не начинал, — совершенно машинально замечает Птица, даже не успев толком осознать, что облажался.       Олег реагирует мгновенно. Сколько бы Волк не жаловался на потерю былой формы, но отработанные годами профессиональные навыки и инстинкты хищника никуда не делись, Волков по-прежнему силён, опасен и умён.       В следующую секунду Птица уже прижат к стене, а сильные пальцы мёртвой хваткой сжимают его горло.       — Тогда это был ты?! — вопрос рвётся из когда-то интубированного горла почти звериным рыком. — Когда ещё?!       Олег встряхивает рукой, чувствительно прикладывая Птицу затылком о дерево, усиливает давление так, что воздуха начинает ощутимо не хватать и перед глазами плывут круги.       Больше всего сейчас Птица хочет отключиться, потерять сознание, и чтобы через мгновение на этом лице открылись синие глаза. Чтобы просто уйти, чтобы дальше уже Серёжа как-то заканчивал это разговор, находил нужные слова, потому что у него не получается! Он не знает, что говорить, он не вывозит, он только топит их! Но, к сожалению, не смотря на всю кучу сожранных таблеток, тело у Серёжи всё ещё молодое, сильное, крепкое, а у Птицы сила воли и терпение закалённые настолько, что сейчас сознание его покинет только вместе с жизнью. Их общей жизнью.       Этого Птица допустить не может, поэтому цепляется отчаянно за чужое запястье, пытается оттащить.       — Пусти, а то обоих же задушишь! — выдавливает он с трудом.       Волков словно не слышит, глаза залиты яростью, стальная хватка шатко балансирует где-то на самой границе допустимого:       — Отвечай, сколько раз ты притворялся им при мне!       — Курение… Драки в детдоме… — сдавленно хрипит Птица.       — Ещё! Говори!       — Да говорю я, говорю же! — Олег отпускает, наконец, и Птица болезненно потирает горло. — Когда пневмония была, почти всю больницу я отлежал. Я помню, ты приходил тогда, поддерживал, за руку его держал… Но мы с тобой даже не разговаривали почти, нам плохо было очень.       — Дальше! — коротко командует Волков.       Птица судорожно перебирает в памяти моменты, проведённые наедине с Олегом. Не сказать, чтобы их было так уж катастрофически мало, просто что именно Волков хочет услышать? Что из этого он вообще вспомнит?       — Ещё на крыше… — произносит Птица немного нерешительно. — На вашей. Вы тогда с Серым повздорили немного, и ты ушёл. Серёжа расстроился, психанул, свалил так, что и не дозовёшься, а ты вернулся и на крышу потащил. Черешню где-то достал. Кормил меня… Его, — Птица замолкает, вскидывает на Волкова просящий взгляд. — Олег, мне вообще всё вспоминать? Клянусь в важные моменты я не выходил!       — Но это всё было важно.       Голос и вид у Волкова убитые, и Птица в ответ вздыхает горестно и искренне:       — Ты прав, очень важно.       Птице самому себе сейчас стыдно признаться, что то, по сути украденное, подростковое, почти детское воспоминание о залитой мягким закатным солнцем крыше, о тёплых руках, запихивающих ему в рот спелую, безумно сладкую черешню, до сих пор является для него одним из самых светлых и приятных в жизни.       — И так, — окликает его Олег, — я выполнил твоё желание?       — Да, — коротко кивает Птица в ответ.       — Ну и на хрена тебе была нужна вся эта исповедь?       Волков нервно передёргивает ртом, видимо весь этот рассказ дался ему не так легко, как могло показаться на первый взгляд, и Птица не видит причин лгать:       — Хотел убедиться в твоём отношении к Сергею. В том, что, пытаясь извести меня, ты не причинишь вреда ему.       — Из нас двоих ему вредишь только ты, а я о нём забочусь.       — Тогда я тебя прошу…       Начинает Птица, но Олег останавливает его, не резко, но твёрдо:       — Ты меня уже попросил и твою последнюю просьбу я выполнил.       — Это не для меня, — он почти шепчет, — это для Серёжи. Не давай ему пить эти чёртовы таблетки. Вызови священника, экзорциста, шамана… Я не знаю, у бога почти вышло убить меня, может и у них получится. Только не давай ему пить таблетки. Не эти. Они не помогают ему.       — Доктор Рубинштейн считал иначе.       — Доктор Рубинштейн и не собирался лечить его, он вытаскивал меня!       — Блеф! — отрезает Волков. — Серёжа говорил, Рубинштейн действительно пытался ему помочь.       Птица вздыхает, набирает в лёгкие воздуха: пока Олег здесь, пока не ушёл, он должен рассказать, нельзя упустить эту возможность, может быть, для Серёжи это будет хоть какой-то шанс.       — Сначала мне тоже так казалось, — начинает он. — Рубинштейн был довольно обходителен, внимателен. Собственно, он был единственным реальным человеком, с кем Серёжа мог тогда нормально поговорить. Я поначалу даже не возражал: Серый и так был подавлен после ареста, и наши с ним взаимоотношения были натянутыми ещё до этого, а тут хоть какое-то подобие человеческого общения. А ещё я надеялся, что его признают невменяемым и переведут в лечебницу. Там тоже не сахар, конечно, но хоть не пришлось бы постоянно трястись за его задницу во всех смыслах. Но Рубинштейн начал терапию прямо на месте. Не скажу, что мне это понравилось. Серёжа стал ещё более апатичным, меня же наоборот всё раздражало, но по-настоящему я забил тревогу, когда в первый раз не смог дозваться его. Я пытался сопротивляться, но нас, а точнее меня, пичкали и кололи насильно. Сказать, что было хреново — ничего не сказать.       — Это логично, — подтверждает Волков, — тебе и не должно было быть хорошо.       — А ему? Ему должно было становиться лучше? — вопрос явно риторический, так что Птица и не ждёт от Олега ответа, да тот и не стремиться дать его. — Так вот ему не становилось. Такое ощущение, что нас тянули в разные стороны, вырывали друг из друга. Серёжа слабел, угасал, он потерял интерес к жизни, превратился в безвольную тряпку, стал своим самым худшим кошмаром. А у меня просто крышу сорвало. Гнев, злость, агрессия. И чем больше нас пытались разделить, тем больше прогрессировал этот наш уход в крайние состояния, и тем хуже нам давалась связь друг с другом. Вскоре у меня кроме желания выжить и мстить в голове вообще ничего не осталось. Но шансов на выживание в тюрьме у меня с каждым днём становились всё меньше и меньше: мало того, что нас добивало это «лечение», мало того, что я в целом не был любимчиком местных постояльцев, так Серого ещё и заказали. Пришедшим по его душу я просто оторвал башки. В прямом смысле. Но я понял: если киллеры в другой раз нагрянут, когда у руля будет «тряпка», то его прирежут как котёнка, даже без сопротивления. Так что побег стал лишь вопросом времени. А ещё месть. Месть тем, кто заставил его страдать. В первую очередь Грому.       — А во вторую — мне? — выдвигает свою версию Волков.       — Нет.       — Кажется это твой любимый ответ сегодня, — коротко хмыкает Олег.       — Что ж поделать, если ты сегодня выдвигаешь лишь неверные версии? — Птица и сам не замечает, как копирует ухмылку собеседника. — Нет, когда я отправлял тебе то смс, я ещё не думал о мести. Я просто хотел выбраться, вытащить нас, и ты был первым, кто пришёл мне на ум, чей номер я помнил наизусть.       — Ещё… — задумчиво тянет Волков. — А потом, значит, ты как-то пришёл к выводу, что ошейник со взрывчаткой будет лучшим ответом за детские обиды? Ты реально считаешь это справедливым возмездием?       Птица лишь сокрушённо качает головой:       — Не ищи здравой логики в поступках сумасшедшего. Я же говорю — я реально умом тронулся. А тут ещё Серёжа… Я ведь столько его растормошить пытался, докричаться до него. Звал, просил, угрожал, умолял… Всё впустую. А тут ты, и он разве что хвостиком не завилял. Знаешь, как обидно? Я там на зоне за него глотки рвал, а он ноль реакции, ты же, как я считал, пришёл только из-за денег, но стоило тебе появится, и Серёжа как проснулся… И такая надежда… Я же чувствовал его. Я говорил ему, предупреждал, что ты ему снова принесёшь только разочарование, но он упрямился, как выходил — сразу за таблетки хватался. И ты знаешь, у меня всё так смешалось в голове… Когда я начал Игру, мне всё казалось таким правильным, таким логичным. Гром хотел уничтожить того, кто дорог мне, так я отвечу ему тем же. Я даже благородно давал врагу шанс! Лишь в одном была сложность: справедливости ради, против фигур Грома я должен был выставить равноценные свои, только вот я не смог бы этого сделать при всём желании. У нас с Серёжей просто не было пятнадцати близких людей, так что мне пришлось использовать наёмников. На моём поле была только одна действительно ценная для нас с Серёжей фигура, но она стоила всех, сидящих в клетке на стороне Грома.       — Слон?       — Слон.       — Кстати, почему именно слон?       Олег уточняет это так спокойно, так буднично, с лёгкой ноткой праздного любопытства, что Птица успевает удивиться: в какой момент их разговор вдруг стал почти нормальным.       — Я не силён в шахматах, но мне казалось — у этой фигуры достаточно шансов дожить до конца игры, — признаётся он. — В целом, само пребывание в ошейнике должно было оттолкнуть тебя от Серёжи. Мне было бы этого вполне достаточно, чтобы ты отработал контракт и свалил к чёрту! Заодно и Серёжа окончательно убедился бы, что ты в нём не нуждаешься, перестал тешить себя иллюзиями. Так что в первый момент мне даже было жаль, когда слона «съели», но правила есть правила, пришлось нажать кнопку… А это китайское барахло не сработало! — Птица горько усмехается. — Ты, всё же, и правда везучий, Олег! Тогда Серёжа был там, со мной. Ещё на кнопке пытался меня остановить, но контроль был мой, а он под таблетками совсем силы растерял. И меня такое зло взяло: ты нас бросал раз за разом, душу ему рвал, а этот мазохист вцепился в тебя бульдожьей хваткой и не оторвёшь! Если бы он мог убить меня в тот момент, ведь не задумался бы даже! Когда я пистолет достал, у него просто истерика началась, ломился наружу так, что я думал череп нам пробьёт, руки ходуном ходили, не прицелиться толком. Стрелял на чистом адреналине. Мне тогда всё казалось таким логичным, справедливым, правильным, почти благородным! Поэтому прошу тебя, не давай ему пить эти чёртовы таблетки! В лучшем случае ты получишь тряпку и неуправляемого психа.       — А в худшем?       — Труп.       Волков задумывается, уходит в себя ненадолго, что-то обдумывает, взвешивает.       — И какие у меня основания верить тебе? — Олег снова возвращается в реальность.       — В чём? В том, что эта дрянь убивает нас обоих?       — Нет, на счёт Рубинштейна. Про таблетки, это я вижу. Не думай, не такой уж я слепой. Но я думал — это как-то можно скорректировать. Лечат же шизу, глюки.       — Лечат. Только я не глюк, глюки не сходят с ума.       — А что ты тогда?       — Не знаю, но, кажется, просто человек. А если так, то это тело от меня вылечить не удастся, оно моё так же, как и его. Тут чтобы душу убить, какие-то более высокие и тонкие материи должны работать, типа того же Кутха. Только вот и Серёжина душа его тоже не интересовала. Ни его, ни Рубинштейна. Над нами реально эксперименты проводили. Я слышал разговоры врачей, санитаров, когда они думали, что я в отключке, слышал самого Рубинштейна. Он даже не скрывал, что его интересует только «объект», то есть я. Сохранность личности Сергея его не волновала вообще. А я так боялся, что не справлюсь и потеряю его, особенно когда…       Здесь Птица запинается, замолкает, не зная стоит ли продолжать или лучше оставить эту информацию при себе, ведь не так уж она и важна, если подумать.       — Ну, договаривай! — Волков решает за него.       — Когда Рубинштейн сказал, что не может определить, кто из нас является изначальной личностью, — покорно выдыхает Птица.       — Ты врёшь!       Сомнения Олега объяснимы и понятны, Птица сам удивился, когда такое услышал: ну разве же тут могут быть сомнения? Какая из него базовая личность? Однако, Рубинштейн считал этот вопрос одним из основных в своём эксперименте и раз за разом раздражался, когда ответ снова и снова не находился. Может виной тому было просто упрямое нежелание Птицы сотрудничать, может подавленное Серёжино состояние, но факт остаётся фактом: кто из них двоих истинный Разумовский, доктор выяснить так и не успел.       — Нет, — уверяет Птица. — Найди записи Рубинштейна. Личные. Там всё есть, в подробностях. Он вёл отдельную историю болезни, точнее историю эксперимента. Не ту, что в личном деле Сергея. У него была такая специальная тетрадь, куда он всё подробно записывал.       — Ты бы смог её опознать?       — Да.       — А сам Серый в курсе этих подробностей?       Олег смотрит на него как-то странно, вопросительно, словно оценивающе, явно не только внимательно слушая ответы, но и прокручивая в своей голове какую-то важную мысль.       — Нет. Я не выпускал его в такие моменты. Да и тогда от Серого была лишь тень одна. Ему такому, от каждого шороха дёргающемуся, ещё и вывалить, что он здесь лишь подопытный кролик? Ну, а потом как-то не сложилось… Олег, спаси его, очень тебя прошу! — почти умоляет Птица. — Он ведь продолжит терапию, если ты скажешь! Будет жрать эти колёса и медленно умирать, пока не загнётся вообще. Если только в петлю раньше не полезет. Или я не полезу. Он ведь не скажет тебе ничего, он сейчас тебе всю жизнь свою отдал, прямо вот так, на ладошке и только тебе решать, что с ней делать. Он всё примет. А я всё равно уйти просто не могу. Как ты не можешь уйти от себя, так и я от него, — голос начинает предательски подрагивать, и Птица старается говорить тише, чтобы не выдать себя. — Я же был всё это время, мы же как-то жили двадцать пять лет до всей этой истории. И сейчас… Ты же видишь, что ему лучше. Что нам лучше. Значительно лучше! Дай нам шанс!       Волков смотрит на него с толикой жалости во взгляде, такой, которая, бывает, появляется по отношению к кому-то убогому, неразумному:       — Ты реально веришь, что одним разговором можно перечеркнуть прошлое? Да ты и правда псих!       — Нет, конечно. Для этого нужно время и сотни разговоров, только вот у меня их нет. Боюсь, этот шанс мой первый и последний. И, кажется, я его упустил. — Птица пытается взять себя в руки, сохранить какие-то остатки лица, гордости, уйти достойно. — Так ты увезешь его? — спрашивает он максимально спокойно.       Вопрос вроде бы простой, но Олег задумывается всерьёз, качает головой в сомнении:       — Я сейчас не готов ответить. Мне нужно подумать.       — Сколько у меня есть времени? — Птица уже не просит, просто уточняет. — Я не сбегу.       — До утра, — озвучивает срок Олег и тут же просит: — Позови Серёжу.       Птица кивает согласно, неспешно поднимается со ступеней, намереваясь вернуться в дом, но Волков встаёт следом и ловит его за руку, заставляя развернуться:       — Стой! Не уходи. Хочу посмотреть, как вы меняетесь.       Олег всматривается в янтарные глаза внимательно, взволнованно и Птице этот, вроде бы уже привычный, момент начинает казаться чем-то деликатным, почти интимным. Он сам себе делает пометку не торопиться, не опускать веки и не отводить взгляда. Пусть увидит. Пусть запомнит. Затем Птица вздыхает и зовёт Серёжу.       — Олег?       Разумовский смотрит почти удивлённо, словно не ожидал увидеть сейчас перед собой Волкова, но вместе с тем радостно.       Олег в ответ улыбается тепло и мягко:       — Я выполнил твою просьбу, Серёж, — «отчитывается» он.       — И как? — осторожно интересуется Разумовский.       Волков усмехается с хитринкой во взгляде, подбирает оставленные на пороге кружки, сигареты:       — Как видишь, на сей раз обошлось без стрельбы! Пойдём.       И он подталкивает Сергея в дом.       Лина подскакивает с места сразу, как только слышит скрип двери: волновалась, чего уж скрывать! Парни непростые, горячие, разговор тяжёлый, ожидать можно чего угодно. Как уж тут сидеть спокойно?       Но появившиеся в дверях мужчины выглядят целыми и невредимыми, а рука Волкова по-дружески покоится на плече у рыжего.       — Серёжа? — понимает Лина, чуть присмотревшись, и тут же обеспокоенно поворачивается к Олегу: — Всё хорошо?       — Да, всё в порядке, — заверяет тот. — Я поеду, пожалуй.       — Уже? — удивляет Лина. — Вы же даже с Серёжей толком не пообщались. Может останешься на ночь? Дом большой, место тебе найдём. Хочешь вообще у меня ночуй, а я тут на диване помещусь.       — У меня большая кровать, вдвоём поместимся, проверено! — лукаво подмигнув Лине, поддерживает явно успевший соскучиться Серёжа. — И правда, Волч, остался бы.       — Нет, поеду, — решает Олег после недолгого размышления. — Мне нужно обдумать кое-что. Одному. Я завтра вернусь! — обещает он.