Другая история

      Дрянь эта на камне даже не шелохнулась. Степка её сперва уговаривал, потом стал по-разному называть, и по-русски, и на своем, непонятном языке, да все без толку. Та в ответ только шире лыбилась.       Хоть вода на мелководье и была теплая, а хотелось уже вылезти — становилось прохладно. Степка сдался первым. Плюнул, прошипел опять «Лярва» и поплелся из воды к берегу, прикрывая руками пах. На полпути распахнул ладони:       — На! Любуйся!       Марька засмеялась. Степка отвернулся, натянул трусы. Рубахой хлестнул девчонку по спине, та взвилась, как разъярённая кошка, зашипела — даже Степка отступил, крикнул только пару ласковых.       Сейчас было совершенно ясно, что она — девчонка. Как Петька обознаться мог? И волосы эти кудрявые, и руки тонкие. Вон, даже грудь какая-никакая под футболкой виднеется. И не тощая она вовсе, просто стройная.       — Стёп! — позвал Петька из воды, — ты это... кинь штаны-то!       — Ага, сейчас! Твоя была идея, вот теперь и сиди!       — Да ладно тебе! Я же не знал, что он... что она... Я думал она — пацан! — оправдывался Петька.       — Индюк тоже думал! — огрызнулся Степка. — Пойду хворост пособираю для костра.       Степка, надев рубаху, и правда пошел по берегу за ветками. Марька уселась на камне поудобней, уставилась с хитрой улыбочкой на Петьку:       — У тебя губы синеют!       — Тебе-то что! — злобно ответил Петька.       — Простудишься, заболеешь. Вылезай!       — Да иди ты! Заботливая... — Петька вылез из воды по пояс, принялся ходить по пологому дну туда-сюда, руками себя за плечи обнимая.       — Замерзнешь — папка ремнем выдерет! — смеялась Марька.       Петька сердито фыркнул. Оглядел берег в оба конца — Степки и след простыл. За хворостом он пошел, как же! Тоже мне, друг называется.       — Отвернись, дура! — крикнул Петька без особой надежды. Марька сидела на валуне, обхватив себя за обтянутые штанами коленки, как Аленушка на камушке с той картинки в учебнике, глядела на Петьку хитрыми глазами и улыбалась:       — Трусишь?       Мурашки побежали у Петьки по спине, он отмахнулся сердито, как от слепня, нахмурился, прикрыл низ живота и пошел на берег. В какой-то момент ужасно захотелось назад повернуть — девчонка пялилась в открытую.       — Никакого у тебя стыда! — проворчал Петька, выходя из воды, — а еще девочка!       — А чего мне стыдиться? Это не я без штанов хожу! — Марька заржала как пацан.       Петька отряхнулся, как сумел, солнце садилось, и вода на теле сама не сохла, повернулся к девчонке задницей, стал одеваться.       — Давно не драли... — протянула та.       Петька оторвал вершинку у рогоза, кинул за спину. Не попал, Марька опять засмеялась:       — Ладно тебе! Девчонки испугался.       — Ничего я не испугался! — Петька обернулся, застегивая рубашку, и столкнулся нос к носу с Марькой. Та стояла рядом, смотрела ему в глаза и ухмылялась, Петька хотел сказать что-то ехидное, но вдруг растерялся. Под насмешливым взором он оробел, как будто был в чем-то виноват. Он даже сам на себя сердиться начал: вот еще, перед девчонкой какой-то смутился! А она все рассматривала его, теперь одетого, словно он экспонат в музее, Петька хотел на этот её изучающий взгляд ответить, но все глаза не мог поднять.       — Любуешься? — спросил внезапно явившийся с кучей сухих веток Степка.       Девчонка в ответ хмыкнула, подошла с складывающему костер Степке и отвесила ему крепкий пинок по зад. Тот вскочил, потирая пятую точку, побежал было за сестрой, но она уже со смехом удрала далеко.       — Вот дура! — Степка махнул рукой и стал разжигать костер.       Закатное солнце разлилось по земле, как молоко из опрокинутой кружки, раскрасило все оранжевыми бликами. Степка развел костер, искры от сухих веток взвивались в чернеющее на востоке небо стайками светлячков, красными на синем. Солнце, падающее за березовую рощу на другом берегу реки, пробивалось сквозь белые стволы золотыми лучами, и меркло, а костер наоборот разгорался всё ярче.       Марька подсела к огню, кинула в костер ветку полыни и комары обиженно разлетелись.       — Доставай папиросу, не жадничай. — Буркнула она брату.       Тот поколебался:       — Хорошо бы тебя, дуру, в реку скинуть... — Он глянул заговорщицки на Петьку. — Может того... за руки — за ноги, а?       — Только попробуй! — Марька по-пацански сплюнула сквозь зубы в костер.       