Кислое сердце и сахар по венам

Утро нового учебного года. Тот момент, когда ты понимаешь, что всё снова начинается. Уставший уже заведомо, ты думаешь, что обязательно будешь всё учить и упорно трудиться, чтобы оценки оставляли хорошее ощущение на душе, ставишь цели заниматься спортом и ещё всякие распорядки, чтобы сделать себя лучше. Но, как и классика жанра, – все эти цели катятся в бездну, раскалываясь на кусочки и превращаясь в порошок ещё у края. Сладкое послевкусие лета всё ещё придаёт сил даже в чёртовы семь утра будильника, когда тебе нужно собраться и пойти на линейку, что простому одиннадцатикласснику в жизни не нужна вообще, в отличие от сна и лишнего дня отдыха. Но, увы, с кухни уже летит запах чего-то вкусного и жареного, солнечные лучи щекотят нос из окна, а настроение, что удивительно, хорошее. Арсений собирается и встаёт быстро и чётко, умывается, целует маму в щеку на кухне, запихивает в рот завтрак в виде горячих бутербродов и чёрного чая, а потом выбирает самую стандартную для своего стиля одежду – простую тёмно-серую футболку, слегка обтягивающие чёрные джинсы, яркие носки, и солнцезащитные очки. Кольцо на безымянном пальце с печаткой в виде крестика находится там всегда, подчёркивая утончённые пальцы и завершая любой образ. – Мам, слу-ушай, – подкрадывается Арсений, полностью собравшись, и хитро косится на женщину. – Я вся во внимание, Арсений, – хмыкает та ехидно и разворачивается лицом к парню, откладывая кухонный нож и дощечку с овощами. – Сегодня же первое сентября, – вздыхает он и хватает с доски кусочек красного перца, – и ребята планируют устроить тусовку в честь начала учебного года. Отпустишь? – Прекрати воровать еду, мне на зажарку не хватит, – она отодвигает деревяшку подальше, смотря на сына в упор и с неуверенностью. – Арс, а ты уверен, что это хорошая идея? Ты точно хочешь пойти? – Да, мам, уверен. Всё будет хорошо, – заверяет Арсений, смотря в глаза и касаясь нежно материнского плеча. Они оба знают, о чём идёт речь. Или о ком..? – Тогда вернись не очень поздно, ладно? И на звонки отвечай, – вздыхает женщина, целует парня в лоб и возвращается к нарезке овощей.

