Тот, кто остался

Аинз проснулся и вспомнил прекрасный сегодняшний сон, это были сны об экстазе, наслаждениях, которые пытались удержать его в постели. Непреодолимое желание охватило его, как туман может окутать пейзаж. Альбедо. Он почувствовал нарастающее желание обнять ее, как сон, перенесенный в моменты бодрствования. Это сопровождалось непреодолимым чувством вины. «Я причинил ей вред. Я не могу воспользоваться этим», — сказал он себе, испытывая отвращение к собственному настоятельному порыву взять суккуба, который на короткое время стал всепоглощающим. Это подтолкнуло его к действию, он надел свою одежду и снова оделся как «Момон» и отправил сообщение Актеру Пандоры. «Замаскируйся под меня и посети столицу Ре-Эстиз. Надень зачарованную маску, и если тебя попросят снять ее, покажи… подходящее лицо». «Да, Мой господин!» — актер Пандоры сразу же принял команду. «Ни к чему не обязывайся, никого не обижай. Учись всему. На данный момент это строго операция по сбору разведданных… о, и, прежде всего, позаботься о том, чтобы имя Аинз Оал Гоун было возвышено в глазах тех, кто его изучает!» — добавил Аинз, стараясь, чтобы его инструкции были как можно более обобщенными. «Я заставлю тебя гордиться мной, отец!» — актер Пандоры заявил, что мысленно Аинз практически видел драматический жест двойника. Аинз отключил связь, интуитивно он знал: «Я спал дольше, чем планировал, мне лучше быть осторожным с этим и не рисковать здесь так часто, они заподозрят, если их «Повелитель нежити» проведет здесь много времени». Он прошел через [Врата], которые появились перед ним, и исчез, появившись сразу за пределами Карна, за холмом, где его никто не увидит, и спустился к деревне. Поля теперь были в отличном состоянии благодаря работе Маре, и более того, центр с деревянными стенами теперь был расширен сложной сетью длинных каменных стен, которые выходили на поля и окружали даже их. Идея Энри. Он предположил, что отвесные каменные стены были высотой более четырёх метров и даже на первый взгляд достаточно широки, чтобы двое или трое мужчин могли стоять в ряд. Стены сужались до дорожки шириной в телегу, которая вела обратно к главным воротам деревни, обеспечивая потрясающе продуманную сеть обороны для небольшой деревни. «Они никак не смогут справиться с этими стенами, даже я это знаю, — думал Аинз, шагая к деревне. — Но это отпугнет среднего бандита и защитит фермеров от мусорных монстров среднего и низкого уровня, и если это место вырастет, возможно, его можно будет укомплектовать персоналом…» Когда он подошел ближе, в его сознании начало вырисовываться видение Карна, растущего далеко за пределами своей деревни. Находясь на перекрестке между Теократией Слейн, Э-Рантел и империей Бахарут, даже находясь в пределах относительной досягаемости Назарика, а оттуда горных хребтов на севере. В Карне был только дикий необузданный лес и постоянная угроза войны, которые делали это место нежелательным для поселения. «Но я приручаю леса, и если я могу принести мир… нет, когда «Я принесу мир». Идея использовать Карна в качестве столицы для себя становилась все лучше и лучше. Его внутренний наемный работник признавал ценность этого места как потенциального торгового центра, особенно если оно привлекало сюда более влиятельных и важных людей. Значимость Энри в его сознании начало подниматься на несколько уровней, не в последнюю очередь из-за ее собственной предусмотрительности, о которой свидетельствовали стены и поля, подготовленные заранее для того, чтобы люди могли их обрабатывать. Размышления были прерваны криками и радостными возгласами, когда его имя прозвучало от тех, кто охранял деревянные стены и башни, а затем было внесено внутрь. Их чемпион, их местный герой. Тот, кто победил двух костяных драконов у них на глазах, вернулся. Сразу стало ясно, что там были две разные группы жителей деревни, те, кто окружал его, были местными жителями и видели его действия, другие, однако, держались в стороне и наблюдали с впечатлением, но в остальном равнодушными глазами. Он достаточно легко прочитал их мысли: «О, еще один искатель приключений, это мило, но… в чем тут дело?» Энри проснулась в объятиях Энфирии от звука имени авантюриста, разнесшегося по всей деревне. «Еще вчера я была практически готова броситься к его ногам… о боги небесные, Лупу никогда не позволит мне пережить это. Надеюсь, я