Подарите мне счастье, мистер Нильсен...

       Моему пробуждению сегодня утром поспособствовал прекрасный запах сырников и женский смех, доносящийся с кухни. (никогда не просыпался от звонкого женского смеха, хотя первый год в Англии довольно часто менял девушек и почти каждое утро просыпался с новой, да и не всегда с одной...) Не смотря на произошедшее вчера, Агата смеялась вместе с Рэйчел, уплетая её кулинарное творение. И о чём они могут беседовать? Я думал, что Агата и Рэйчел — абсолютные противоположности друг друга, но нет, интересы у них всё же одинаковые. На мой вопрос, о чём они так бурно беседовали в больнице, Рэйчел сказала, что, когда они шли в палату, ей позвонила мама (из-за относительно недавно перенесённой болезни её память немного подводит. Она стала очень забывчивой и в тот день подумала, что у Рэйчел выходной, вот и решила позвонить), а на звонке стоит какая-то русская музыкальная группа ("Порнофильмы" если не ошибаюсь, как по мне, довольно странное название). В общем, как оказалось, они обе фанатеют от неё. Потом выяснили, что обеим нравятся книги "Я охочусь на тебя", "Рождённая луной" и что-то ещё, я не сильно вдавался в подробности, ибо вообще не понимаю, о чём всё это.        Агате чертовски идёт улыбка. Смеясь, она выглядит счастливой. Я так привык видеть её грустной, с серьёзным, даже безразличным лицом, что сейчас просто не узнаю человека, сидящего за столом. Ещё думаю, что ей стало комфортно с Рэйчел — она перестала прятать порезы. Её запястья открыты, она расслаблена и единственное, чем занят сейчас её мозг — беззаботная беседа с Рэйчел.        Я очень хотел поехать с Агатой на такси в школу, но она ушла раньше меня, сказав, что хочет побыть одна и доедет на автобусе.