* * *

Школьный коридор слишком знаком, но радости от этого не прибавляется. Дети как будто вылезли из преисподни, носятся туда и обратно, не видя перед собой ничего и издавая пугающие звуки. Проходя через дверь, Арсений игнорирует раздевалку и, не переобуваясь, проходит в сторону лестницы. В кабинете классного руководителя – Павла Алексеевича – уже собрались практически все, переговариваясь между собой и не обращая никакого внимания на переступившего порог Попова. Не то, чтобы обидно, но осадок остаётся. Задняя парта третьего ряда остаётся неизменным местом, что всё ещё странно, и парень устало садится за неё, наваливаясь всем телом и прикрывая глаза. Музыка в наушниках помогает перекрыть всё жужжание класса, но тревожность постепенно нарастает где-то в животе, поднимаясь к груди. Звенит первый в этом учебном году звонок, а следом за ним влетает классный руководитель, чуть запыхавшись, подходя к своему столу. – Ну что, детишки-ребятишки, – совершенно наигранно говорит мужчина, довольно наблюдая за скорчившимися лицами детей. – С сегодняшнего дня для вас снова начинаются игры на выживание и... Стоп, а где Шастун и Эд? – тишина в кабинете сейчас должна разбавиться стрекотанием сверчков, как и во всех комедиях, но единственное, что нарушает это молчание – агрессивное «Твою мать!», тяжёлые шаги и два парня, открывающие дверь в помещение. Антон Шастун и Эдуард Выграновский. – О-о, вспомнишь лучик, вот и солнышко. Даже два, – хмыкает Павел Алексеевич, смотря на опоздавших. – Ну проходите, чего встали. Прям неродные как будто. Все в классе скучающе смотрят на Антона и Эда, тихо переговариваясь, пока те проходят на своё место, а классный руководитель что-то быстро печатает в своём телефоне, нахмурив брови. Все заняты своими делами, даже сами опоздавшие – сидят за партой и что-то обсуждают между собой. Все. И Арсений тоже. Голубые глаза бегают по профилю Шастуна. Казалось бы, его лицо изучено Поповым досконально, до каждой родинки, пусть и самой маленькой, практически незаметной, но найденной Арсением лично. А он всё равно смотрит. Тот расслаблен, незаинтересован, слушает Выграновского рядом в пол-уха, а сам находится в своём внутреннем мире, уставившись в одну точку впереди себя. «Интересно, о чём он думает?» – пробегает мысль в голове Попова. «Дыши глубже, дыши. Вдох, выдох, вдох...» – повторяется записью голос в голове Шастуна. – И так, дети мои, слушайте и внимайте, – убирая телефон в карман, повышает голос Павел Алексеевич, привлекая внимание. – Нас сейчас ждёт классическая и ваша последняя линейка в школе, так что, хоть вы уже и взрослые, ведите себя адекватно, океюшки? И не стоит снова пытаться незаметно трогать волосы директора, что сидит перед вами, как это было в прошлом году, хорошо? – миловидно произносит мужчина, смотря в глаза Антону под общий смешки ребят. – Да у неё там муха была просто, Павел Алексеевич! – возмущённо кричит Эд, заставляя класс ещё громче смеяться. – Верю-верю, Выграновский. Так вот пусть в этот раз эта самая муха и останется сидеть в волосах Нины Петровны. Может, это часть образа, откуда ты знаешь? – фыркает классный руководитель и ехидно улыбается, смотря на Эда. – Хотя нет, сажать вас двоих с Шастуном прямо за директором действительно глупо. На ошибках нужно учиться, поэтому на втором ряду вместе с Антоном сядет.. Арсений. По спине пробегают мурашки. Все в помещении невольно напрягаются, переглядываются и оборачиваются на Попова, заставляя испытывать дискомфорт, и только один Шастун сидит как ни в чём не бывало, крутя на указательном пальце кольцо. Воздух становится гуще, а сердце Арсения, кажется, громко стучит на весь кабинет, мешая нормально думать и осознавать, что сейчас будет. – Павел Алексеевич, а можно... – тихо пытается хоть как-то возразить Попов, но всё это выглядит как жалкая попытка, поэтому мужчина только качает головой, смотря в упор, и возвращает внимание к классу, продолжая рассказ о том, что всех их ждёт в этом учебном году. Арсений поворачивает голову в сторону Антона, разглядывая его профиль, а потом почему-то резко натыкается на зелёные глаза. Внутри ощущается страх.

