Другая история

      Петька отступил на шаг назад, и тут же за трусость на себя рассердился: взглянул зло на отца, решительно прошел в комнату, спустил штаны и растянулся на диване:       — Давай, бей! Палач!       Батя подошел, взглянул на упрямую Петькину задницу.       — Ну-ка встань! Что это за спектакль? — Отец рычал грозно, сжимая в руке ремень. — Объясни по-человечески, что за выходки такие? Или ей-богу, выдеру так, что не обрадуешься!       Пружины заскрипели, мальчишка отвернулся к стенке и сердито засопел.       — Петька! — крикнул батя. — Да что ты, дурак, сам нарываешься?       Тот в ответ только вжался в диван.       — Ну, пеняй на себя! — отец с размаху опустил ремень на белую задницу, и Петька замычал. — Будешь играть со мной в партизана?       Удары впечатывались в тело, тут же отзываясь резкой болью, Петька стонал. Батя хлестал крепко — широкий ремень попадал по одному и тому же месту, полоса поперек ягодиц темнела, наливаясь свекольным цветом, Петька дергался, но молчал. Отец отметил мысленно десятый удар.       — Что вы там затеяли со Степкой? Какую глупость опять? — отец влупил с замахом, и мальчишка мелко затрясся. — Петь, я всё равно узнаю!       Ремень страшно хлопал, Петька дергался, стонал громче, не в силах терпеть. Отец заметил, как пунцовая полоса на теле начала надуваться, и руки у него задрожали:       — Дурак!       Он прервался, чувствуя, что сердце из груди сейчас выпрыгнет. От дикости происходящего начинало мутить: ночь на дворе, он лупит сына не понятно за что, а тот вдруг уперся и хранит какой-то свой идиотский детский секрет.       Петька, почувствовав передышку, судорожно дышал ртом в обивку дивана, следы от ремня на его попе смотрелись угрожающе. Отец замахнулся и швырнул ремень на пол, тот подскочил, как живой, а пряжка выбила в половой доске щербину.       — Вот дурак! — крикнул отец еще раз и выскочил на улицу.       В воздухе стояла духота. Посветлевшее было небо затягивало тучами, словно наливался огромный черный синяк. Темнело стремительно, как будто ночь уступила место утру, а потом вдруг передумала и вернулась.       Отец сел на лавку и закрыл лицо ладонями. Сердце колотилось, руки тряслись. Злость ушла, оставив в душе пустоту, и та наполнялась жалостью и стыдом.       Вспомнилось некстати, как Петька маленький, увидев ремень, которым ему и доставалось-то от силы пару раз в год, сразу бежал обниматься и плакать. В девяти случаях из десяти это срабатывало, и отец заменял порку стоянием в углу или еще чем-нибудь. С возрастом пошли провинности все серьезней, от ремня отказаться было все тяжелей, но отец старался, каждый раз напоминал себе, что сын — сирота, растет без матери, что он, отец, ему за двоих должен быть, что надо помягче, поласковей. А потом Петька словно сорвался с цепи! Или это он сам с цепи сорвался? Больше всего он боялся стать жестоким, перегнуть палку, и что теперь: в который уже раз за это лето он хватается за ремень? А повод? Разве можно было сегодня? Выходило, что он сейчас не наказывал сына, а пытал!       Где-то за горизонтом ослепительно сверкнула молния, и тут же грохнуло с такой силой, что вздрогнула земля. Свет в доме погас, и стало ужасно темно. По крыше громко забарабанил дождь.       

***

      Петька отдышался, наконец. Зад наливался тупой болью — сильно, но терпимо. Первый раз он не заплакал под батиным ремнем, опять перешел Рубикон — второй раз за эту ночь. Победа была маленькая — вмажь отец еще пару ударов, и Петька разорался бы, слезы уже стояли в горле. На улице сверкнуло и загремел гром, свет вырубили, комната погрузилась во тьму. Ну и хорошо, отца он видеть точно не хотел.       Трусы натянуть Петька даже не пытался. Встал осторожно с дивана, подтянул штаны спереди, чтобы не упали, и поплелся постанывая к себе. Спать после всего не хотелось, но что же — не гулять же идти. Он разделся и улегся в постель. Боль начинала пульсировать, прогнать её будет не просто. Петька потрогал зад — горячие полосы на ощупь казались выпуклыми — здорово отец постарался.       Было тревожно за Марьку. Как там она — вдруг сцапали её родители, вдруг ей влетит? Вряд ли. Он долго стоял тогда, прислушивался. Серебровы народ шумный, их разборки он бы не пропустил.       На улице зашумел дождь, от окна потянуло свежестью. Гроза набирала силу: сверкало и грохотало страшно. Петька боялся грозы. В детстве ночью, если начинало греметь, он всегда бежал к отцу. Тот тоже не спал, всегда готов был его успокоить, приласкать. Петька и теперь, в четырнадцать, еще немного боялся, он бывало будил отца, и они сидели вместе, пока не прекращало грохотать. Придется теперь справляться самому. Может удастся перейти и этот Рубикон?       Вспышки молний освещали комнату резким, как электросварка светом, от ударов грома Петька вздрагивал. «Многовато на сегодня Рубиконов» — подумал он.       Горький комок в груди начал давить, он потихоньку рос, питаясь болью и обидой, и, наконец, почуяв страх, созрел — продавил-таки слезы. Петька всхлипнул в подушку. Жалость к себе он гнал, но обида и боль не отпускали, слезы полились рекой, он заплакал.       — Петь, — отец позвал где-то в дверях комнаты, — ты здесь?       Петька помолчал, подкопил яда.       — Здесь. — Голос прозвучал не зло, а сквозь слезы, обиженно и напугано.       — Я тут. Я с тобой посижу. — Отец присел на край кровати.       — Не надо! — теперь получилось сердито.       — Надо. — Отец вздохнул. Хотел поправить на Петьке одеяло, гроза принесла в комнату прохладу, но Петька дернулся:       — Не трогай, больно!       — Прости! — отец сел подальше, осторожно нащупал через одеяло Петькину ногу. — Петь! Прости меня, пожалуйста!