***

– Мистер Нильсен, вы не заняты? – Агата тихо постучалась в дверь кабинета и после вошла.        Наконец-то у меня появился повод отвлечься от этих чёртовых документов! В последнее время мистер Гудман просто завалил меня ими, поэтому в свободное от уроков, проверки заданий и остальными обязанностями учителя физики, я заполняю кучу разных бумаг. – Нет, заходи. – скрывая свою радость, я закрыл толстую чёрную папку и поставил её на полку шкафа.        Агата прошла к дивану. Она села на край, оперевшись локтями о колени и держа большого плюшевого ёжика, взятого с дивана. В её позе читалось сильное напряжение и волнение; Агата непрестанно крутила в руках игрушку, перебирая лапки и меховые иголки. Я медленно подошёл к креслу, не отрывая от неё глаз. Она не смотрела на меня, вперив свой задумчивый и отрешённый взгляд в пол. Я просто не представляю, что от неё ожидать и что она решится рассказать; от этой неизвестности и её непредсказуемости появляется лёгкое чувство страха. Что если она сейчас передумает и уйдёт, так ничего и не рассказав? Значит её доверие и откровенность закончились ещё вчера на балконе. Мои опасения сбудутся и окажется, что это была просто минутная слабость, которую я так боялся.        Глубоко вздохнув и робко подняв взгляд на меня, она начала говорить тихо и прерывисто, словно каждое слово застревало в горле грузным комом, перекрывая путь кислороду, и его приходилось проталкивать. – В общем... После того, что произошло с Чарли я не могу нормально спать... Мне... Страшно... Иногда я просыпаюсь с сильной паникой из-за кошмаров... Вы знаете, что в одиннадцать лет у меня случилась подобная ситуация... – она немного сжала ёжика, первая слеза потекла по её бледно-розовой щеке. Я, словно заворожённый, слушал каждое её слово, не смея перебивать. Пока она говорит не стоит ничего спрашивать. – Я всегда боялась, что подобное повторится... – сделав глубокий прерывистый вдох, она продолжила, мельком взглянув на меня. Её руки затряслись и чтобы это скрыть, Агата сильнее сжала игрушку. – Из-за Марты поползли слухи о том, что изнасилования не было, говорят, что... – тяжёлый, прерывистый вдох. – Говорят, что он отказался мне платить и я всё подстроила... Все считают меня дешёвой шлюхой... Тот мент в больнице тоже так считает; я видела, как он пялился на меня... Ко мне начали приставать парни из одиннадцатого класса... Я боюсь, что кто-то из преподавателей будет так же поступать... Из-за этого мне страшно находиться рядом даже с мистером Гудманом... – она тихо шмыгнула носом и медленно подняла треморно трясущуюся руку, вытирая слёзы с щёк.        Моё сердце пропустило удар от последних фраз. Она настолько напугана, что уже не понимает, откуда ждать опасности. Почему она не говорит про Данте? Может, просто не хочет, чтобы я знал, кто к ней пристаёт?..        Я подошёл к своему столу, взял бутылку с водой и один пластиковый стаканчик из стопки, стоящей около бутылки. Налив воды в стакан, я подал его Агате. – Ты знаешь этих парней? – она приняла стакан и сделала первый глоток.        Её лицо покраснело, глаза блестели и казалось, что они даже потемнели, стали тёмно-зелёного цвета; будто солнце ушло, перестав освещать зелёный лес, цветущий в её глазах, оставив после себя лишь сумерки страха, кошмаров и ужасных воспоминаний. – Нет... Они из приезжих.       Пока она пила, я взял из близстоящего шкафа коробку с салфетками и поставил их на маленький журнальный столик перед Агатой. – Почему ты опасаешься даже мистера Гудмана? – я сел обратно в кресло. Мой голос звучал тихо, словно, если бы я повысил его хотя бы на пол тона, Агата бы сбежала... – Ты давно его знаешь, неужели он не заслужил доверия?        Поставив пустой стаканчик на стол, Агата откинулась на спинку дивана, всё так же держа ёжика на коленях. Взгляд изумрудных глаз сразу же поменялся, потеряв даже слабый огонёк жизни и каких-либо чувств, он стал пустым и безжизненным. Она смотрела на пластиковый стакан, на стенках и дне которого осталась пара капель воды.        После минутного молчания она сказала пустым голосом, не отрывая глаз от стола: – Всё это случилось со мной, потому что я доверяла... Жизнь меня нихуя не учит, поэтому всё и повторилось... – горькая усмешка коснулась её истерзанных губ. Она продолжала их ранить: сухие, потрескавшиеся, местами с проступающей кровью — они просили о помощи. Просили помочь Агате...       «Ты боишься доверять людям, ещё и винишь себя в произошедшем... Почему же тогда сейчас ты сидишь со мной в кабинете один на один? Неужели, ты видишь во мне того, кто не причинит тебе вреда?..» – от этой мысли, от понимания того, что я единственный, кому она доверяет и в ком не видит опасности, мне стало... Приятно?.. – А ты думала о том, что виновата вовсе не ты и не то, что ты доверилась им, а они сами? Они взрослые люди, которые не контролируют себя, тем самым портя жизнь окружающим. Ведь, ваза никогда не виновата в том, что её разбили, виноват именно тот человек, который задел её. – Агата опустила взгляд на руки, начав крутить одно из множества колец. – Нельзя винить себя во всём произошедшем. – Я... Я уже давно не понимаю, кто и в чём виноват... – она зарылась правой рукой в волосы, немного сжав их. Тремор в руках стал не таким сильным, но и не исчез совсем. Голос дрожал и казался отчаянным и беспомощным. Агата снова напомнила мне загнанного в угол котёнка, не знающего, что ему делать дальше, и желающего спрятаться от этого опасного мира. – Мне надоело постоянно бояться и резать себя... – молящий взгляд зелёных глаз наконец-то был направлен на меня. – Ещё немного и я просто... – она замолчала. Не хочет договаривать. Она сама боится того, что может с собой сделать. На слёзы Агата уже просто не обращала внимания, они срывались с её подбородка, падая на чёрную толстовку и джинсы. – Я хочу жить нормально... – шёпот... Появилось ощущение, что она говорит это не мне... Агата пытается достучаться до самой себя, словно только сейчас поняла, что ей нужно. – А что насчёт панических атак? Как часто они у тебя бывают? – Агата посмотрела на меня с вопросом в глазах. Через пару секунд она, видимо, вспомнила, что я был свидетелем одной панической атаки. – Панические атаки... – она словно пробовала слова на вкус. – Не очень часто... Раз в... Два дня точно.

***

8 ноября.