* * *

В актовом зале кишат люди, доставляя неприятное ощущение и желание уйти из этой суматохи в тишину, лишь бы не видеть такое огромное количество лиц. Арсений дёргается. Шастун идёт сзади, практически в самом конце, абсолютно не придавая значения всей этой ситуации, а вот Попов ощущает тревогу. Сидеть около сорока минут рядом с тем, чьё присутствие ближе чем на 5 метров вызывает волну страха кажется.. нелепым и абсурдным. Чужой, но такой знакомый взгляд прожигает спину, вызывая мурашки. Оксана Фролова рядом ведёт Арсения под руку, о чём-то болтая и совсем не стесняясь высказываний рядом с классным руководителем, но все её слова пролетают мимо ушей, не давая возможности даже сконцентрироваться. – Арс, – твёрдо говорит девушка, тыкая Попова локтём в бок. – Не переживай так, пожалуйста. Ты просто посидишь с ним и разойдёшься, всё будет хорошо. – А если... – Эй, – перебивает та, – постарайся игнорировать его и не привлекать внимание на себя. Я обещаю, я буду рядом, чтобы тебе было чуть более спокойно, – Оксана заглядывает в глаза Попова и зарывается в его смольные волосы острыми ноготками, слегка взъерошивая. Приятно. – Попов, – слышится откуда-то сзади из большой толпы их класса. – Составишь мне компанию? – слышится уже у самого уха, чуть ли не мурлыча, бархатный, слегка срывающийся, но нежный голос, что заставляет нежную кожу плавится от жаркого дыхания. Поворачивать голову было ошибкой. Перед глазами, совсем близко, оказывается Антон. Его ровный прямой нос, пушистые светлые ресницы, блядские красные пухлые-пухлые губы – почему-то хочется резко коснуться, потрогать и проверить, настоящее или это сон..? Вместо этого Арсений резко отворачивается, кивает и проходит в сторону мест, ощущая чужую горячую ладонь на своей спине, которая грубо подталкивает, заставляя волочить ноги быстрее. Первого ряда, где сидят директор, замдиректора и другие учителя, которые не могут пропустить весь этот цирк даже под угрозой смерти, пока что нет, что хоть и немного, но придаёт более расслабленный вид. Ровно до того момента, пока рядом на кресло не садится Шастун. Дыхание замирает. Делать вдохи почему-то кажется преступлением, а вот Антон справа совсем не чувствует себя напряжённо – он развалился на всём кресле, широко расставив ноги, обводит помещение скучающим взглядом, параллельно зевая, а его левая рука лежит рядом с ногой Арсения на его же сидении, от чего все органы поджимаются и парализует всё тело. – Расслабься, Арсений, – не выдержав стеклянного воздуха вокруг них, говорит Шастун, слегка наклонившись корпусом к лицу Попова. Тот восстанавливает дыхание, слегка отодвигается в левую сторону, переводит внимание на подошедших учеников к своим местам, а в голове всё прокручивается и прокручивается "Дыши, дыши, дыши. Всё будет хорошо, осталось совсем немного". Постепенно все рассаживаются, дети перестают гоготать и издавать раздражающие звуки, взрослые затихают, и в итоге гул прекращается, после чего на сцену выходит директор, и линейка начинается. – Всем добрый день, дорогие ученики и учителя, – слегка запыхавшись и своим неприятным, чуть хрипловатым голосом говорит Нина Николаева в микрофон. – Сегодня очень важный для всех нас день! – Ну да, конечно. Она каждый год одну и ту же фразу говорит, а я так и не понял, почему он важный, если после этого дня идут ещё примерно 170 таких же, – шепчет Антон, поворачиваясь корпусом к Попову и бросая на него короткий взгляд. «Это что такое было сейчас?», – думает Арсений и всё ещё зажато, но неловко кивает, смотря на профиль парня и отворачиваясь к сцене. – ...кто-то только начинает свой путь, а кто-то заканчивает, и начинает свою новую страницу в жизни, – показывая головой на одиннадцатиклассников, продолжает говорить свою торжественную речь директор. – Пусть этот новый учебный год пройдёт для Вас легко и беззаботно. Удачи Вам всем! Ну а сейчас для нас выступят пятые классы, – зал заполняется аплодисментами, пусть и слегка уставшими, а рядом сидящий Шастун тяжело вздыхает, потирая глаза ладонью – под ними виднеются тёмные синяки, что буквально кричат о бессонной ночи. Арсений решается. – Плохо спал? – едва слышно среди всего этого шума, будто надеясь, что его не услышат и он избежит ошибки, спрашивает Попов. Антон замирает. Его руки так и остаются на лице, дыхание задержано, а тот, что задал вопрос – уже десятый раз пожалел о том, что вообще заговорил. – Возможно. А тебя это интересует? – в итоге оживает Шастун, заглядывая в глаза Арсения, но он старательно их прячет, не желая облажаться. Ему же хуже будет. – Возможно, – в тон ему отвечает Попов, слегка хмыкая, и, резко почувствовав уверенность, вздёргивая голову и упираясь взглядом в зелёные радужки. Почему-то.. завораживает. Одноклассник ничего не отвечает и лишь переводит своё внимание на детишек, что старательно пляшут для публики. А Арсений чувствует странное приятное, еле заметное ощущение в груди. «Он хотел улыбнуться? Я видел это по его глазам... Показалось, наверное».

