Тот, кто остался

Нейя лежала на своей соломенной кровати, пока не заснула. Проснула, когда солнце уже начало подниматься. Она так и лежала на своей кровати, пока минуты проходили и становились часами. Все еще никто не пришел к ней, не дал ей еды или воды. Ее родители тоже не пришли за ней, и это было несколько удручающе. — Я бы хотела увидеть их снова, но мы сказали друг другу все, что должны были сказать. Перерезать мне горло, чтобы избавить меня от боли, будет последним актом доброты, который они могут дать, — Нейя легла на спину и закрыла глаза предплечьем, блокируя весь свет из, и без того тусклой, камеры, которая была закрыта. Слишком мало света. Снаружи она слышала много шума и криков, но не могла сказать, что это было, шум со временем затих, и прошло еще несколько часов, прежде чем она увидела пыльную Ремедиос Кастодио. — Пора, предатель, — сказала шатенка с выражением крайнего презрения, ее голова откинулась назад, глаза опустились, в ее пристальном взгляде не было и намека на человеческое милосердие или сочувствие. Нейя перевернулась на бок и встала, пока Ремедиос возилась с набором железных ключей. «Итак, теперь я знаю, как выглядит зло, я не забуду его, когда рожусь снова», – она сложила руки за спиной и встала, расставив ноги на ширину плеч. «Зло? Нет. Я «Добро». Ты позволила врагам человечества жить. Как ты можешь быть кем-то, кроме зла?» – Ремедиос спросила с леденящей ненавистью. Твердый, неотрывный взгляд Нейи не дрогнул, и впервые за всю свою жизнь молодая лучница вложила в этот взгляд все свое мстительное негодование и наслаждалась моментом, когда Командир Паладинов вздрогнула. Дверь открылась с такой силой, что оторвалась от своих причалов и треснула о каменную стену, прежде чем упасть на пол с грохотом. «По крайней мере, ты не можешь вычесть это из моей зарплаты, сука», – Нейя рассмеялась над краснолицей и взволнованной Ремедиос и направилась к двери. Глупая идиотка держала свой меч за спиной Нейи, но в этом не было необходимости. Оруженосец Ордена Паладинов шла так, как будто она вышла на прогулку после службы в храмах, места для зрителей были заполнены, и тяжеловооруженные стражники Ордена Паладинов окружили ее так же, как и раньше. Она смотрела на мир вокруг себя с безразличием, вместо этого каждый шаг казался путешествием назад во времени, от ее первых шагов и объятий матери и отца, которые, как она теперь знала, любили ее вне всяких сомнений, до последних мгновений. Каждый миг ее жизни, казалось, переживался заново, как хороший, так и плохой. Барабаны солдат, которые бились, чтобы отметить ее шаги, пока ей не закрепили запястья на стойке, как это было сделано раньше. Вице-командир Густав Монтаньес стукнул молотком и посмотрел на оруженосца. — Прежде чем вы услышите приговор, не скажете ли вы что-нибудь для суда этой страны? — У меня есть что сказать… если позволите, хотя они не для суда, — Нейя произнесла эту просьбу как вежливое заявление, и Густав наклонил к ней голову. «Продолжайте», – он ответил. «Мама. Папа. Может быть, вы и не были идеальными родителями, но вы воспитали меня так, чтобы я делала все, что в моих силах, и это все, что я пыталась сделать. Я сделала то, что было правильно, как я это знала. Я защищала слабых, кем бы они ни были. Я положила свою жизнь за первого друга, который оказался и последним. Так что я не сожалею о том, что сделала. Но мне жаль оставлять вас в таком состоянии, — сказала Нейя и наблюдала, как придворный писатель записывает ее последние слова. Вице-командир посмотрел на нее, как будто она сошла с ума: «Кто-то говорил вам о вердикте?» Нейя рассмеялась ему в лицо, она посмотрела на него, запрокинула голову и рассмеялась, как лающий сумасшедший дурак, который пошутил. «Это Святое Королевство Робл! Вердикт был предрешен!» – Нейя сплюнула в пыль. Это раздражало публику, и поднялось несколько грохотов, они были так далеки, что услышать их могли только опытные рейнджеры и охотники. «Ах… вердикт?» – Густав покраснел, соперничая с разгневанной Ремедиос, в то время как дворянин, возглавлявший жюри, встал. «По обвинению в государственной измене мы считаем подсудимую Нейю Бараху