– Профессор Ковач, добрый вечер, не мешаю? – Привет, дорогой, не помешал. Ощущение, что целую вечность тебя не видел. – тёплая, любящая, отцовская улыбка. Господи, как же я обожаю этого человека.        Петр Ковач — профессор психологических наук, автор нескольких статей по психологии об исследованиях психологических травм и преподаватель основ психологии в университете, где я учился. Самый лучший и добрый преподаватель в университете. Конечно, он очень требовательный, так сказать, старой закалки, но материал подаёт отменно, невозможно уйти с его лекции, не запомнив хоть что-то. Профессор был любимчиком всех студентов. Он всегда с пониманием относился к студентам. Хах, одну ситуацию на его лекции я не забуду никогда.        Моя одногрупница забеременела на третьем курсе и родила летом, ну и в сентябре пошла доучиваться четвёртый курс. На одной из лекций профессора Ковача она уснула, лёжа на парте. Он, заметив это, встал в центр аудитории и продолжил вести лекцию гораздо тише, почти шепотом, периодически бросая взгляд на эту девушку. Когда она начала просыпаться, он погладил её по голове и сказал:"Спи, у тебя маленький ребёнок, я всё понимаю..." Думаю, тогда вся группа причислила его к лику святых. Да что там святых, наисвятейших преподавателей.        Сегодня, как вы поняли, я решил позвонить ему по видеозвонку. Честно говоря, скучаю по нему, за четыре года он стал мне как отец. – Профессор, я бы хотел заочно повысить квалификацию. Можете подсказать какие-нибудь хорошие институты или университеты? – хах, я его явно удивил. – Ох... Нужно подумать... Давай я тебе позже напишу несколько вариантов? А пока что расскажи, как дела? Как там Кристофер с Эдвардом? До сих пор с ними общаешься ? – он улыбнулся, готовый слушать меня. Профессор всегда был рад послушать истории студентов. – Да, я встречаюсь с ними часто. Эдвард — педагог-психолог в колледже, в основном там учатся дети, стоящие на учёте в полиции, так что работы у него там много. А Кристофер перенял бизнес отца. Ну а я устроился работать в школу при детском доме. Конечно, сложновато, но, думаю, привыкну. – А с родителями как отношения? – да, он знает о моих отношениях с родителями. Я сразу же погрустнел от этого вопроса и опустил взгляд. Профессор всегда интересовался нашими отношениями и хотел, чтобы я общался хотя бы с матерью. – Всё как обычно, за пять месяцев ничего не изменилось, профессор... Он всеми способами пытается затащить меня в Швецию, а с мамой я до сих пор не разговаривал... – Почему не поговоришь с ней? – Давайте сменим тему, об этом я точно не хочу говорить... Лучше расскажите о себе. Как дела у Мишели?        Мишель — дочь профессора, я встречался с ней на первом курсе. Мы учились в одном университете, но на разных факультетах. Однажды, её отец застал нас в его спальне, на кровати, не совсем одетыми, очень увлечёнными процессом и немного громкую Мишель, в общем, первое впечатление на профессора я произвёл не очень хорошее. Зато потом он узнал меня получше и, можно сказать, заменил мне отца на некоторое время. На третьем курсе она вышла замуж за танцора, чему профессор был несказанно рад. С Мишель мы поддерживали дружеские отношения до окончания учёбы, сейчас наше общение сошло на нет.        