* * *

Линейка заканчивается без происшествий, Павел Алексеевич даже похвалил за адекватное и более менее спокойное поведение, и класс отправляется в сторону библиотеки за учебниками. – Арсений, – слышится рядом, и тот оборачивается, встречаясь с прибежавшей к нему Оксаной. – Ты блин ходишь как на ходулях, я не успеваю за тобой. – Я не виноват, что гномы нынче в обычных школах учатся, – отвечает парень и получает за это смачный подзатыльник. – Идёшь на вечеринку, ты, гном? – привычно хватая под руку, спрашивает Фролова, лавируя между большим потоком людей. – Да, иду. Мама переживает, но вроде не против, – говорит Попов, потянув в свою сторону девушку и не замечая позади идущего Шастуна с Эдом рядом, который почему-то прислушивается к их диалогу и кивает задумчиво несколько раз на последней фразе. В школьной библиотеке пахнет как-то особенно, нежели просто пылью и книгами. Там что-то родное и одновременно отталкивающее, непривычное и слишком знакомое, но находится в ней атмосферно, а ещё, что самое главное, тихо. Арсений слоняется между стеллажей, в то время как другие одноклассники кружат вокруг стопки с нужными учебниками, ведь это их единственная цель в этом помещении. Книги – его стихия. Другой мир, другое измерение.. вселенные, со своими личными планетами и галактиками, которые никто и никогда не повторит. Мысли писателей заложены то в самих строчках, буквах, знаках, то вообще между строк, в самом пустом пространстве или на чистом белом листе посреди произведения. Целый мир в каждой книге. Мир не только тот, на котором живут люди. Не только тот, что просто огромная планета с жизнью там. Но и мир внутри человека. Такой, который может вызвать понимание, отвращение, злость, жалость, любовь и сочувствие. Там можно найти себя, познакомиться с разными мыслями других, что хороших и правдивых, что и плохих, грязных, после чего сидишь и пытаешься осмыслить - неужели такое действительно существует? Книги – проводник в мир. Даже больше. В них можно спастись от своего мира или наоборот найти свой. В руках томик Чехова. Обшарпанные странички, где-то исписанные ручкой, где-то въевшейся пылью и грязью, но всё также несущие в себе что-то своё – смысл, историю, смех или слёзы. Свою планету. – Арсений! – и вновь знакомый яркий голос. – Пошли скорее, иначе я тебя отсюда вообще не утащу. – Когда же ты уже примешь мою любовь к книгам, а, Окс? – хмыкает Попов, поддаваясь толкающей его девушке из ряда с русскими классиками. – Я принимаю её, но не по пять часов изучения разных произведений в библиотеках и книжных магазинах. Пошли быстрее, там сейчас все разберут хорошие учебники и ты опять весь год будешь ныть о том, как вообще можно пользоваться этим или, что ещё хуже, как с книжками можно так обращаться, – раздражённо говорит Фролова и пихает Арсения в сторону выхода, где собрались одноклассники. – Шаст! Ну ты же уже всё взял, пошли, а? – выходя из толпы, канючит Выграновский. – Эд, не гунди, – раздражённо бросает Антон и подходит к стеллажу. – Где же ты... Ага, – пробегаясь взглядом по корешкам, он достаёт нужную ему книгу и идёт в сторону библиотекаря. – Что, Шастун, на классику потянуло? Удивляешь, – говорит миловидная женщина, сидя за столиком. – Да нет, Валентина Григорьевна, это Павел Алексеевич заставил, – фыркает парень и складывает рядом стопку учебников, руки болят. – Чехов это хорошо, молодец. Он пишет интересно – через смех и простоту, но с болью и важными мыслями для людей, – библиотекарь записывает что-то себе в блокнот, тихонько проговаривая себе под нос слова, и отпускает парней со спокойной душой, приговаривая вернуть все пособия до конца учебного года. – Тебе что, правда классный руководитель сказал Чехова прочитать? Зачем? – недоумённо спрашивает Эд, который слышал этот диалог со стороны. – Да нет, я давно хотел прочитать некоторые произведения. Ты что-то имеешь против? – и, не дождавшись ответа, уходит к выходу, оставляя Выграновского на несколько секунд в недоумении. – Эй, Антох, погоди! В смысле хотел прочитать?!