виновной. По обвинению в сотрудничестве мы считаем подсудимую виновной», – дворянин сел, чтобы замолчать. Заместитель командира посмотрел на них так, словно они сошли с ума, и обвел взглядом каждого присяжного. «Никаких доказательств того, что она взяла деньги или сокровища у кого-либо, или предложила какую-либо информацию, или взяла что-либо за свою помощь, никогда не было представлено. Как они признали ее виновной в сотрудничестве…?!» — он напрягся, пока самодовольная кучка дворян и солдат играла с содержимым своих карманов или кошельков, слегка нервно жестикулируя, как будто они ожидали, что он открыто подвергнет сомнению их вердикт. Ужасное подозрение охватило его. Он почувствовал на себе вопросительный взгляд оруженосца. Это было так, как если бы она говорила: «Видишь, что я тебе говорила?» Это был удар под дых, и с понимающей улыбкой его командира, смотрящего на него из-за спины обвиняемого, прыжок интуиции, который днем раньше был бы шире, чем большой широкий каньон, сократился до расстояния одного шага. Молоток в его руке обрел вес скалы, пальцы, сжимавшие деревянную ручку, горели огнем, душа приказывала ему бросить его, отпустить.… призвать к детальному расследованию… но кого королева отправит расследовать …? Ту, кто стоит за этим. В нем бушевали разочарование и горечь, которые дали ему силы просто продолжать, но жалость, которую он увидел в злых глазах женщины, чья жизнь висела в его руках, он знал без сомнения: «Этот поступок будет преследовать меня до самой смерти, – он поднял свой молоток и ударил им. – Подсудимый приговорен к наказанию в виде кола и клинков, которые должны быть выполнены на закате через один час на стене!» «Бедный дурак, — подумала Нейя с великодушием, которое застало врасплох даже ее саму. — Я была осуждена в тот момент, когда люди посмотрели на меня, я была осуждена еще раз, когда объяснилась, и еще раз, когда имела несчастье быть в Ордене с Ремедиос Кастодио. Но мои страдания скоро закончатся, а его? Его только начинаются». Толпа была угрюма, ни приветственных криков, ни триумфальных криков, ни мстительных криков, только угрюмость и молчаливое согласие. Кол был воздвигнут, пока Нейя наблюдала далеко внизу, вид позволял ей видеть далеко в земли полулюдей. «Интересно, на что это похоже? Должно быть, это трудное для выживания место, все они постоянно враждуют друг с другом, выжившие, с которыми я говорила, всегда говорили о жестоких войнах. Интересно… — Нейя едва заметила, как ее отперли и заставили идти под взглядами к лестнице. — Интересно, кто-нибудь из тех, кого я пощадила, все еще жив?» — Разве я имела какое-либо значение для кого-либо вообще? – отсутствие ответа оставило ее обиженной, но она была странно утешена, зная, что это не будет тайной надолго, колокол звонил, чтобы призвать любого отсутствующего прийти и посмотреть на смерть предателя. Кол был в два раза выше Нейи и толще ее талии, так что места оставалось в обрез. Меч Ремедиос, висевший у нее за спиной, угрожал потрошением, и, идя вдоль стены, Нейя увидела далеко внизу бегущего мальчика с серией старых ржавых клинков под мышкой. Даже с того места, где она была, Нейя могла видеть красные пятна на старом и неухоженном металле. За Ремедиос шли шесть тяжеловооруженных паладинов с алебардами, их лица были скрыты тяжелыми шлемами, а покрытые металлом тела поблескивали в медленно угасающем свете солнца. Они были бы более впечатляющими, если бы не вздрагивали всякий раз, когда она смотрела на них. Ее наручники были расстегнуты, кончик меча Ремедиос крепче прижался к ее телу, откуда-то снизу до ее ушей донеслись вопли. «Мама, папа… Я же говорила вам, что вы не должны приходить смотреть на это», – Нейя почувствовала, как в груди поднимается волна печали, когда её руки резко дернули назад и снова закрепили за запястьями за деревянным столбом. Она взглянула на Ремедиос. — Могу я кое о чем спросить? — сказала Нейя с спокойствием озера. Командир Ордена Паладинов стояла перед ней и смотрела на Нейю с подозрением в ее идиотских глазах. — Что, предатель? — Когда ты вонзишь в меня ржавые мечи, сделай это быстро, пронзи мне сердце, — Нейя спросила, вопли