Губы профессора растянулись в счастливой улыбке, глаза засветились искренней радостью и гордостью. – В январе Мишель подарит мне двух внучек. – Вау, примите мои поздравления. Уже выбрали имена? – Да, Анастасия и Саманта. – Очень красивые имена. – Кстати, а с чего вдруг такое желание стать психологом? Я же предлагал тебе раньше этим заняться, а ты ни в какую. Что случилось такого, что ты так быстро поменял решение? – Просто там, в детском доме, есть девочка со сложной жизнью... Не знаю, возможно вы слышали, в новостях это никто не публиковал, но слухи ходят. В одном из детских домов города изнасиловали девочку, так вот это она и я, к сожалению, стал случайным свидетелем всего этого... Потом мне рассказали её историю, ну а недавно она пошла на контакт и решилась поделиться всем... Мне хочется с ней работать и помочь... – Да, что-то слышал про этот случай... – он хотел сказать что-то ещё, но я его перебил, услышав грохот и визг Рэйчел, досящиеся с кухни. – Извините, профессор, я перезвоню вам позже или напишу. Доброго вечера. – закрыв ноутбук, я быстро побежал на кухню.        Недалеко от раковины стоит Рэйчел, плача и держась за запястье красной обожжённой кисти. Между ней и раковиной на полу валяется небольшая кастрюля в луже воды, от которой исходит пар, и осколки, видимо, тарелки. Я подбежал к ней и просто отмёл осколки ногой в сторону, потом уберу (благо мы носим тапки дома, иначе я бы из своих и ног Рэйчел ещё и осколки вытаскивал). Схватив Рэйчел за предплечье я подвёл её к раковине. – Нигде больше не обожглась? – она отрицательно покачала головой. – Ну тихо, дорогая... – я поцеловал её светлую макушку и поднёс покалеченную руку под струю холодной воды. Рэйчел резко дёрнулась, желая убрать руку, но я не позволил ей этого сделать, вернув израненную кисть обратно. Она плакала, вытирая слёзы здоровой рукой, а я гладил её по спине, успокаивая. – Чш-ш-ш... Я понимаю, что больно, но нужно потерпеть, сейчас станет легче. Подержи в воде, сейчас мазь принесу.        Господи, как же она меня напугала... Я чуть седым не стал.        Я пошёл в ванную за стерильным бинтом, лежащим в аптечке одного из ящиков. Вернувшись на кухню, взял из холодильника охлаждающую мазь и подошёл к Рэйчел. Кастрюля, до сих пор валявшаяся на полу, быстро оказалась в раковине. – Ну что, горе ты моё луковое, получше? Давай посмотрю. – она робко протянула мне свою трясущуюся, красную от кипятка руку.        Вся тыльная сторона кисти обожжена, ладонь кипяток не тронул. Оторвав от рулона бумажное полотенце, я очень аккуратно обмакивал кисть, чтобы убрать лишнюю влагу. – Как хоть так получилось? – её лицо немного кривилось от боли после каждого прикосновения полотенца к коже. – Я... Я не знаю... Я взяла тарелку, хотела поставить её в раковину, потом кастрюлю взяла, а она выскользнула и прямо на руку. – она немного заикалась из-за слёз и тяжело дышала.        Я даже не знаю, чему удивляться: то ли её везению (всё же она обожгла только кисть), то ли её уверенности в том, что она удержит одной рукой кастрюлю полную кипятка.        Выдавив из тюбика прозрачную мазь, я аккуратно втирал её в кисть. – Больше я тебя на кухню не пущу. – железным тоном, но с усмешливой ухмылкой я сказал ей, не смотря в лицо и обматывая бинтом её обожжённую руку.        Нет, ну правда, пусть теперь за километр обходит кухню. Я не хочу отправлять её в Швецию частями. Что мне её родители скажут? Явно ничего хорошего. Да и пора мне вновь начать готовить, а то расслабился тут с ней. Рэйчел же не давала мне готовить, а вдруг я всё забыл? Вот уедет она и как мне, неумеющему готовить, жить? Пока всё помню, нужно готовить.