смогу говорить с ним, не краснея», — подумала она, вставая и одеваясь. Энфирия все еще крепко спал. Это был предмет гордости, который оставил ухмылку на ее лице. «Сейчас он очень, очень сильно измотан», — она чуть не рассмеялась по этому поводу, прежде чем выйти из комнаты, а затем вышла из маленького домика. Момон отдалялся от нескольких крестьян, жаждущих привилегии похвастаться тем, что прикоснулись к доспехам адамантитового авантюриста, и Энри увидела Лупу в нескольких футах от своей двери. Она поймала взгляд ярко-желтых глаз сияющей рыжей девушки, и идеальные губы священницы произнесли слова «Извращенка». Энри оставалось только покраснеть, и, как ни странно, она почувствовала себя непринужденно от этой насмешки, наблюдая, как Лупу подходит к Момону и лениво болтает о том, что происходит в деревне с момента ее прибытия. Энри не могла слышать, что говорилось, но она увидела, что Лупу указывает на нее, а затем согнулась пополам от смеха. Румянец на лице Энри только усилился, когда ей показалось, что авантюрист оглядывает ее с ног до головы, как мужчина инстинктивно оглядывает женщину. Энри не могла придумать, что делать или что сказать: «Что, если бы он воспринял эту идею всерьез, мы в отчаянии, я вряд ли смогла бы ему отказать. Я не такая красивая, как Лупу, и я предполагаю, что он спит с ней, я имею в виду, кто бы не стал, но все же, многое можно сказать о новом и…» Она уже почти не видела окружающий мир, пытаясь убедить себя в… том, что она даже не знала, она была так погружена в свои мысли, что даже не заметила, что герой в черных доспехах был перед ней, пока не услышала, как он произнес ее имя, как будто он произнес его уже несколько раз. «Энри?» Она энергично тряхнула головой и посмотрела на него, его шлем был снят, открывая темноволосое лицо героя с резкими чертами. «О, ах, да, извините, сэр Момон, я была… чем-то отвлечена», — Энри пробормотала оправдание. «Все в порядке, — Момон сказал ей глубоким голосом человека, рожденного править, — Лупу рассказала мне о твоей просьбе, и я принял ее, хотя понятия не имел, что ты такая. И все же Лупу — взрослая женщина, и я бы и не мечтал встать между вами двумя. Хотя тебе следует сначала поговорить с Энфирией…» Он оборвал свои слова, когда Энри повернулась к Лупу, которая стояла рядом с ним с чеширской улыбкой: «Черт возьми, Лупу! Что ты ему сказала?!» «Произошло какое-то недоразумение?» — Энри услышала, как Момон спросил ее, и повернулась, чтобы посмотреть в его глубоко посаженные глаза. «Ах, да, боюсь, что так. Это не так, как обстоят дела, и ах, хорошо, да, спасибо… Мой господин. Когда деревня будет вашей, мы будем хорошими слугами и будем усердно работать, чтобы обогатить вас, — её глаза затуманились от воспоминаний об ужасе, когда пришли рыцари и убили ее родителей, и чуть не убили младшую сестру, которой все еще с трудом удавалось спать одной большую часть вечеров. — Просто, пожалуйста… пожалуйста, защитите нас всех». «Никакая сила, угрожающая вам, никогда не войдет в эту деревню, если она не будет связана веревкой или цепями», — благородный голос Момона разносился далеко за ее пределами, и там, где его слышало одно ухо, одна пара губ повторяла его, чтобы те, кто его не слышал, знали, что безопасность обеспечена. Аинз перевел взгляд на священнослужительницу, на лице которой все еще было ошеломленное выражение: «Лупу, мы уходим, до столицы еще далеко». «Конечно, Момон, — она сказала с дрожью в голосе. — Скоро увидимся, Энри, повеселись», — сказала Лупу и слегка пошевелила пальцами вместо взмаха. Энри наблюдала, как пара удаляется, и начала задаваться вопросом о значении этих слов: «У меня внезапно возникло ощущение, что мне, вероятно, следует проверить землю за окном моей спальни…» — подумала она про себя, и злая усмешка появилась на ее лице, когда она поняла, что почти наверняка найдет. «Я уверена, что устроила ей адское шоу, интересно, стоит ли мне рассказать Энфирии… или это вызовет у него беспокойство по поводу производительности… или это было бы «улучшением»… — подумала она и облизнула губы, чувствуя, как в ее теле поднимается жар, он спал неподалеку, и она знала один способ разбудить его, который определенно оказался бы улучшающим. — Значит, я извращенка, и что с того? Я веселая извращенка!» — Энри внутренне ухмыльнулась и направилась к любовнику, которого хотела разбудить.

