В клетке с Птицей

      — Что-то я не понимаю, Серёж, — Лина нервно поёживается, как только машина Волкова отъезжает от дома, — что он там обдумывать собрался?       — Не знаю, — Сергей отстранённо пожимает плечами. — Наверное, разговор с Птицей и как дальше быть.       В противовес до сих пор волнующейся Лине, сам Разумовский выглядит на удивление спокойным, почти умиротворённым: скользит рассеянно мечтательным взглядом по окружающему пространству, задумчиво улыбается каким-то своим мыслям.       Из ночной горячки Серёжа вышел подобно Фениксу из пепла: возродившимся, обновлённым, светлым, на удивление полноценным. А главное, с такой уверенностью в глазах, словно никаких сомнений и страхов больше нет, а будущее известно на много лет наперёд. Таким и стоит сейчас перед ней.       — А ты не пробовал сам с ним поговорить? — спрашивает Лина с робкой надеждой на положительный ответ.       — Об этом? — уточняет Сергей. — Нет.       — Но почему? Я правда не понимаю! — она упрямо мотает головой. — Объясни ему всё! Попроси, в конце концов! Он тебе не откажет! Он для тебя всё сделает! Серёж, ну угробитесь же оба! — она просящее заглядывает в синие глаза напротив. — Поверь, Волче от этого лучше не станет. Скажи ему! Или это сделаю я!       Лина тянет из кармана смартфон, суетливо пытается разблокировать экран. Олег наверняка уехал ещё не так далеко, нужно вернуть его, пока он за ночь там себе чего-то не надумал! Она расскажет, что знает, а там уже и Серёже придётся объясниться, не отвертится!       Чужая ладонь мягко, но требовательно ложится сверху:       — Не надо, — останавливает её Разумовский. — А попробуешь ему позвонить, я тебя в медвежьем углу запру и телефон отберу. Поняла?       Голос у Серёжи спокойный, почти вкрадчивый, но короткие волоски на шее от чего-то моментально встают дыбом.       — Не сделаешь, — выходит скорее с сомнением, чем с уверенностью.       — Поверь, сделаю, — всё так же спокойно заверяет Сергей, не оставляя ни малейшего сомнения — и правда запрёт. — Так что лучше не вынуждай. Пойми, — вздыхает он почти снисходительно, — так или иначе — Птица часть меня, и от меня он никуда не денется, это мы уже выяснили. Поэтому или Олег добровольно и полностью принимает меня всего, принимает нас обоих, или… — Разумовский улыбается почти виновато, самым уголком рта. — Я в любом случае это заслужил. Ну не хочу я, чтобы Волче опять что-то терпел из-за меня, ходил оглядываясь, чтобы снова спал с пистолетом под подушкой. Достаточно! Всё! Устал! В конце концов, пожил так, что на пятерых хватит!       — Тебе же ещё даже и тридцати нет! — горестно выдыхает Лина.       Серёжа усмехается почти озорно и несерьёзно:       — Пусть мир запомнит меня молодым и красивым! А вообще, я и так давно уже мёртв! — отмахивается он беззаботно.       — Так понравилось умирать? — обиженно язвит она.       — Нет, — Разумовский тут же перестаёт дурачиться. — Просто научился ценить жизнь настолько, чтобы перестать, наконец, портить её тем, кого люблю. Не надо, Гаечка, — просит он с осторожным нажимом, слегка стискивая всё ещё держащие телефон пальцы. — Пожалуйста. Поверь, если бы Олег хотел что-то обсудить со мной или с тобой, он бы сам это сделал. Но он однозначно сказал, что хочет всё обдумать один.       Лина не хочет соглашаться. Она хочет спорить, убеждать, доказывать. Хочет до последнего отстаивать свою позицию. Хочет бороться за него, за них обоих.       Сергей ждёт. Не говорит больше ничего, только смотрит. И взгляд такой спокойный, уверенный, знающий. Взгляд человека, прожившего, если и не за пятерых, то просто очень длинную жизнь.       Лина вздыхает и нехотя убирает смартфон обратно в карман.       