* * *

Прогулка до дома Оксаны, которая стала небольшим чаепитием на несколько часов, пошла на пользу и осмыслять весь сегодняшний день нет никакого желания. В своей квартире дышится по-другому, а особенно ярко – мамиными духами, что она брызгает каждое утро и разносит шлейфом по комнатам, собираясь на работу. До вечеринки всего час, но из сборов Попов планирует только сходить в душ и переодеться, а дорога на автобусе занимает меньше десяти минут. Да и кто вообще на вечеринки вовремя приходит, верно? На столе стоит обед, а записка рядом гласит убрать за собой посуду, не забывать писать родительнице, чтобы она не переживала, и хорошего дня. Тепло. Яркое тонкое худи, узкие рваные джинсы как и почти всегда чёрного цвета, высокие кеды с красными шнурками, запах дезодоранта Axe и поясная сумка придают чувство готовности покорять свет, только жаль, что тот к этому не готов, а уверенность в себе, которая отсутствует, помешает напрочь, вызывая только злость на самого себя за ложные надежды. Арсений выходит из квартиры, закрывая ту на ключ, и оказывается на улице, подставляя лицо всё ещё жаркому вечернему ветру, вдыхая поглубже и идя к автобусной остановке. Волнение засело внутри как червяк, но упорно игнорировать его парень научился давно, хоть это часто перерастает в плохие для самого себя последствия. Надежда на то, что сегодня всё пройдёт хорошо и спокойно проскальзывает еле заметно, но то, что она вообще появилась – хороший знак. В транспорте людей немного, что однозначно радует, ведь в такое время все возвращаются с работы и учёбы, а злость внутри них накоплена до последней стадии, которая может вылиться на что угодно, особенно если ты попадёшь под руку. За окном унылый пейзаж города, который слишком приелся за последнее время, но сейчас он выделяется нежным розово-персиковым закатом с тёмными силуэтами птиц на небе, и глаза старательно пытаются запомнить эту картинку, что точно станет провальным. Человеческий мозг редко запоминает красоту, как бы ты этого не хотел. Вряд ли в голове сейчас может появится больше трёх картинок с удивительной красоты закатами, которые были не просто картинками из интернета и собственным воображением, а именно воспоминанием. От остановки до подъезда кого-то из одноклассников, кто и решил устроить вечеринку, использовав для этого свою хату, идти несколько минут, за которые тревога и волнение повысились до неприятного ощущения от них внутри – всё крутит, сковывает и тыкает иголками и гвоздиками, прокручивая лишний раз, чтобы не повадно было. В лифте ехать страшно и противно – там будто стены пропитаны переработанным естественным путём пивом, если не водкой, а ВИЧем, кажется, можно заразиться просто сделав пару вдохов. Ещё на лестничной клетке слегка слышно музыку, что-то из самой популярной зарубежной попсы, а каждый шаг до двери отсчитывается стуком сердца, в которое почему-то вонзаются иглы. Рука замирает у ручки. Плохая затея. Хочется уйти и это кажется верным решением, но слишком поздно – дверь открывается, чуть не стукнув по лбу Попова, что резко отскочил в сторону, и на пороге оказывается Шастун. Он замирает на несколько секунд, впившись глазами в глаза Арсения, осмысляет ситуацию, кидает еле слышное "Извини" и, открыв дверь пошире, спускается по лестнице к пролёту. Парень открывает форточку, садится на подоконник вместе с ногами, закуривает сигарету и разглядывает мир за стеклом. Его волосы с медовым отливом путаются с лучами угасающего солнца, а кольца переливаются на свету, отблёскивая в зрачках Попова, что завис своим взглядом на тёмной фигуре. Антон выглядит сейчас как тот, кого нужна запечатлеть на сотнях холстах мира от знаменитых художников и хранить в музее от лишних глаз. Красиво. Мысли почему-то удивляют и отдают странным привкусом в желудке, а дверь, открытая практически настежь, заставляет спохватиться и без раздумий заскочить в квартиру, не давая себе возможность уйти.

