Другая история

      Петька пометался по комнате, одеваясь, потом, пока искал полотенце пошире, всё прислушивался — храпит батя или нет. Батя храпел. Собравшись, наконец, спрыгнул из окна на клумбу с чахлыми цветочками. Марька недовольно поцокала языком — долго возился.       — Другим путем можно на реку пройти? Чтоб не мимо дяди Яшиного дома? — зашептала она.       Петька молча повел её в обход, по старой дороге. Белые ночи уже кончились, но в июле было еще не очень темно. Небо чернело только над головой, а у самого горизонта становилось ярко синим, словно там, за краем земли, был день, и свет просачивался оттуда, как сквозь щель в приоткрытой крышке. На фоне этой голубой полоски черные силуэты деревьев, домов, лес вдали смотрелись странно плоскими, будто нарисованными. Петька знал, куда идти, шел быстро, а Марька поминутно оступалась, запинаясь на дороге о засохшую в камни грязь:       — Да не беги ты, как ошалелый! Куда торопишься?       Марька взяла Петьку за локоть, а он шел и думал — сон это или явь?       — Чего молчишь-то? Язык проглотил? — девчонка хихикала.       — А чего говорить?       — Ну, кавалер... — Марька опять рассмеялась.       — Чего это ты среди ночи вдруг купаться захотела? — спросил Петька.       — Ну, а когда? Вечером вы со Степаном задницами светили, а мне не хотелось. А сейчас темно — самое время.       Петька по ночам не гулял. Во-первых, батя не отпускал, во-вторых, как-то нечего было делать в темноте. Сейчас, в сумерках, все казалось непривычным и немного зловещим. Страшно, конечно, не было, разве что самую малость. Впрочем, он не за что в этом не признался бы. Марька держалась за его локоть — ничего особенного, но от этого все равно было на сердце как-то приятно, он сам себе казался и сильнее, и смелее.       — Не упади, тут поворот. — Петька взял Марьку за руку, и та руку не отдернула. Так и пошли вместе до самой реки.       В воде бултыхалась рыба, на том берегу роща скрывала светлую каёмку неба, и река совсем утопала в темноте. Ребята подошли к самой кромке, Марька попробовала воду ногой — теплая.       — Ты хорошо плаваешь? — спросил Петька.       — Нормально. Отвернись.       Петька и так бы ничего не увидел, но сразу повернулся спиной. Марька быстро разделась, потом раздался плеск воды. Купалась она тихо, Петька слышал только, как она фыркает. Оборачиваться он стеснялся, так и стоял спиной к реке, вглядывался в темноту, словно там, в спящих полях, могло появиться что-то интересное.       Накупалась Марька быстро.       — Эй! — позвала она совсем рядом, — полотенце дай!       У Петьки по спине побежали мурашки. Он сунул куда-то за спину руку с полотенцем и слушал, как Марька одевалась, шурша одеждой, тихонько хихикала.       — Ты все, что ли? — не выдержал он.       — Всё. Сам-то искупаешься?       Петька обернулся и затряс головой.       Марька вытерла мокрую голову полотенцем, вернула влажное полотенце Петьке и стала взбивать свои густые кудри руками — мелкие брызги полетели на Петьку. Тот стоял, мял полотенце в руках, смотрел на Марькин силуэт, подсвеченный голубым заревом и не знал, что говорить и что делать.       — Ты целоваться умеешь? — Марька сама знала, что говорить и что делать.       — Нет. — Смутился Петька.       — Плохо. Я тоже.       Девочка села на траву.       — Ты только вот что. — Заговорила Марька серьезно. — Не подумай глупой своей головой обо мне чего плохого. Что я какая-нибудь там...       Она тряхнула кудрявой копной, и брызги с мокрых волос полетели во все стороны, как фейерверк.       — Я нормальная. Обычная. — Марька замялась. — Просто мы завтра уезжаем. И, короче...       Она помолчала, пожала плечами и похлопала ладонью по земле рядом с собой.       Петька неуверенно присел. Марька покусала губы и сказала с вызовом:       — Если тебе противно, так пошли домой!       — Нет, что ты! Просто, я никогда раньше не целовался. По-настоящему.       — Да ладно, не трусь! — Марька усмехнулась, — вряд ли это так уж сложно!       Целоваться Петьке понравилось. Сначала было глупо и немного щекотно, мешали носы. Потом у Петьки устала спина — тянуться было неудобно. Они с Марькой то и дело стукались лбами, смеялись. Петька в темноте пару раз поцеловал её в нос.       — Ну, пока так себе. — Оценила Марька и придвинулась ближе.       Петька попытался неловко её обнять, она хотела обнять его в ответ, оба запутались в руках и опять засмеялись. Целоваться стало получаться лучше, когда Марька начинала сама, а Петька перестал «‎чмокать».       Просидели так до зари. В июле светало рано, в четвертом часу. Небо посветлело так быстро, будто и не было никакой ночи, залилось нежным бирюзовым цветом. По земле пополз жиденький туман, Марька зябко поежилась, и Петька тут же накинул ей на плечи свою рубашку.       — Оставь себе, замерзнешь. — Отнекивалась Марька.       — Пустяки. Я не мерзну.       — Домой пора! Не дай бог хватятся. — Девочка встала, отряхнула штаны.       — Тебя будут ругать? — спросил Петька.       — А то! Пошли уже!       Обратно в деревню шли молча. Петька смотрел на Марьку и удивлялся, какая она красивая. Ему хотелось взять её за руку, но было светло, а у девочки снова появился тот диковатый вид, который еще вчера его пугал, — пошлет еще, куда подальше.       Петька провел Марьку задворками к дому Серебровых — тишина здесь казалась неправдоподобной, удивительно было, что этот шумный дом вообще способен спать по ночам.       — Дальше сама. — Сказала Марька и вернула Петьке рубашку.       — А если заметят?       — Ерунда. Скажу, что в туалет ходила. Делов-то. Всё, пока! — она быстро зашагала по разросшейся траве в сторону двора. Потом вдруг резко повернула назад. — Вот что. Разболтаешь кому — убью! Понял?       В ответ Петька улыбнулся и кивнул. Он глядел в след уходящей Марьке, дождался, пока она скрылась в доме. Постоял, прислушиваясь, не раздастся ли шум скандала, но все было тихо.       