Птица снова выходит ближе к ночи, чуть позднее своего обычного времени. Просачивается почти неслышно за дверь, бродит по двору, даже в «медвежий угол» заглядывает. Странно немного: вроде клетка, та же тюрьма, а хочется запомнить, сохранить в памяти также, как и дом, комнату, потрёпанную книгу, сосны, ночь у костра. Все эти звуки, запахи, чувства… Он так и не прошёлся босиком по траве! А ведь хотел! Столько всего хотелось, а сейчас, когда уже всё можно, стоит растерянный, не знает за что хвататься.       Сначала подумал напиться. Не как тогда, а по-настоящему, в хлам, до потери мировосприятия, до отключки. Чего теперь печень-то жалеть, на оставшийся век с лихвой хватит. Но потом понял — нет, не тянет. Даже курить больше пока не хочется, а хочется, наоборот, дышать во все лёгкие, смолянистым чистым воздухом! Хочется неба и звёзд… Чернильно-фиолетового бескрайнего полотна с россыпью мерцающих серебряных искр. Запрокинуть голову и любоваться как в детстве, отыскивать ковш большой медведицы, пояс Ориона, Полярную звезду. Но не сегодня. Летом северные ночи светлые, а осенью… Осени может уже и не быть. Хочется одновременно так много и так мало.       Птица решительно скидывает кроссовки, делает несколько осторожных шагов по всё ещё тёплой от дневного солнца земле, зарывается пальцами в шелковистую траву, вскидывает голову к верхушкам сосен и дышит, дышит, дышит…       — Вот ты где! — негромко окликает его, показавшаяся на пороге дома Лина.       Она подходит ближе, окидывает Птицу заинтересованным взглядом, замечает босые ноги и валяющиеся рядом кроссовки, по-доброму улыбается такому ребячеству.       Тот так и стоит, задрав голову и глядя куда-то вверх.       — Так жить хочется, — Птица произносит это задумчиво, спокойно, с тихим выдохом. — Наверное, уже лет пять такого желания не было, просто жить и всё. А может и дольше. Почему-то всегда хочется именно того, что недоступно.       — У тебя не получилось? — она скорбно закусывает губу. — Что тебе Олег сказал?       — Пока ничего, но, знаешь, — Птица многозначительно усмехается, — тут всё и без слов понятно.       Лина тяжело вздыхает, проклиная про себя свою беспомощность. Быть в такой ситуации сторонним наблюдателем чувство почти скорбное, опустошающее. Насколько же было проще, когда нужно было всего лишь держать в клетке зверя. Насколько же трудно сейчас, когда нужно отпустить человека. Двоих людей.       — Я просила Серёжу поговорить с ним, но он ни в какую. Такой упрямый!       — Правильно, — Птица улыбается ей мягко, успокаивающе. — Не надо. Не лезь в это.       — И ты туда же?! — Лина фыркает почти обиженно. — Как же вы с ним…       — Похожи? — заканчивает за неё Птица. — Это значит всё хорошо. Когда всё хорошо, мы и правда очень похожи.       Он замолкает, но продолжает улыбаться задумчиво и немного грустно.       Наверное, где-то в глубине этого тела, в глубине этого сознания так же тихо и светло улыбается Серёжа.       — Пойдём отдыхать? — устало зовёт Лина после недолгой паузы. — Сегодня ночка та ещё была.       Птица кивает в ответ понимающе:       — Ты иди, а я попозже. Хочу ещё немного побыть…       — Может я могу хоть что-то для тебя сделать? — тихо предлагает она.       — Нет, ничего не нужно, — уверенно отказывается Птица. — Отдыхай. Хотя…       Он запинается, словно раздумывая или сомневаясь.       — Что? — начинает волноваться Лина.       — Да так, глупость, — успокаивает он. — У тебя найдётся бумага и карандаш? — и, получив утвердительный кивок, спрашивает: — Можно?       — Конечно, — улыбается она. — Тебе сегодня всё можно.       