***

Цуаре захныкала, ее горло было разорвано, и она больше не могла кричать. Это было плохо, это означало, что ее снова ударят, ее голова склонилась набок и повисла вяло и неподвижно. Она плохо видела. «Это плохо, это очень плохо, — ее глаза двоились, она видела двух своих обидчиков вместо одного. Его толстое тело было тяжелым. — Я скоро не буду видеть, мой глаз распухнет и закроется». По крайней мере, это было облегчением: не видеть означало иметь на одно чувство меньше страданий. Огромный вес тучного усатого клиента поднялся, и она увидела расплывчатое видение того, как он встал с кровати, на которой она лежала. Звук его босых ног по камню, а затем почувствовала его тяжелое, горячее дыхание, когда он тяжело дышал над ней. Скользкие от пота руки были на ее теле, она почувствовала, как ее перевернули, а затем повернули так, чтобы нижняя часть ее тела оказалась над кроватью. Цуаре снова заскулила и попыталась расслабиться, чтобы неизбежное не причиняло такой боли, как в первый раз. Толстые неуклюжие пальцы раздвигали ее ноги. Она надеялась, что это скоро закончится.

***

Актер Пандоры ехал в роскоши по столице Ре-Эстиза, черная карета из Назарика была отполирована до зеркального блеска, она грохотала и стучала по грубому булыжнику, который служил дорогами, оставляя «шаткий вид» для хранителя сокровищницы. Он не возражал против этого, по крайней мере, не сильно. Но, сидя прямо на красном мягком сиденье возмутительно дорогой кареты из оникса и глядя в окно, испытывал всё больше отвращения к трущобам, ему определенно не нравился вид. Убогие, обветшалые дома. Деревянные сооружения, едва годные для того, чтобы называться убежищем дикого зверя, запах сырых сточных вод из траншей, которые редко осушались и часто забивались, город был окутан зловонием отчаяния. «Как жаль что здесь нет магического предмета, к которому можно прикоснуться», — актер Пандоры подавил свое отвращение, когда пробирался по извилистым улочкам, и мало-помалу все начало улучшаться. Дома стали новее, из цельного дерева, таверны, в которые входили и выходили посетители, были лучше освещены. Посетители, входившие и выходившие, больше не оглядывались по сторонам, опасаясь попасть в засаду после нескольких рюмок. Затем дела пошли еще лучше, появились полноценные магазины с верхними и нижними этажами, нижние этажи из красного кирпича или серого камня. Лавочники стояли в дверных проемах, уличных торговцев становилось все меньше, охранники в кольчугах встречались все чаще, хотя и только парами. Вглубь города миазмы поднимались все выше, камень заменял кирпич и дерево на полноценные сооружения, группы охранников двигались плотным строем, экипажей и лошадей было в изобилии. Грохот и цоканье копыт по камню сопровождались болтовней хорошо одетых людей в сшитой на заказ одежде, идущих по своим делам. Время от времени его чутье на магические предметы начинало ослабевать, и он то тут, то там замечал чары среди прохожих, ничего примечательного он не заметил, но все равно это было облегчением. «Это не сокровищница, но… по крайней мере, кое-что мне можно осмотреть», — актер Пандоры сделал мысленную заметку, чтобы просмотреть магазины высшего класса в благородном районе, когда позволит время. Его незнакомая осанка, естественно бросающаяся в глаза знакомому, была совершенно потрясающей в глазах тех, кто никогда не видел ее раньше. Сыграв свою роль до конца, Актер Пандоры сидел у окна, одетый в маску, богатую темную мантию с красной отделкой и яркими серебряными наплечниками, держа в руке золотой посох, и держался отчужденно. Наконец, добравшись до дворца, его черная карета остановилась перед несколькими охранниками с напряженными спинами. С верхушки кареты спустился простой лакей-гомункул. Одетый в официальную черно-белую одежду и созданный с учетом идеализированной эстетики человека, он был почти таким же привлекательным, как и сама карета. Каким-то образом казавшийся расслабленным, несмотря на прямую официальную позу, его рука в белой перчатке изящно сомкнулась вокруг ручки из оникса и без единого щелчка открыла ее, чтобы позволить своему пассажиру