Пряничный зонтик

      На улице Гермиона играла со Скорпиусом; ребёнок иногда негромко смеялся и хлопал в ладоши. Они сидели у пруда, и Гермиона крутила в руках фиолетовый камень — её любимый цвет.              Драко в кабинете рассматривал обложку толстого дневника в кожаном переплёте — его вторая записная книжка в жизни. В самые тяжёлые времена Драко прибегал к письму: рассказать на бумаге о происходящих событиях или переживаниях было гораздо легче, чем поделиться ими или не прожить их вовсе, запихнув в отдалённые коридоры сознания.              Когда Тёмный Лорд вернулся и из поместья Малфоев сделали штаб-квартиру, а на Драко возложили задание убить директора школы, он ощутил болезненное одиночество и ответственность не только за себя, но и за свою семью.              Ему вмиг пришлось повзрослеть. Те вещи, что заботили его раньше, постепенно переставали иметь значение, и чем ближе подступала война, тем сильнее Драко впадал в мрачную апатию и хроническую боязнь потерять всё.              С тех пор он и начал вести дневник, чтобы оставить хоть где-то раздирающие голову и душу переживания. Наложив на него с десяток защитных чар, Драко делился с неживой «игрушкой» своими мыслями, как с настоящим другом, завуалированно рассказывая о том, что происходило в жизни.              После победы света над тьмой Драко ощутил себя изгоем общества. Он наивно полагал, что сможет «отмыться» от метки, которой ему насильно обожгли предплечье, но он ошибался. Люциуса посадили в Азкабан, несмотря на многочисленные безуспешные попытки подкупить суд или договориться с министром, а Драко с Нарциссой сторонились, в открытую посмеиваясь над ними.              Деньги, благодаря которым Драко ещё совсем недавно мог бы купить Хогвартс и всех жалких студентов в придачу, оказались бесполезными, громко звенящими монетами, которые ничего не стоили в сравнении с тем, что успела сотворить его семья.              Малфои. Даже значение этой фамилии красноречиво означало «вероломство». За ними тянулся душок омерзительных вещей и подпорченной репутации. Их богатство, пренебрежение ко всем, липкий след убийств и преступлений, тяга к власти стали прекрасной демонстрацией людских пороков. Драко был почётным представителем этой некогда могучей семьи.              Тот период жизни Драко описывал в дневнике как прыжок с Астрономической башни. Секундный полет в бездну с закрытыми от страха глазами — пару месяцев назад он был королём школы, а теперь у него осталась жалкая кучка «друзей» — детей Пожирателей, от которых общество точно так же отвернулось.              Драко открыл дневник посередине и пробежался по тексту: события примерно за месяц до смерти Дамблдора.              Мысли путались и бессвязно бежали по строкам, но суть была такова: Драко до безумия боялся расплаты за содеянное семьей и за то, что собирался сделать сам.              На том курсе он начал страшиться того, чем восхищался раньше, — денег, славы, непомерной власти. Драко стал всё чаще рассуждать о том, насколько далеко зашла его семья и каким будет наказание. Преданность мраку обязана была покарать их — тогда он ещё не знал, каким образом. Теперь это было очевидно.              Через два года отбывания в Азкабане Люциус умер. Драко стоял перед его могилой в компании Нарциссы и размышлял о том, что оставил после себя его отец. Сделал ли он хоть что-то светлое в жизни?              На его похороны не пришел никто, кроме Драко и Нарциссы. Ни единого человека.              Они стояли вдвоём перед мрачным мраморным изваянием и рассматривали надпись «Люциус Малфой» с припиской внизу «Навсегда любим семьёй». Драко думал о том, насколько эта фраза близка к истине. Без Люциуса даже воздух в поместье был чище.              Когда Нарцисса опустила на припорошённую снегом могилу венок и взглянула на Драко, он заметил в её глазах что-то, чего не видел с десяток лет.              Секундный блеск, какая-то эмоция, что-то столь глубинное и тайное, чем Нарцисса не могла поделиться.              Она плавно двинулась в сторону поместья, и Драко обратил внимание на её осанку: впервые спина матери казалась расслабленной, а плечи расправленными. Нарцисса шла так неторопливо и легко, словно в неё снова вселилась молодая беззаботная девушка.              Отчего-то Драко казалось, что Нарцисса улыбалась.              Через некоторое время он понял, что за эмоция была в её глазах. Это облегчение. Она наконец рассталась с обузой, с причиной её страданий, боли и унижения в обществе и обрела покой и свободу.              