Олег появляется без предварительного звонка, совсем по-свойски. Вчерашний спорткар неприлично неспешно для своего статуса, подкатывает к дому, и выпускает на свет Волкова, в неприметных чёрных джинсах и тонкой чёрной водолазке. С учётом, что вчера тот был одет иначе, и багажа при нём не было, можно предположить, что у Олега в Питере есть какая-то конспиративная квартира, где и хранятся их с Разумовским личные вещи: вряд ли у него было время и желание ходить по магазинам и обновлять гардероб.       Серёжа приветствует его уже привычными тёплыми объятиями, словно говорит: «Я ждал тебя», «Я рад тебе», «Я тебе доверяю». Лине, каждый раз после такой сквозящей между парнями искренности, и подходить уже как-то неловко, но Волков сам тянет к себе хозяйку дома, наклоняется, мягко чмокает в щёку по-братски.       — Завтракать будешь, Олеж? — улыбается она в ответ. — Серёжа сегодня проспал, так что всё ещё горячее. Это, конечно, не твоя стряпня, но…       — Нет, Мышка, спасибо! — отказывается он, и, видимо уловив аромат свежесваренного напитка, добавляет: — А вот кофе я бы выпил, если ещё остался.       — А я бы колы выпил, — мечтательно вздыхает Разумовский. — Олег, ну вот чего ты не позвонил что едешь? — журит он Волкова по-приятельски. — Я бы тебя попросил колы прихватить, а то в этих «пампасах» уже и забыл какая она на вкус!       — Серёга, ты не выносим! — смеётся Олег, принимая от Лины кружку и направляясь вглубь комнаты. — Ну как ребёнок, ей богу!       — Трудное детство, незакрытые гештальты! — разводит руками Разумовский, явно не чувствуя ни грамма неловкости.       — Ладно, будем заправку проезжать, купим там тебе всё, что хочешь, — снисходительно обещает Олег, падая на диван.       — Значит, мне пора собирать вещи? — понимающе кивает вмиг ставший серьёзным Серёжа.       — Ты против? — Волков едва заметно напрягается.       — Нет, — спешит успокоить его Сергей. — Просто, если бы ты предупредил, я бы ещё вчера всё подготовил, а так тебе придётся меня немного подождать.       — Я не тороплю. Вчера я ещё не решил.       Олег ставит кружку на стол, отодвигает в сторону лежащие там листы, но тут же заинтересованно берёт их в руки.       — Ты снова стал рисовать? — Волков бросает взгляд на сматывающего провода от ноутбука Разумовского. — Очень красиво, Серёж, Линка вообще классно вышла! — добавляет он, неторопливо пролистнув несколько набросков.       Сергей отставляет своё монотонное занятие и всматривается в демонстрируемый ему лист бумаги.       — Согласен, но это не я, это Птица.       — Он умеет рисовать? — Олег удивлённо вскидывает брови.       — Как видишь, — Серёжа слегка улыбается. — Когда он ничего не разрушает, то вполне способен творить!       Волков возвращает рисунки на место, коротко хмурится своим мыслям.       — Кстати, о птичках… — тянет он. — Позови его, Серёж.       Разумовский запинается на одно короткое мгновение, словно хочет возразить или спросить что-то, но сразу берёт себя в руки, прикрывает глаза, глубоко вздыхает.       Он открывает глаза нарочито медленно, желая ещё немного отсрочить момент возвращения в этот мир. Выделенное Олегом время истекло, и Птица понимает, ощущает каким-то шестым чувством, что тот уже здесь, что тот уже приехал, но всё равно не ожидает столкнуться с Волковым практически нос к носу.       Птица вздрагивает от неожиданности, ощутив на себе тяжёлый взгляд стоящего рядом Олега, сглатывает нервно.       Волков обманчиво расслаблен: руки в карманах, голова чуть склонена на бок, но взгляд недоверчивый, сомневающийся.       — Доброе утро! — тихо произносит Птица, чтобы хоть как-то разорвать повисшую гнетущую паузу, и тут же дёргает себя за язык: ну ты что, совсем уже? Какое ещё «доброе утро»? Стой и молчи, идиот, пока тебя не спросили, и так наговорил уже вчера на три смертных приговора!       