Петька рассмеялся. Смотреть на этих двоих было занятно: они и похожи были, — оба чернявые, смуглые, — и не похожи. У Степки нос был прямой и широкий, как у коня, а лицо узкое, у девчонки нос был тонкий, чуть курносый, подбородок совсем маленький. Марька смотрела на огонь, и сейчас, когда Петька её, наконец, разглядел, казалась даже красивой.       — Чего пялишься? — девчонка глянула на Петьку блестящими черными глазами и тот сразу потупился.       Одежда, надетая на мокрое тело, подсыхала. Степка закурил папиросу, протянул по кругу Марьке:       — Не вафли́.       — Пошел ты! — Марька затянулась пару раз и отдала беломорину Петьке.       — А вы... ты, — Петька замялся, откашлялся, — ты ведь сюда раньше не приезжала?       — Не приезжала. Мы под Бельцами живем. — Отвечая, Марька смотрела не на Петьку, а на огонь. Пламя отражалось в её глазах, и Петька окончательно убедился, что она красивая.       — А когда... сюда надолго? — слова у Петьки выходили как-то не очень.       — На один день. — Марька раздраженно закатила глаза. — Мы приехали в Ленинград. Остановились у дяди Яши, потому что там негде. Завтра поедем домой.       Теплый вечер плыл по земле, приглушая звуки: ветер стих, и рогоз у берега перестал шуметь, утки спрятались на ночлег, притихли, скрылись жужжащие насекомые. Только в костре потрескивали ветки.       Разговор не клеился. Степка, обычно болтливый, в присутствии Марьки помалкивал. Петька смущался. Марька, казалось, вообще была неразговорчивая. Все молчали.       Хоть девчонка на Петьку и не смотрела, но он все еще чувствовал на себе её оценивающий взгляд. Словно она глянула и сразу всё про него поняла. Петьке это казалось ужасно несправедливым, он все хотел объяснить, что это не честно — нельзя так о людях судить, по первому взгляду, но сказать про такое было слишком сложно, он сейчас и слов бы не подобрал и угрюмо молчал.       Ветки в костре помаленьку догорали, осыпались вниз рубиновыми угольками. В последних закатных лучах роилась мошка́. В реке заплескалась рыба, а в зарослях камыша прочистила горло первая лягушка. Скоро совсем стемнеет. Степка зевнул и потянулся:       — Пошли, что ли?       — Надо потушить. — Петька кивнул на тлеющие угли.       — Ты это... — Степка обернулся к Марьке, — отвернись! Или опять будешь пялиться?       — Да было б на что! — девчонка фыркнула и пошла берегом в сторону дороги.       Пацаны затушили костер. Петька сполоснул в воде ноги от налипшего песка, пригладил высохшие волосы.       Ночь обещалась теплая, сухая трава под ногами шуршала, а дорожная пыль мягко бурлила, просачиваясь между пальцами. В заросшем око́лке между полями удивленно ухнул филин. Домой шли молча. Степка все зевал и тряс головой — ему в ухо вода попала. Петька поглядывал на Марьку. Не то, чтобы она ему прямо уж понравилась, просто...       У Серебровского дома попрощались: Степка руку Петьке пожал, а Марька просто бросила: «Пока». Петька поплелся домой. На душе было как-то странно: до чего нелепый вечер. Почему-то всё вспоминалось, как Марька ловко цыкает слюной в костер — Петька так не умел.       Батя стоял у ворот.       — Где ты болтаешься, Петь? Двенадцатый час!       Петька пожал плечами:       — У меня часов нет.       — Раньше и без часов так не опаздывал! Предупредить-то можно было? — отец запер ворота.       — Ты без ремня? — Петька мотанул головой, откидывая челку.       — Ой, да иди ты! — Батя скривился. — Ужин остыл. Я греть не стану, газа в баллоне мало осталось. Бутерброды будешь?       — Я не голодный. Я спать.       

***

      Не спалось Петьке долго. Он всё ворочался с боку на бок. То мешали комары, и он закутывался в одеяло с головой, то становилось жарко, и он раскутывался — комары тут же налетали. Он заснул бы и с комарами, но в голове все крутились события вечера: как они купались, а Марька сидела на камне, как она курила, как она над ним смеялась. Как они жгли костер и огонь плясал в её глазах, как она...       — Тфу! Вот дура! — Петька завернулся в одеяло, лег носом в угол, зажмурился. Батя за стенкой храпел. Перед глазами поплыли красные искры от костра, они летели вверх, в синее небо. Сон одолевал.       Камушек звякнул по стеклу и Петька тут же проснулся.       — Эй! Желтый! — шептали с улицы. — Конопатый! Пст!       Петька вскочил, высунулся в открытое окно. Марька стояла под карнизом:       — Полотенце возьми!       — Зачем? — заморгал Петька.       — Купаться хочу. Пошли!