Для Драко же смерть Люциуса лишь забила очередной гвоздь в крышку его собственного гроба. Не потому что он смертельно скучал по человеку, который всю жизнь издевался над ним и матерью и который привел их к столь плачевному положению, а потому что Драко совершенно точно не понимал, что ему делать с собой дальше.              Он не привык решать проблемы самостоятельно — даже Альбус Дамблдор был убит не им. Вместе с Люциусом уплыла почва сомнительного равновесия, и Драко, вместо того чтобы постараться исправить ситуацию и вернуться к жизни, запил. Свинцовая вина за действия отца, ощущение, что они с матерью стали изгоями, беспросветное будущее навалились на Драко невыносимой ношей.              Он сдался. Драко стал всё чаще пропадать из дома, задерживаться в пабах и вечеринках и повышать градус и количество употребляемого алкоголя. Он упустил определяющий момент, когда «выпить чуть-чуть ради удовольствия» переросло в «выпить чуть-чуть каждый вечер без особого удовольствия», когда Нарцисса всерьёз испугалась, что её сын превратился в алкоголика, а о состоянии Драко трубил «Ежедневный пророк» чуть ли не каждую неделю, высмеивая его пьянки и разгульный образ жизни.              Драко категорично отрицал обвинения в том, что он подсел на дурманящий алкоголь, и раз тридцать обещал матери покончить с дурной зависимостью.              Он действительно бросал пить. И не один раз. Держался около месяца, а затем снова уходил в запой на недели.              Малфой больше не мог совладать с сознанием и взять контроль в свои руки без бутылки. Дни, когда алкоголь отсутствовал в его жизни, можно было сосчитать на пальцах.              В какой-то момент Драко перестал отрицать, что превратился в алкоголика. Он осунулся. Стал похож на ходячего трупа, перестал за собой следить и, кажется, надоел даже желтушной газете.              О нём больше не писали. Все уже привыкли.              Драко закрыл дневник и устало потёр глаза. Он слишком часто стал заигрываться с прошлым, будущего как будто вовсе не существовало. Малфой постоянно прокручивал предыдущие ошибки и приходил к выводу, что вся его жизнь — это череда неправильных решений, трусости и слабости. И несамостоятельности. Он всегда был кому-то чем-то обязан.              Из зависимости ему помог выбраться Блейз. Малфой, с трудом преодолевая ломки, постепенно отказывался от алкоголя, и через несколько месяцев каждодневная выпивка сократилась до похода в пабы на выходных и редких загулов. Затем Забини, работающий в Министерстве, замолвил за него словечко, прибавив к этому «словечку» приличную сумму, и Драко дали шанс попробовать себя в Аврорате, как бы иронично это ни звучало.              Видимо, то, что Драко подкинул Гарри волшебную палочку в решающей битве, сыграло ему на руку. Он прошёл курсы, длящиеся три года, и получил заветный значок аврора в отделе, который стал столь же секретным и охраняемым, как Отдел тайн.              Со временем Драко занял высокую должность. В его задачи входили поиск предателей, особо опасных преступников и шпионов и приведение их на суд либо устранение. Драко был повинен в смерти как минимум одного десятка человек, и не всегда именно его рука убивала преступника.              Малфой работал над зельями, некоторые из которых были смертельными. Почти все они не имели противоядия.              Несмотря на то, что на этот раз Драко был на стороне добра, он стал убийцей. Наёмником Министерства. Тяга к алкоголю снова усилилась. Ему стало казаться, что он скатывается на самое дно, выполняя работу мясника.              Тогда-то молодой убийца, тщательно скрывающий это, и познакомился с Гермионой повторно, хотя то, что произошло между ними, трудно было назвать обычным знакомством. Это было что-то, за что Драко готов был благодарить всю жизнь и всю жизнь чувствовать вину.              Гермиона подарила ему счастье. Драко у неё счастье забрал.              Грейнджер спасла его своим светом, добротой, жертвенностью, открытостью. Она вытянула его из беспросветной тьмы и отдала часть своей души — Драко даже представить себе не мог, что кто-то готов пожертвовать всем ради него и что кто-то может любить его так сильно просто за то, что он существует. Без причин. Безусловной любовью.              Каждый раз, когда он срывался и пропадал в тошнотворной пьяной рутине, спасала его именно Гермиона. Она всегда приходила на помощь, выхаживала его, обнимала и часами сидела рядом, когда его било холодной дрожью от слишком большого количества выпитого.              