***

12 ноября.

       За прошедшие восемь дней Агата приходила ко мне ещё два раза. Мы разговариваем около часа-полтора. Пока что она говорит мне только о панических атаках, кошмарах и страхе мужчин. Думаю, ещё её волнует ситуация с мамой, но, наверное, Агата ещё не готова об этом говорить.        Хах, Рэйчел в воскресенье купила новогодние гирлянды (она купила шесть штук!!!) и для них докупила удлинитель с кучей розеток. В воскресенье, у нас обоих был выходной, поэтому она буквально молила меня развесить все эти гирлянды по квартире. Я, конечно, тоже люблю выключить свет и наслаждаться разноцветными огоньками гирлянд, но ещё рано, даже снега не было. В общем, я сказал ей подождать хотя бы до 25 ноября. Кстати, новый год Рэйчел будет встречать в Англии, а потом, в январе, уедет обратно в Швецию на учёбу. Она бросит меня, увезёт Черножопика и я буду снова один.        А сегодня Мистер Гудман сказал зайти к нему, наверное, опять даст тонну документов, вот и не лень же ему столько бумаги переводить? Или кто там ему их даёт? Бедные деревья, у них же была семья, белочки в них жили, птички... Их жизнь так быстро оборвалась... И ради чего? Обычной бумаги. Кошмар. Этот мир так жесток...        Из кабинета директора выходит Агата, показывая фак себе за спину, видимо, мистеру Гудману (не послала как меня раньше, уже хорошо. Хотя, кто знает, что она наговорила ему в кабинете). Громко захлопнув дверь, она быстро пошла в мою сторону, смотря в пол. – Агата, что случилось? – я не спеша сокращал расстояние между нами. Услышав меня, она резко подняла голову и замерла. Кажется, Агата действительно не видела меня. Изумрудные глаза были застелены слезами, в них горел огонь ярости и злобы. – Нет! Мне сейчас нихуя от вас не надо! Пожалуйста, отъебитесь от меня. – чётко произнесённые слова Агата буквально вдалбливала мне в голову.        Агата быстро развернулась, намереваясь уйти. Я взял её за запястье и развернул, притянув немного ближе к себе и приподняв её руку на уровень своего плеча. Слезившиеся изумрудные глаза прожигали меня злостью, дыхание стало тяжёлым и частым. – Успокойся! – мой голос стал звучать немного твёрже, но не потерял волнения и доброжелательности.        Её попытки освободить свою руку не увенчались особым успехом. Агата последний раз агрессивно дёрнулась, после чего посмотрела мне прямо в глаза, прожигая яростью. – Не уходи. Расскажи мне всё, я постараюсь помочь. – обеспокоенность, желание оказать любую помощь, мягкость, искренность — всё это я услышал в своём, ставшим гораздо тише, голосе.        Мы долго смотрели друг другу в глаза. Злость во взгляде Агаты начала потихоньку угасать, на её место встало любопытство. Она никак не могла понять, почему я не даю ей переживать всё это в одиночестве и хочу, чтобы Агата делилась со мной своими переживаниями и проблемами. Наконец с тяжёлым вздохом она кивнула и сказала: – Ладно... – я отпустил её руку и мы пошли в кабинет.        Зайдя первой в кабинет, Агата сняла рюкзак с плеча и кинула его на диван. Она повернулась ко мне и, опустив взгляд, со слезами на глазах вполголоса произнесла: – Я устала...        Агата медленно подошла ко мне вплотную и, прижавшись лбом к моей груди, тихо заплакала. Сейчас она не обнимала меня, её руки устало висели по бокам. Её поведение снова заставляет меня стоять в полнейшем шоке от происходящего. Я робко опустил одну руку на её макушку, а второй обхватил поперёк лопаток. И я снова стою и глажу её по голове. Сразу вспоминается прошлый понедельник, когда мы стояли под дождём, защищаемые одним лишь зонтом. Она — насквозь промокшая, замёрзшая, уставшая морально и физически от всего, что с ней случилось. Сейчас практически идентичная ситуация, только мы стоим в тёплом кабинете без дождя и ветра. – Они заебали меня с этими грёбанными олимпиадами... Каждый день доёбываются, ещё и директора ввязали в это... «Хах, то что директор тебя заебал, я уже понял по фееричному выходу из кабинета.»        Громко шмыгнув носом, она продолжила: – Мне нахуй не сдались эти олимпиады, у меня своих проблем дохуя, а они... – слёзы душили её, мешая говорить и перекрывая воздух. – Чш-ш-ш... Давай, я поговорю с ними? Обещаю, они отстанут. Только скажи, по каким предметам преподаватели. С директором тоже поговорю на этот счёт. – на несколько минут наступило молчание. Агата плакала, а я мягко гладил её по голове, думая, что сказать преподавателям. Не могу же я угрожать каждому как поступил с Данте. Меня точно уволят, если я так сделаю. Наверное, просто поговорю с каждым наедине.        Господи, как же хочется стоять так с ней вечно и никуда не отпускать. Не хочу, чтобы она снова ревела... Мне чертовски её жаль... Раньше я думал, что у меня было ужасное детство из-за отца, который бил и постоянно кричал на меня (как вы можете помнить, я даже пытался умереть из-за этого), а теперь я просто не знаю, что сказать... Агата за семнадцать лет прошла девять кругов ада и теперь ей может стать плохо из-за, кажется, мелочей...        Через несколько минут Агата немного успокоилась и, тяжело вздохнув, назвала преподавателей. Я обнимал её ещё некоторое время, после Агата отстранилась и села на диван. На этот раз темой нашей беседы была её учёба.