Другая история

      Девчонок Петька не любил. Да и за что их любить? За доброту? Ага, видали мы их доброту — злые, завистливые ябеды! За нежность? Ха-ха! Вон, Танька Клюшкина, так может отдубасить — не хуже старшеклассника! Тоже мне, нежность. За красоту? Сомнительно. Хотя вот Ксюха Косицына, она ничего. Или Светка Лифченко — такие у неё глаза красивые, и на грудь посмотреть приятно. Зато вредные обе — ужас!       Короче, у девчонок одни недостатки. По нормальному дружить они не хотят, вечно им все не то, и все не так. Мнят из себя центр вселенной! На шутки обижаются. Шушукаются за спиной, сплетничают.       А уж если влюбишься — так вообще: или рассмеется и растреплет на весь класс, или окатит таким презрением, что хоть помирай. Хуже нет в девчонку влюбиться! Себе дороже.       Уж если так надо в кого-нибудь втюриться, так лучше... вон, хоть в Степку! А что? Мальчишка он симпатичный — глаза черные, волосы курчавые, зубы ровные, не толстый. Плавает хорошо, глубоко ныряет, бегает быстро. Учится нормально — больше одной «двойки» в четверти не бывает. И друг отличный — с ним всегда весело, интересно. Вечно он что-нибудь такое придумает, а потом... А потом обоим за это достается, зараза! Нет, это плохой пример. Главное, что он верный! Вот в Степку Петька влюбился бы с чистой совестью. Не даром девчонки сами в него влюбляются — у них губа не дура.       А в Петьку ни разу никто не влюблялся. Правда, Степка говорит, что это доподлинно не известно, потому как девчонки, когда в тебя влюбляются, молчат. И вообще, ведут себя так, словно ты им теперь особенно неприятен. Такая вот у них подлая натура. Нет бы как-то проявить свои чувства, ну там, портфелем по голове ударить или по-другому как-то намекнуть. Нет. Ни за что они не признаются. А узнаешь ты, что девчонка в тебя влюбилась, от какой-нибудь её подруги — да и та скажет об этом, когда уже вся любовь прошла, а ты теперь еще и виноват оказался, что она тебя разлюбила. Степка с этим народом девчачьим намаялся — хлебнул горюшка, порассказал. Правда, хоть он и недоволен, а все-таки в него влюблялись, а в Петьку — нет. Любопытно было бы хоть раз почувствовать, каково это — когда в тебя влюбились.       Впрочем, надежд, что кто-то в него влюбится, Петька не питал. Конечно, ведь он некрасивый. Во-первых, у него веснушки, а это уже приговор. Ну кто влюбится в парня с веснушками? Никто. Во-вторых, волосы эти желтые, как их коротко не стриги, а они все равно во все стороны торчат. В третьих... просто некрасивый и всё. Про себя-то всегда знаешь, красивый ты или нет. Правда, батя не согласен, батя говорит, что Петька — красавец, но он так говорил и когда у Петки была ветрянка, и когда была свинка, и в тот раз, когда пчелы искусали — так что батя ничего не понимает.       Ну и черт с ними, с девчонками! Для себя Петька решил, что никогда больше влюбляться не будет. Прожил четырнадцать лет без девчонок и еще сколько хочешь проживет! Не в них счастье!       

