Тот, кто остался

Нейя стояла на месте, как солдат. Крест, на которой были закреплены ее запястья, имела две цели: она удерживала, так сказать, обвиняемого, в неволе. Но это также позволяло тем, кто боялся за свою жизнь, держаться за что-то, чтобы удержаться на ногах. От них не ускользнуло, что Нейя не боялась смерти, а уставилась на Судью, заместителя командира, со смуглым, грубоватым лицом, немного округлившимся от возраста, но все еще подтянутым телом, как и подобает мужчинам, которые прожили свою жизнь на войне или готовились к ней. Молодой офицер подошел к открытому пространству, встал в центре между присяжными, судьей, обвиняемым и всеми наблюдающими и заговорил ясным голосом, обычным для тех, кто рожден руководить. — Человечество живет на грани смерти, и сила, удерживающая человечество от падения в эту черную пропасть, всегда заключалась в том, что мы стоим вместе против тех, кто хочет нас уничтожить. Полулюди, зверолюди, драконы и монстры… это наши естественные враги. Оказать помощь или утешение любому из них — значит совершить измену обществу. Известно, что обвиняемая в прошлом совершала подобные преступления по отношению к полулюдям, а теперь повторила тот же грех во время своего исправительного задания. Она отказывается учиться на своей ошибке, и в результате она поставила все Королевство под угрозу нападения дракона. Дамы и господа, я заявляю вам, что за это преступление может быть только один приговор, и не только потому, что подсудимый виновен. Он сделал драматическую паузу и поднял обвиняющий палец, протянутый к Нейе: «Но также потому, что смертная казнь — единственный способ избавить нас от распространяющейся коррупции». Цепи Нейи немного загремели, и он сразу же повернулся к ней спиной и ушел. — Мне так и не удалось встретиться со своим адвокатом… так несправедливо, — Нейя проклинала свое невезение, пока не поняла, что судья смотрит на нее сверху вниз. — Ну? — он спросил. — Что? — Нейя спросила, взглянув на Густава. — Ты будешь защищать свои права сама, тебе никто не сказал? — он спросил, на мгновение сбитый с толку. У Нейи на мгновение отвисла челюсть, прежде чем она пришла в себя. «Простите меня, но нет… разве они должны были сообщить мне?» Она задала вопрос и не получила ответа: «Нет, никому не разрешили сказать мне». Она выругалась. «Я никогда не была публичным оратором… фух, интересно, приходилось ли когда-нибудь делать такое с подсудимым раньше…?» Она прочистила горло, чтобы сосредоточить их внимание на ней. Она глубоко вздохнула, собралась с мыслями и обратилась к ним восторженным, даже исполнительным голосом, подобающим театральному актеру в драматический момент. «Меня обвиняют в измене и сотрудничестве. Но, честно говоря, я никогда не брала плату за то, что делала. Ни орк, ни гоблин, ни дракон — никто никогда не платил мне за то, что я делала или не делала. Раньше я охотилась вместе с отрядами, а потом в одиночку в диких землях, и я отправила на тот свет много, много полулюдей. Даже обвиняющая сторона не отрицает, что у меня исключительно высокий показатель успеха. — Протестую, — заговорил обвинитель, но смотрел только на судью, — мы здесь не из-за благоприятных сторон ее послужного списка. Ее прошлые успехи не имеют значения, только ее самые большие неудачи имеют значение для дела. — Поддерживаю. — Густав ударил молотком и повернулся к Нейе: «Пожалуйста, не отвлекайтесь от дела». — Как прикажете. — Нейя ответила поклоном головой, мешок, который она носила, зудел на ее коже, но она проигнорировала желание почесаться и вместо этого продолжила говорить. — Бесполезно отрицать, что я пощадила несколько жизней, мне было их жаль. Будущая мать орков, которая схватилась за живот и умоляла меня не стрелять в нее, что она пришла только за едой и не причинила вреда никому из людей. Раненый ребенок-пожиратель камня, чей отец умер от моей руки, все, чего он хотел, — это жить, и отчаянно пытался защитить труп.… Змеелюд и ее пара, раненые, убегающие от монстра, уничтожившего их племя, не имея в руках ничего, кроме яиц, которые они могли бы спасти, даже оружия, чтобы сражаться с нами? Да, я пощадила их жизни. Но не без причины. — А дракон? — многозначительно спросил судья. — Он был слаб, беспомощен перед моим луком… Я… да, я пощадила его. Я обработала его раны, чтобы вылечить его. — Нейя ответила, и вокруг нее поднялся грохот. — А тебе не кажется, что надо было его убить? — прокурор спросил. — Нет, он был слаб, я будущий паладин. Защита слабых должна быть для нас здравым смыслом, не так ли?! — Нейя спрашивала у всего двора, всей крепости. — Какой смысл защищать человечество только для того, чтобы превратить нас самих в