***

      Домой он шел словно другим человеком. Внутри все звенело каким-то новым чувством, наполняло гордостью за самого себя, будто он за один вечер стал старше сразу на пару лет. «Перейти Рубикон» — вспомнилось Петьке выражение. Так вот это как!       Счастливая улыбка как приклеилась к его лицу, так и держалась до самого дома.       Обычно батя спал крепко — пушкой не разбудишь. Но сегодня что-то пошло не так: в окнах горел свет. Петька хотел было пробраться домой незаметно, но в этом явно не было толку — отец не спал. Свет горел и в кухне, и в Петькиной комнате.       Петька, немного робея, вошел в дом. Отец тут же выбежал, услышав его шаги.       — Что за дела, парень, это уже ни в какие... Где ты был? — вид у отца был испуганный.       — Гулял. — Честно ответил Петька.       — С кем? Где?       — Один. Там. — Петька неопределенно кивнул головой.       Отец удивился:       — Что за глупости, Петь? Среди ночи?       — Чего ты пристал? Гулял и гулял. Какое тебе дело? Я, кажется, уже взрослый! — Петька вдруг разозлился. Очень этот домашний скандал был не вовремя, такое настроение перебил!       — Что значит, какое дело? Да я тебя по всей деревне искал, носился! Чуть с ума не сошел!       — А я сам пришел! Доволен? Что дальше?       Батю Петькин тон сперва смутил. Потом изумление перешло в раздражение, он, казалось, попытался взять себя в руки, потер ладонью лоб, словно собираясь с мыслями:       — Ну, знаешь... Ты уж совсем!       Отец расстегнул пряжку, вынул ремень из шлевок и решительно шагнул к Петьке.