Нотами

Мы все-таки целуемся, и инициатор не я, а он вовсе не такой пень, как приукрасил. Тимоти подходит аккуратно, по-кошачьи медленно, ни одна мышца на лице не выдает больше ребяческого. Библиотека сужается до него одного, и большего — не существует. «Я знаю все, я просто тебя обманул», — словно говорит. Знает, как нужно посмотреть, чтобы ухнулось сердце, — из-под бровей, медленно облизнув губы, словно они и впрямь пересохли, и это вовсе не жест соблазнения. Знает, где дотронуться до поясницы, чтобы свело и порывисто качнуло ещё ближе и теснее. Моя реакция вызывает улыбку у него, а его руки панику у меня. Быть обнажённой страшно. Страшно когда обнажена душа. А игры зашли слишком далеко. — Нет! — отворачиваюсь, чтобы больше не целовал, но отступить не могу — почему-то боюсь обидеть. Словно не имею право, и должно быть только так, как хочет он. Тимоти проверяет ладонями на боках и спине действительно ли я уверена в своём «нет». Но я замираю, выравнивая дыхание, и напрягаю мышцы, чтобы не реагировать. — Мне кажется, у тебя идеальная фигура, — говорит на ухо. — Ты же не видел. — Видел… И чувствую. Поздно удивляться и протестовать. Следовало переодеваться в туалете, а не надеяться на его: «Я отвернусь». Высвобождаюсь и отхожу. — Я лягу спать на диване. — Я лягу с тобой, — звучит в спину.

***

— Хотел бы я знать, что означают твои браслеты. — Ничего не означают, просто нравятся, — я поднимаю руку перед глазами, демонстрируя три фенечки, сплетенные собственноручно. Тимоти тянется ко мне и сдвигает пальцем браслеты по запястью. Аккуратно, едва касаясь. — Шрамов нет? — удивляется и выглядит милым. Я усмехаюсь и удивляюсь, что его можно подобным удивить. — Я не занимаюсь такими вещами! Лежать с ним так — приятно: чувствовать запах, наверное, самый чистый на свете, и не думать о том, что будет завтра. Он в трусах, а я по-прежнему в его кофте и штанах — последняя защита которая у меня осталась, потому что сердце давно ему отдалось. — Я не трону, если ты не хочешь. — Лучше бы ты так не говорил. Тимоти не спрашивает «почему?», а я подавляю желание прикоснуться к его щеке, потому что подобное располагает. — Дай мне какой-нибудь, — он указывает глазами на браслеты. Я снимаю плетёный чёрный и отдаю. Он затягивает фенечку на своей руке, и ему идёт. — Ты молодец, что не соглашаешься, — откидывается на спину (как-то резко и шумно), а затем отворачивается полностью, натягивая одеяло до плеч, но не скрывая лопатки. Это потому, что ты мне нравишься! Хочется поцеловать выпирающий позвонок, а затем пройтись дальше по затылку — выше, обдавая дыханием, вдыхая запах волос. Я не могу сдержать улыбку, обнимая его поверх одеяла, и все-таки целую эту косточку, но не так, чтобы не остановиться, а легко и очень нежно, не дыша. Теперь он не увидит, и я буду любоваться его шеей. И может быть, поцелую еще раз, позднее, когда уснет.

***

Утром мы говорим о разном. Я мало поела, и Тимоти недоволен — поджимает губы, словно сердито, но я сыта им — эмоциями, вернее, которые переполняют. Этим чувством влюбленности. Может быть, у него так же, потому что садясь напротив, он смотрит, опираясь локтями о колени, и ничего не говорит. Улыбка по-прежнему припечатывается к его губам по поводу и без, особенно, после моих пристальных взглядов, когда он вскидывает подбородок и спрашивает свое любимое: «Что?». — Ты мне очень нравишься. — Ты мне тоже, — кивает, словно это само собой разумеющееся и нет смысла повторять снова. Однако, я все еще боюсь услышать, как когда-то в прошлом: «Мы знакомы три дня, а тебе уже нечего без меня делать?». Я чувствую, что связала невидимая нить — я как на веревочке за ним — не могу выпутаться. Мне нужно уйти, скрепить сердце. И не жалеть — ведь не о чем, раз не было ничего. Только запах чистоты не сотрётся из памяти никогда. Он окутал, я сама давно пропахла им. Я просто заберу его кофту и унесу этот запах с собой. Мой браслет на его руке — Тимоти бессознательно поглаживает черные сплетения, два свисающих конца слабо покачиваются. Я чувствую негласное одобрение: сказать можно. Держать в себе хуже, чем признаться. — Мне кажется, ты заполняешь мой мир все больше и больше, — говорю и выдыхаю. — А ты мой, — звучит без улыбки, Тимоти опять гладит браслет. — Я посмотрел, потому что моя бывшая вскрывала вены. Она иногда пишет, но я не собираюсь... Чтобы ты была в курсе. Я недолго раздумываю и говорю свою откровенность: — А у меня были мальчики, — слышу, как громко тикают часы в гостиной и понимаю, что не замечала до сих пор. — Чтобы ты был в курсе... Но последние пять лет не было никого. — Я вчера чувствовал себя так, словно у меня пять лет никого не было! — он опять начинает бурно жестикулировать, задыхаясь своими улыбками и изредка наклоняясь к коленям. А потом запоздало осознает и склоняется еще ниже: — Пять лет? Капец! Я бы не выдержал! Я забываю, что пару секунд назад Тимоти был серьезным, и разговор шел о неловком. — Я не представляю, чем сегодня без тебя заниматься! — вырывается почти истерично, со смехом. — Еще бы, после такой-то ночи! — шутит. — Я окончательно разуверился в своих способностях!