Олег лишь усмехается нечитаемо, и ответным приветствием не награждает, переходя сразу к делу:       — Я приехал за Сергеем, мы уезжаем, — спокойно и размеренно объявляет Волков. Птица замирает и коротко кивает — информацию принял. — Так вот, я пытаюсь понять, нужно ли мне надевать на него наручники?       — В этом нет необходимости, — заверяет Птица, всячески демонстрируя готовность вести себя хорошо, — но, если ты хочешь, я принесу их.       — Ты знаешь где они? — Олег выглядит слегка удивлённым. — А где таблетки лежат?       — Знаю.       — Принеси.       Приказ короткий, рубленный, без малейшей попытки замаскировать под просьбу, чётко обозначающий их взаимоотношения и новую иерархию.       Птица до боли сжимает кулаки, стискивает зубы, покорно идёт к шкафчикам. Будет забавно, если Олег заставит его сейчас их принять. Пожалуй, подобное слишком жестоко даже в отношении такого, как он. Птица открывает дверцу, достаёт под удивлённым взглядом Лины все Серёжины баночки с пилюлями и несёт Волкову.       Недолго думая, Лина оставляет свои дела и идёт за ним.       — Теперь они будут у меня, — безапелляционно заявляет Олег, убирая таблетки в карман.       Птица выдыхает резко и немного облегчённо. Во всяком случае ещё не сейчас. Ещё есть немного времени.       Он набирается решительности и осторожно просит:       — Я могу собрать свои вещи? — и, переведя взгляд на Лину за спиной у Волкова: — Поможешь мне?       Олег сначала хмурится непонимающе, оглядывается через плечо, что-то обдумывает пару мгновений, но, в конце концов, утвердительно кивает: «Да».       Птица стоит посреди их с Серёжей комнаты, оглядывается по сторонам немного растеряно.       — Достать сумку? — тихо спрашивает Лина.       Птица понуро качает головой:       — Здесь нет ничего моего. Я просто хотел попрощаться.       Лина чувствует, как у неё предательски начинают дрожать губы.       — Значит — нет? — только и может выдохнуть она, надеясь, что Птица сам поймёт о чём она.       Он опускает глаза к полу и неуверенно пожимает плечами:       — Не знаю. Может быть у него получится так, чтобы только я…       — Я не хочу!       Лина уже откровенно всхлипывает, и Птица обнимает её мягко, бережно, позволяя спрятать лицо на своей груди.       — Ну тихо, тихо. Не надо, — успокаивает он. — Всё хорошо. Спасибо тебе за всё, — Птица благодарно целует её в макушку и тихо шепчет: — Прощай.       Лина чувствует, как сильные руки осторожно отстраняют её от себя. Разумовский озадаченно стирает со своей скулы откуда-то появившуюся влагу и обеспокоенно всматривается в зелёные глаза напротив.       — Всё в порядке, Гаечка?       — Всё хорошо, Серёж, — старается улыбнуться она.       Этажом ниже Волков снова внимательно перебирает лежащие на столе рисунки, берёт их в руки, задумчиво прохаживается по дому перелистывая. Не полноценные работы, так, наброски, скетчи, несколько линий, штрихов, для созданий образа, настроения. Сосновая ветка с округлой встопорщенной шишкой; уютный деревянный дом, в окружении стройных деревьев; Серёжа (рисунок чёрно-белый, но и без цвета глаз сразу видно, что улыбка у портрета именно Серёжина, не Птицы); Полина с мягким заботливым взглядом; неожиданно, но, несколькими волевыми штрихами, и сам Олег…       Волков ерошит короткие чёрные волосы, откладывает зарисовки на столешницу, упирается руками в края мойки. Постояв так несколько секунд, почти обречённо качает головой, решительно включает воду и лезет в карман.       Разноцветные пилюли высыпаются на широкую ладонь ярко и весело, словно разномастные бусины из набора для рукоделия. Олег рассматривает их слегка отрешённо и на его лице явно читается мысль, что он наверняка ещё не раз пожалеет об этом.       Коротко усмехнувшись, он подсовывает ладонь с таблетками под струю воды.