монстров?! Я делала все это не ради монет. Я сделала то, что считала правильным… как я могу извиняться за это? — спросила она тихим, тихим голосом, который все еще каким-то образом отражался от дальних стен, где солдаты внимательно слушали ее речь. По настоянию судьи Нейя рассказала о своем задании и начала рассказ о том, как ухаживала за Оласирд’арком, опустив лук, когда он попросил сохранить ему жизнь. Она говорила о нем с нежностью, которая казалась в крепости сверхъестественной, и все же она никогда не обращала внимания и даже не замечала, что они находят это странным. Чего она также не заметила, так это интенсивного интереса, который исходил от Альбедо. «Лорд Тач Ми говорил именно так… как она смогла додуматься до слов Высшего Существа?» Это… это беспокоило Смотрителя. «… И вот что случилось». — сказала Нейя, и наконец закончила рассказывать о событиях, о которых шла речь. — Я всегда делала только то, что считала правильным! Она снова добавила: «Как мы создадим Справедливое Королевство, если мы убиваем других за то, что они осмеливаются существовать?» Она требовала ответа, но ответом была только тишина. А потом она закричала, взревела, даже заревела, бросая вызов их молчаливым осуждающим взглядам: — Они тоже люди… — Они тоже люди… — Они тоже люди… Эхо ее самоосуждающих слов отражалось от каждой стены и наполняло каждое ухо. Густав смотрел на нее сверху вниз, как будто у нее выросла вторая голова, он даже не ударил молотком. Неподалеку стояла Ремедиос, скрестив руки на груди, с самодовольной миной. — Минус одна угроза для человечества. Нейя, со своей стороны, едва обращала внимание на хаос, который создавался из-за ее слов, люди, щадящие раненых или молодых полулюдей, не были неизвестны, но это был «открытый секрет», который никогда не был публично, не говоря уже о том, чтобы с гордостью, провозглашался. Когда судья пришел в себя и начал стучать молотком, подошел прокурор, хотя он больше не мог смотреть Нейе в глаза, он смог говорить через силу и спросил: «И как бы вы загладили свою вину, если бы дракон ответил на вашу заботу бесчинством над Святым Королевством?» — Оласирд’арк не сделал бы этого. — Нейя огрызнулась, — мы… мы были друзьями. — Да, настолько хорошие друзья, что он оставил тебя здесь, — прокурор издевательски посмотрел на нее, затем повернулся к судье: «Ваша честь, обвиняемая сама осуждает себя своими словами». «Если бы вы все не испортили, у нас мог бы быть могущественный союзник, который защитит нас, поможет нам!» Нейя крикнула в ответ, не дожидаясь разрешения говорить: «Представьте, сколько жизней было бы спасено, если бы у нас был дракон, что охраняет границу и дикие земли, это вы… вы подвергаете нас опасности. Не я. — Нейя выплюнула эти слова, как будто они были замороженным ядом, предназначенным охладить кровь, прежде чем смерть овладеет ею. Но Густав снова стукнул молотком: «Присяжные могут совещаться до утра. Сейчас заседание суда закрыто… Если только обвиняемая не захочет просить суд о пощаде…» Это была почти собственная мольба Густава, спасательный круг, брошенный тонущим в темных водах, Нейя услышала его. Нейя увидела это. Нейя поплыла от него, отбрасывая его назад. «Я не буду извиняться. Оласирд’арк был слаб, как и остальные, которых я пощадила. Я паладин, я защищаю эту страну, я сражаюсь за эту страну… как смеет кто-то говорить мне, что я не права. Я говорила это раньше, я говорю это снова сейчас. Все они тоже люди. Делайте, что собираетесь, но я никогда не скажу, что сожалею». Нейя сказала судье, и Густав мог только покачать головой с жалостью. — Верните заключенную в камеру до вынесения приговора, — сказал судья с тяжелым сердцем, и снова она шла с острыми металлическими наконечниками на шее и мечом за спиной всю дорогу до своей камеры. Она вошла, затем обернулась и увидела алебарды, торчащие сквозь прутья на случай, если она попытается что-нибудь сделать. Ремедиос придержала дверь, посмотрела на нее с презрением и с отвращением захлопнула. — Сегодня тебе больше не дадут ни еды, ни воды, — сказала она, запирая Нейю в похожем на клетку сооружении, — нет смысла тратить их впустую. — Ты мелочна, но будь по-твоему, — сказала Нейя и легла на солому. Она сцепила пальцы и легла на спину, положив голову на ладони и глядя в потолок. «Убирайся, мне ничего не надо». Нейя плюнула в их сторону, и тяжеловооруженные паладины вздрогнули настолько, что звон их доспехов достиг ушей Нейи. Ремедиос ничего не сказала, она только смотрела, и смотрела, и смотрела, когда ее игнорировали. Пока желудок Нейи не заурчал три часа спустя. Только тогда Ремедиос подняла шум. Она рассмеялась. Она рассмеялась и оставила Нейю в покое.