* * *

Атмосфера подростковых вечеринок в квартире в фильмах и сериалах почему-то похожа на какое-то другое измерение, где кишат яркие краски и не менее яркие люди, красивая и эстетичная, но всё такая же жгучая выпивка и игра в бутылочку, которая обязательно заканчивается поцелуем тех, кто испытывает друг к другу трепетные чувства любви. Клише, которое почему-то так никто и не изменил, но зато картинка красивая и глаз от новизны не режет. На деле же всё немного проще – классическая дешёвая водка с соком или без, мыльное пиво, на которое наскребли денег и пьяный гогот знакомых и не очень лиц, которые пришли сюда просто чтобы не тухнуть дома и набухаться перед учебным годом. Но, что точно останется неизменным, так это бутылочка. Круг людей, стекляшка от какого-то лимонада или чего-то подобного и слегка напряжённая и неловкая для некоторых атмосфера. Компании из всех человек в помещении делятся на несколько типов. Первый тип самые похуистичные или отбитые – они сидят в этом самом кругу и готовы к игре. Второй тип состоит из тех, кто благодаря прессингу и подначкам публики, пересилив себя, оказывается затянут в это болото, а потом сидит и думает, зачем это вообще всё нужно и кто его просил. Ну а третий – стоять в сторонке и обязательно снимать всё на камеру, чтобы потом нарыть компромат на особых и раздражающих душу личностей. Арсений сидит на полу и задумчиво смотрит на крутящуюся стеклянную бутылку, а потом почему-то замечает и Антона Шастуна. Какой он тип людей на вечеринках остаётся только догадываться. «Что я блять тут делаю вообще», – истерично пролетает в голове, в то время как бутылочка останавливается напротив первой пары. Спустя ещё время и нелепые попытки нормально поиграть без шуток и серьёзно, наступает очередь Попова. Все утыкаются взглядом на его фигуру, тщательно рассматривая, и от этого пальцы мелко подрагивают, а ладошки потеют – такое внимание слишком непривычно. Поворот. Один круг. Два. Три. Ещё... Вдох. Горлышко указывает на Оксану. Выдох. Девушка хитро улыбается, плечи Арсения расслабляются и он подсаживается ближе к Фроловой, убирая распущенные волосы с её лица, а потом осторожно на несколько секунд прикасается губами к чужим, чувствуя сладкую гигиеничку и её улыбку от идиотской ситуации. Отстранившись, они начинают тихо ржать с этого всего, потому что в голове у обоих резко проносятся картинки того, как та пыталась научить Попова целоваться ещё в конце девятого класса, оставшись на ночёвке и во время просмотра тупой комедии. Когда этот миг проходит, а парень возвращается на свою часть, выравнивая круг, он оглядывается на людей и понимает, что они все замерли. Тело напрягается. Плохое предчувствие мелко крадётся по телу через мурашки и вены, пузыря их изнутри. – Так Попов же педик, – слышится откуда-то из толпы и тихие смешки наполняют комнату вместе со стеклом в частицах кислорода. – Да, Окс, тебе не противно? – Арсений, а тебе нормально было? Или теперь губы наждачкой хочется потереть? Вот это. То самое, что печатается каждой буквой на теле и выжигается там навсегда кривыми шрамами. Да, они зарастут, но не исчезнут, а потом и вовсе будут фантомно жечь, когда снова услышишь знакомый контекст. – Прекратите! Зачем вы вообще лезете в чужую жизнь? Следите за своей лучше, – рявкает Фролова, замечая тусклость друга. – Да никто не лезет, кому он сдался. Самого не тошнит от себя, Ар-р-с? – с таким ехидством и пренебрежением тянет Руслан Белый, что хочется засунуть два пальца в рот и прочистить желудок, лишь бы не было противного кома в горле. – Если бы я тебе не сдался, то сейчас ты бы ничего не говорил, – не выдерживает Попов и вонзается взглядом в чужие глаза, что резко почернели от злости. – Повтори, что ты сказал? – сжимая кулаки и слегка привставая со своего места, обманчиво спокойно спрашивает Руслан. – Прости, я не попугай. Надо будет, у своих подружек спросишь, – поглядывая на девушек сзади того, закипает и Арсений. По-детски и очень глупо, но терпеть это всё больше нет сил. Секунда. Все вокруг замирают, будто в стоп-кадре. Фигура Белого оказывается совсем близко, вздёргивает за грудки, а его кулак и вовсе с размаху отдаёт в нос. Секунда. Попов отлетает на пол, не выдержав удара, больно ударяется затылком и ощущает несколько пинков ногой по рёбрам, а толпа вскрикивает и охает, хватая Руслана и оттаскивая в сторону. Секунда. Слышится ещё несколько ударов, но они уже не чувствуются на себе, а пелена застилает глаза. Кто-то резко поднимает тушу Арсения, сажает его к стене и заглядывает глаза. Выграновский. – Ты совсем ебанутый, Рус? – слышится голос Антона, – Он тебе ничего не сделал блять, зачем ты его трогал вообще?! – Ничего, жить будет. Может подумает, перед тем, как говорить что-нибудь. Шастун толкает того в грудь, от чего Белый едва ли не падает, и подходит к Попову, присаживаясь на корточки и оглядывая ушибы. – Можно? – спрашивает он и, не дожидаясь разрешения, касается его переносицы и тщательно щупает. – Вроде всё в порядке. Жить будешь, Арсений. Приложи лёд к носу и посиди немного, пока голова не перестанет кружиться, – бегая взглядом по голубым глазам, говорит Шастун, а потом встаёт на ноги, хватает вещи и выходит из квартиры. – Тох, подожди! – спохватившись, кричит Эд и выбегает следом, хлопая дверью. Вечеринка ещё не закончена, время всего лишь одиннадцать вечера, но слишком большой порог эмоций за сегодня может привести к чему-то, что состоит из потока непрекращающихся слёз и давления в груди или абсолютного безразличия и безэмоциональности ко всему на несколько дней. Поэтому всё, что делает Арсений, это протирает салфеткой кровь из-под носа, целует Оксану в лоб на прощание и не спеша двигается в сторону дома, ожидая причитания мамы и неприятную обработку всех полученных ран.