выйти. Актер Пандоры сразу оценил дворец, сделанный из множества серых камней, у него было множество шпилей, поднимающихся, чтобы коснуться голубого неба над головой, каждый из которых поднимался, как булавки, на вершине. Множество башен были свидетельством богатства, сосредоточенного в этом единственном здании, и сила, которая сопровождала его, нависала, как тень горы, над теми, кто осмеливался войти. Он был создан для того, чтобы те, кто придет на встречу с членами королевской семьи, чувствовали себя маленькими и незначительными. Но для Актера Пандоры, истинного сына Аинза Оала Гоуна, жителя непобедимого Назарика со всеми его чудесами и чудесами, эти высокомерные люди выглядели как дети, играющие с замками из песка. Это было ничто. Поэтому он поднялся по лестнице из серого камня с нетронутой гордостью, постукивание его посоха вызвало ударные волны среди охранников, пара из них в полных латных доспехах, держащих длинные алебарды поперек тела и носящих длинные мечи по бокам, в тот же момент потянулась к двойным дверям, окрашенным в красный цвет. Они потянули, и двери заскрипели в знак протеста, но уступили дорогу почетному гостю короля Ланпосы. Длинная красная ковровая дорожка вела прямо в сердце дворца, на стенах было множество картин, изображающих портреты королей и королев прошлого и их многочисленных детей. Что еще более печально, в золотых деревянных рамах в центре каждой из них была маленькая бронзовая табличка, указывающая, когда родился член семьи, правил и умер. У всех членов королевской семьи мужского пола были квадратные челюсти, и у большинства были острые глаза. Большинство мужчин были изображены верхом на лошадях в героической позе, но другие были уравновешенными и царственными, некоторые держали скипетры или официальную одежду или сидели в кресле в окружении своих семей. В основном это были мужчины воинственного вида в расцвете сил или в более поздние годы, как раз перед тем, как время нанесло им самый тяжелый удар. Что больше всего поразило актера Пандоры в этом, так это очевидность их наследия, от отца к сыну, от отца к сыну, и продолжающегося из поколения в поколение, у всех были сильные черты и близкое семейное сходство. Так оно и было, вплоть до последнего, где на картине нынешнего короля Ланпоссы и его семьи было изображено нечто уникальное. Второй сын очень мало походил на своего отца. «Любопытно», — актер Пандоры задумался, затем обратил свое внимание на герольда у больших двойных дверей. Юноша лет двадцати, одетый в белый камзол с черным жилетом, и хотя на боку у него висел короткий кинжал, его главным инструментом был длинный медный рожок, который он держал наготове, положив на правое плечо и держа в правой руке. «Имя, милорд?» — спросил герольд надтреснутым юношеским голосом. «Я Аинз Оал Гоун, здесь по приглашению короля Ланпоссы», — ответил Актер Пандоры. Герольд повернулся к двери, открыл ее, а затем плавным движением, рожденным обильной практикой, поднял рог, чтобы держать его как в левой, так и в правой руке, поднес тонкий конец трубы к губам и подул. Громкое трубное объявление привлекло внимание двора к двери, в огромной массе десятки придворных перестали разговаривать и повернули свои глаза в сторону шума. «Прибыл Аинз Оал Гоун! Гость короля!» — провозгласил герольд звонким голосом. Актер Пандоры приближался медленным, величественным шагом, подобающим дворянину или королю его собственных владений, каждый шаг приближал его, каждое развевание его возмутительно дорогого плаща вызывало новую критику, посох постукивал по камню и был единственным звуком, пока он не встал на расстоянии вежливости от короля. Ланпоса сидел на своем троне, выпрямив спину и с невозмутимым, серьезным видом, подобающим истинному королю. По правую руку от него стоял Газеф Стронофф, облаченный в зачарованные доспехи и с огромным мечом на боку. Газеф был тем, кем, как вы сказали бы, должен был выглядеть человек, специально созданный для того, чтобы быть воином. Актер Пандоры отвесил медленный и уверенный поклон: «Король Ланпоса, как сказал ваш герольд, я Аинз Оал Гоун, для меня честь познакомиться с вами».