становились все громче и ближе. «Ты боишься?» – Ремедиос усмехнулась. Нейя покачала головой: «Нет. Там мои родители, я не хочу, чтобы они слышали». Ремедиос на мгновение опешила от этого. Даже сделала шаг от нее и посмотрел на нее новым взглядом, прежде чем снова покачала головой. — Ты боишься боли. Но тебе это не поможет, ты будешь кричать. — О, я уверена, что буду кричать. Все кричат, когда им вонзают меч в живот. Но я не буду бояться. Я просто не хочу, чтобы они страдали из-за моего выбора. Пожалуйста. Я умру в любом случае, сделай мне услугу за годы моей службы, — Нейя попросила. Ремедиос, казалось, думала об этом, пока молодой мальчик-паж, пыхтя, не подошел к ней и не протянул первый ржавый клинок. Вопли ее родителей превратились в крики гнева, Нейя слышала звуки борьбы снизу. Она держала меч высоко, одну саблю, острый наконечник все еще на месте, но остальное… уродливый, почти необработанный после ковки, и безмолвно ответила на мольбу Нейи. Она оттянула его назад, а затем всадила в кишки Нейи. Нейя испустила леденящий кровь крик, который эхом разнесся по землям полулюдей. Вдалеке она увидела точку. Земли полулюдей были прекрасны, суровы и со многими холмами, которые, казалось, простирались далеко за горизонт. Меч в ее внутренностях пригвоздил ее к столбу. Ее зрение затуманилось, но она увидела, как Ремедиос взяла еще один клинок у пажа, мальчика, чье лицо стало белым как полотно, пока он наблюдал за работой Командира. Это был короткий меч, толстый, зловещий и ржавый, насколько это вообще возможно. Ремедиос сунула его поближе к другому, и вопли агонии Нейи угрожали пересечь весь мир. — Отпустите ее, ублюдки! — Нейя услышала рев своего отца, его яростных глаз, предвестника ее собственных, было достаточно, чтобы вселить страх в тех, кто преградил ему путь, и она услышала звук вынимаемого меча своей матери. Крики Нейи не могли быть сформированы в слова: «Назад! Уходите! Вы не можете мне помочь сейчас!» — хотела закричать она, но ее крики превратились в бульканье кровью, которая текла по ее лицу и капала на жалкое подобие одежды, чтобы капать на босые ноги и собираться вокруг пальцев ног на сером камне стены. Она попыталась оглянуться назад, она попыталась сосредоточиться, она попыталась бороться, но только почувствовала, как края лезвий разрывают ее органы дальше. Она вспомнила, что слышала об этом раньше, о людях, использующих пронзившее лезвие, чтобы открыть новые раны, чтобы умереть быстрее и положить конец своим страданиям. Тем не менее, все, что она хотела сделать, это убедить своих родителей, чтобы они остановились. Все, что ее окружало, становилось размытым. Внезапно, Нейя начала делать неожиданное. Она выпрямилась, насколько могла, и начала смеяться: «Оласирд’арк, сукин ты сын…» – Она бормотала сквозь боль своих ран, когда он становился все больше и больше. Другие начали видеть, она почувствовала изменение в воздухе, дракон в полете был грациозным, красивым и ужасающим. Его хлещущий синий хвост, его крылья, его массивная пасть и внушительное тело. Рев расколол воздух и заглушил все мысли о насилии. Кем бы ни была Ремедиос, Нейя ни разу не подумала, что женщина труслива, но мальчик-паж немедленно побежал, солдаты, охранявшие ее, побежали следом, бросив алебарды и бросившись к лестнице, несколько человек упали с края и упали, крича до смерти. Но Ремедиос не побежала, она зарычала, обнажила свой священный меч, и когда дракон приблизился, она издала боевой клич. «За Святую королеву и за наше Королевство!» – О она взревела, взмах когтей дракона, не оставил ей больше времени, чтобы кричать о своем неповиновении или даже ударить, когда она была отправлена далеко-далеко. На мгновение Нейе вспомнилась ночь, когда она увидела, как Оласирд’арк рухнул на землю. Она увидела, как его рот опускается вниз, камни стены разбиваются, как песчинки, пораженные высокой океанской волной, и его ужасная пасть сомкнулась вокруг нее: «Я не ожидала, что это произойдет… его дыхание… это очень круто…» — подумала она, невольно предлагая свою кровь его языку. Она потеряла из виду все остальное, и все, что она могла сделать, это ждать, что будет дальше.