***

      У Серебровых опять были гости, приехала какая-то дальняя родня — человек двадцать. Разместились они все, как обычно, во дворе. Народу было, словно на демонстрации: все шумят, перекрикиваются, кто-то поет. Петька, пока ждал друга, подпер спиной стенку, стоял, разглядывал исподволь толпу: все люди были чернявые, смуглые, с живыми, подвижными лицами. Взрослые о чем-то говорили — Петька понимал через слово, маленькие дети играли тут же в пыли.       И родня у Серебровых, да и сами они, были странные — даже по Петькиным представлениям.       Из дома, протиснувшись сквозь толпу взрослых, выскочил, наконец, Степка. За ним следом увязался какой-то пацан — видно из родственников — чернявый, с отросшими кучерявыми волосами. Степка буркнул: «Это Марька», и на этом представления закончились. «Марьян, наверное» — подумал Петька, был уже один Марьян — в прошлом году. Протянутую ладонь Марька пожал со смешком. Такие же, как у Степки, черные глаза, по-кошачьи раскосые, глядели хитро.       — А вы что, братья? — спросил Петька.       Степка зыркнул в ответ как-то странно, словно Петька глупость сморозил.       — Родня четвероюродная. — Проворчал он, а Марька вдруг захихикал.       Болтать было некогда. Степка в дом ходил папиросы украсть, и теперь с добычей надо было валить подальше, а не светиться при всем народе. Шли широким шагом к заброшке. Петька оглядывал нового товарища: какой-то этот Марька был странный: у Степки тоже волосы были длинные, но у этого прям копна! И тощий — локти острые. Одет он был обычно — штаны, футболка, но как-то слишком аккуратно, что ли, не по-пацански. С другой стороны, что к парню придираться, может он вообще иностранец.       — А ты по-русски говоришь? — спросил Петька на всякий случай.       — Ну хуже тебя! — фыркнул Марька. Голос у него оказался высокий и звонкий. — Чё пялишься-то?       — Да я так. — Смутился Петька.       В заросшем бурьяном саду все устроились под дубом. Степка достал курево — две беломорины и одну папиросу «Казбек» — такие еще не пробовали, решили пустить по кругу. «Казбек» оказался крепким, горло драл здорово. Пацаны закашлялись, а Марька сильнее всех, даже слезы на глазах выступили.       — Чего, пробрало тебя? — засмеялся Петька.       — А тебя будто нет! — тот утирал слезы.       — Фигня! Вот мы со Степкой под этим дубом бутылку коньяка выпили — и ничего, хоть бы хны!       — Ага, а потом по жопам оба получили! — заржал Марька, — мне дядя Яша рассказывал!       — Подумаешь! Ну, получили. — Пожал плечами Петька.       После «Казбека» раскурили беломорину, все сели на траву — закружились головы.       — Чего ты у бати «Приму» не стащил? — спросил Степка.       — Да он, вроде, опять бросил. Спрятал куда-то. — Петька покурил и последнюю затяжку передал Марьке.       — Как же, «бросил»! До следующего ремня! — Степка захохотал и принялся рассказывать тощему новичку, как Петькин батя после порки сына с расстройства курить начинает, а потом завязывает до следующего раза. Степка заливался соловьем, Марька смеялся, Петька тоже — дело житейское.       Покурив, пошли прогуляться. Петька хотел на речку, но пацаны отнекивались. Петька настаивал — чего еще делать-то? Те нехотя согласились. Время было вечернее, но ночи теплые. Вода на мелководье разогревалась как парное молоко, днем по жаре купаться и не хотелось, а вечером — самое оно.       У речки Петька свернул на старое место, где песочек, дно без камней и берег камышом не зарос. Степка с Марькой переглянулись, и Марька побрел вдоль берега дальше. Петька друзей ждать не стал, поскидывал, все что было, — они со Степкой всегда голышом купались, кого стесняться, все свои, — залез с разбегу в воду:       — Чего ждете? Водичка отличная!       Степка на берегу помялся немного, поглядел в ту сторону, куда брат четвероюродный пошел, разделся, побежал купаться. Вода и правда была хороша. Пацаны пару раз занырнули, сплавали до быстрины, где совсем холодно, подурачились маленько, друг за дружкой гоняясь, и разлеглись на мелководье, так что только головы из воды торчали — вылезать на берег не хотелось.       Из-за зарослей ивняка показался Марька, он поглядел на купающихся друзей и сел на крупный валун, возле которого пацаны одежду оставили.       — Чего ты сидишь? Давай к нам! — позвал Петька.       Марька сидел на камне, смотрел на мальчишек прищурившись. Степка хмыкнул:       — Вот лярва, теперь не выпустит!       — Как это? — не понял Петька.       — Слышь? Прогуляйся по берегу-то. Вылезти хочу! — крикнул Степка пацану на берегу.       — Вылезай! — отозвался тот, хитро улыбаясь.       Степка выругался.       — Так я и знал, что этим кончится. — Зашипел он на друга. — Твоя была идея, купаться идти! Как вылезать теперь?       — А чего? — удивился Петька, — стесняешься, что ли?       — Стесняюсь, представь себе!       — Кого? Пацана, что ли? — прыснул Петька.       — Какого пацана, балда? Она моя сестра!