Тот, кто остался

Калька побледнела, когда Келарт сказал это. — Что значит… «это правда»? Келарт вздохнула и взяла королеву за руки. — Моя драгоценная королева, моя чудесная леди, — она подошла так близко, как только осмелилась, так близко, что почувствовала дыхание жизни, исходящее от губ сияющей и прекрасной королевской блондинки. – Моя сестра и я всегда были преданы вашим идеалам. Пожалуйста, поверьте мне, но идеалы — это не система правления, и были… времена, когда казалось, что кто-то избежит правосудия. Кто-то, кто может быть угрозой вашему правлению, кто может заставить ваш народ плакать. Когда это случилось, я знала, что моя сестра, всегда для большего блага, примет меры». «Действие… как подкупить присяжных? Шантажировать присяжных? Убийство?» – глаза Кальки посуровели. «Даже я не могу сказать наверняка, моя сестра была очень молчалива даже со мной, но ее вера в абсолютную справедливость вашего правления была такова, что она сделает все, чтобы оно было успешным. Я знаю, какая она, разведчица, которая позволила полулюдям жить, которая открыто называла их «людьми», является опасным и разрушительным элементом независимо от ее репутации», – Келарт прикусила нижнюю губу, чувствуя, как яркие глаза ее Королевы изучают ее лицо. Руки Кальки дрожали от прикосновения Келарта: «Сколько раз …?» – королева наконец спросила. Челюсть Келарта напряглась: «Моя королева, сколько раз виновные выглядели так, будто могли избежать правосудия? Да, это было неправильно… но это было для большего блага всего человечества, пожалуйста, поймите это». — А почему мне не сообщили? — спросила Калька, ее голос стал более царственным, дрожащие пальцы остановились, глаза посуровели, она была не прекрасной идеалисткой в этот момент, а закаленной королевой, которая настолько преуспела, что ее собственный брат, который мог бы занять трон, уступил ей. — Потому что это ранит тебя, — Келарт торопливо выговорила слова, она крепче сжала теплые руки своей Королевы. — Пока ты «невредима», ты будешь продолжать работать без остановки, всегда делая нас лучше. Всегда делает нас сильнее». — Ты намеревалась хорошо, но я не сомневаюсь, что это коренная причина коррупции, которая начала гнить нас изнутри, — Калька покачала головой с почти неистовой энергией. — Не более того… когда Ремедиос воскреснет, я поговорю с ней наедине. «Моя королева…» – Келарт попыталась заговорить, но внезапный взгляд королевы заставил ее замолчать. «Иди, собери ресурсы, которые нам нужны, чтобы помочь Югу, но убедись, что ты собираешь все налоги, которые тебе нужны, Густав присоединится к тебе с подкреплением, чтобы гарантировать, что налоги будут собраны без инцидентов», – Королева отдала приказ, и на мгновение Келарт замерла. «Иди. Сейчас», – голос королевы стал жестким, как и ее глаза, и Келарт отступила назад с глубоким поклоном. — Немедленно, моя королева, – сказала она и вышла из королевского присутствия с тяжелым, ноющим сердцем. Густав ехал во главе колонны, для этого они выбрали более окольный маршрут, он провел их через Дикие земли и периферийные деревни, которые жили на крошечных фермах, собирая древесину, травы и другие вещи из леса. Такие маленькие места должны были стать легкой добычей для рейдеров-полулюдей. Но одна вещь была общей, у них почти у всех были низкие стены, ничего драматичного, но бревна с шипами, которые окружали несколько домов в этом районе. Когда Густав спросил, ответ был тот же: «Охотница помогла нам пленными полулюдьми и отпустила их взамен». Узнав, что «Охотница» была приговорена к смерти на стене и «съедена» драконом, жители этих маленьких деревень повернулись спиной или прямо освистали паладинов, пока те не поехали дальше. «Что я наделал?» — спросил он себя, за двадцать лет службы новый командир не мог припомнить, чтобы его когда-нибудь «освистывали» или крестьянин показывал ему спину. Но чем больше он собирал историй о том, что происходило в Диких землях к югу от стены, тем больше он чувствовал, что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он крепче сжал поводья своей лошади и продолжал смотреть вперед. — Ты просто выполнял приказ! Просто делай то, что тебе сказали! Сквайр был признан виновным! Ты просто делал свою работу! Вот и все! Не за что чувствовать себя виноватым!» – Густав злился на себя и свою совесть, но мучительные крики женщины на стене преследовали его ночь за ночью. Вопли ее родителей, когда они отчаянно пытались добраться до нее. И зная без сомнения, что суд был обманом. Это заставило каждое отрицание в его сердце гореть, как будто он был пронзен мечами на стене. В глубине души он обвинял себя. В душе Густав признал себя виновным. В глубине души он приговорил себя к пожизненному заключению. — Больше никогда. Я никогда больше этого не сделаю! К черту приказы! Я должен жить, следуя им, и я не знаю, как с этим жить!» — спорил он сам с собой, вспоминая тихое ночное предостережение крестьянки, ее равнодушие, ее брань, ее откровенную насмешку над всем, во что он верил и что считал правдой, а она могла бы быть правдой. сказал, чтобы подчеркнуть все это тем, что она просто не будет стоять достаточно близко, чтобы он мог дотянуться до нее. Как только он это понял, многое встало на свои места, о чем он никогда не задумывался. Теперь, когда он осознал это, он заметил, что почти ни одна из молодых крестьянских женщин, которые должны были жить в этих деревнях, не выходила из своих домов, пока он или его солдаты были здесь. Они видели только старух, мужчин и маленьких детей. Исключение составляли лишь случаи, когда молодая женщина явно искала одного-двух любовников. «Так вот как нас действительно видят. Ура, когда мы защищаем их, но подозрение за каждой парой глаз и, что еще хуже, оправдано», – признание реальности, которую он долго не замечал, заставило его нервничать, сделав его сверхчувствительным. — Милорд, почему мы возвращаемся в Хобурнс долгой дорогой? – один из его подчиненных спросил. «Потому что я так сказал», – Густав огрызнулся, и молодой солдат замолчал рядом с ним. Он почувствовал, как вздрогнул молодой человек, и услышал это по тому, как звякнули блестящие полированные доспехи, когда он напряг спину. Густав расслабился и вздохнул: «Потому что я хотел увидеть что-то из работы того, кого мы приказали убить. Вот почему. И поскольку мне нужно было много думать, останки Ремедиос не будут гнить в консервирующей ткани, и мне нужно было знать, что я действительно там сделал». «Я вижу», – солдат сказал нерешительно. Но Густав мог сказать по голосу молодого человека, что он явно не видел, и временный командир ордена Паладинов был в порядке с этим. «Надеюсь, он никогда этого не сделает», — тут же подумал командир и расслабился, покачиваясь на своем неуклонно идущем коне, и постарался хоть немного не думать ни о чем другом.