* * *

Тело сводит одной большой судорогой. Мышцы забиты, костяшки кровоточат, а на улице приятный прохладный ветерок обдувает счёсанные ранки, заставляя те щипать. Домой не хочется. Тусовки, школа, улица – всё это удручает, но там гораздо теплее, нежели в собственной квартире. Сидеть на площадке рядом с подъездом и отсиживать ягодицы нет никакого желания даже при всей ситуации. Хочется в горячий душ, расслабиться по возможности, а потом спать до самого утра, прячась в мире снов. Там тихо, нет проблем и пусто. Без чувств, без цвета, без того, что тревожит и пугает в реальном мире. А сны.. они уже давно не снятся, и смысла ожидать кошмаров нет – голова слишком устаёт, чтобы придумывать для уставшего тела страх, что вгонит в вены адреналин. Сырой подъезд, лестница – лишь бы растянуть мгновение до дома, и дверь. Знакомая, обшарпанная, старенькая, но та, что в памяти остаётся на долгие навсегда. Ключи щёлкают, а тишина за дверью не расслабляет. Шастун проходит внутрь, включает боковую лампочку, что несильно ярко светит, переобувается и проходит в комнату, скидывая вещи и падая на кровать спиной. По телу разливается усталость. – Антон? – негромкий, но не очень довольный голос зовёт из другой комнаты, и идти совсем нет сил, однако себе дороже. – Да, мам, – уставше и безразлично говорит парень около входа в спальню, не желая заходить. – Чего так долго? Я просила мне помочь, если ты забыл. – Я завтра всё сделаю. Сегодня мы праздновали начало года, если тебе это интересно, конечно, – это могло бы сейчас прозвучать с обидой и едкостью, но тогда нужны эмоции, а ресурсов на них нет совсем, только обволакивающее безразличие и тяжесть собственной души. – Очень надеюсь. Ты и сам знаешь ответ, сын. Иди спать, – говорит раздражённо женщина, теряя интерес и отворачиваясь на другой бок. – Я и собирался, – еле слышно шепчет Антон, а потом отправляется в ванную. Струи воды барабанят по керамическому дну, завораживая и гипнотизируя. Боль не смывается водой, как бы сильно ты не тёр себя мочалкой или ногтями, желая вымыть из пор всю грязь, что въелась в них. Антон задыхается. То ли от пара, что клубится в закрытом помещении из-за кипятка, под которым он стоит уже полчаса, то ли от самого себя. Кто-то внутри душит и заставляет прижиматься к стене ванны, липнуть к ней щекой, глотая слёзы и сжиматься в клубок, желая скрыться от этого мира. Кожу на спине обжигает, но это не помогает – холод идёт изнутри, пуская его по венам крупными льдинками. Может быть от этого они такие синие, а кожа бледная, словно мрамор? Плитка холодная, но в неё можно уткнуться лбом, зажмурить глаза и на секунду почувствовать, что ты в безопасности. Так смешно с фразы «за тобой как за каменной стеной», когда ты действительно вжимаешься в неё, пытаясь сделать вдох поглубже и успокоится, стоя в объятиях бетона, а не чьих-то тёплых и каких-то нужных рук. Только вот человека с такими нужными и тёплыми руками у Антона нет. Красная кожа, распаренное тело, которое сгибается от каждого шага, тяжёлые вдохи от слишком высокой температуры, мягкая кровать и обволакивающая темнота за закрытыми глазами. Теперь он, наконец-то, в тишине. И под светом красивый звёзд и луны из окна.