Ему иногда было так плохо от того, что он снова уходил в запой, и так стыдно перед ней, что, если бы Гермиона не оказывалась рядом каждый раз, гладя его спутанные волосы, Драко давно бы пропал, лишь бы не видеть разочарования в её глазах, и попытался бы справиться со своими проблемами сам.              Но она всегда оказывалась рядом. Словно чувствовала, когда он нуждался в ней.              В такие моменты Драко ужасался:              — Гермиона, зачем тебе такая жизнь?              И она всегда, мягко улыбаясь, отвечала:              — Я просто люблю тебя.              Драко не нужно было открывать второй дневник для того, чтобы прочесть свои воспоминания о Гермионе. Он почти дословно помнил всё, что писал о ней тогда, и все его слова расплывались в признаниях любви.              Я люблю её.              Я так её люблю.              Я боюсь, что причиню ей слишком много боли. Но я не могу отпустить её, не тогда, когда мне с ней так хорошо.              Драко не единожды чувствовал вину за то, что Гермиона была его спасительным якорем и что он так сильно нуждался в её поддержке и заботе. Он постоянно задумывался о том, что является обузой для неё, но Гермиона никогда его не бросала, лишь хмурясь и проводя «серьёзные разговоры», когда он приходил в себя.              Окончательно Драко бросил пить, когда Гермиона согласилась выйти за него замуж. Одним из требований было навсегда расстаться со своей зависимостью, и Драко ни разу не нарушил данного обещания. Он слишком ценил Гермиону и боялся её потерять, чтобы променять брак на бутылку.              Он чувствовал бесконечную потребность в том, чтобы отблагодарить Гермиону за все её старания и любовь к нему, что буквально заваливал подарками, цветами и поездками по миру.              Ему всё время казалось, что он делает слишком мало. Слишком мало ценит, слишком мало благодарит, слишком мало дарит, слишком мало любит.              Он поздно понял, что ей не стоило ввязываться в эти отношения из-за тех вещей, что сотворили Малфои. Она ведь даже не догадывалась, что он не простой рядовой сотрудник аврората — настолько секретной была его позиция и настолько тщательно Драко пытался скрыть это.              Он слишком поздно понял, что за всё содеянное грядёт наказание и что оно накроет всех, кто дорог Драко, для того чтобы эта кара приобрела настоящую силу. В то время он забыл собственные подростковые опасения о расплате.              Особенный ребёнок, вероятно, справедливо выпал на долю Драко, но Гермиона не должна была расплачиваться за его грехи и ужасную наследственность. С другим человеком она обрела бы счастье и смогла бы построить нормальную счастливую семью, о которой так мечтала.              До появления Скорпиуса у Драко было такое большое количество заданий на работе и увлечений в свободное время, что он почти не появлялся в стенах дома. Он обожал квиддич, тренировки по которому проходили по вторникам и четвергам, часто увозил Гермиону в страны Европы и города Америки на выходных, посещал «мужской клуб», базой которого стало поместье Блейза. Драко был, несомненно, лучшим сотрудником своего отдела, изобрёл несколько видов новых заклинаний, помогающих отыскать недружественных государству лиц, разрабатывал зелья, собирал коллекцию древних книг и к двадцати пяти смог наконец полностью отмыться от душного следа Пожирателя, которым когда-то был.              Точкой отсчёта послужил день, когда Скорпиусу поставили диагноз — расстройство аутистического спектра третьей степени тяжести. Драко не заметил, как его жизнь остановилась в поместье, а точнее — в любой комнате, в которой находился Скорпиус.              Расстройство ребёнка заставляло родителей уделять ему безграничное количество внимания. Особенные дети испытывали огромные трудности с социализацией, их ограниченность в интересах и склонность к из раза в раз повторяющемуся поведению отталкивала других.              Скорпиус не мог самостоятельно справляться с повседневными делами — его разве что обучили ухаживать за собой в ванной комнате, одеваться и пользоваться столовыми приборами. Скорпиус почти не разговаривал, лишь издавал неразборчивые звуки и иногда повторял одну и ту же фразу. Он был слишком чувствительным и восприимчивым к любым изменениям, к яркому свету и шуму.              Чтобы обеспечить Скорпиусу более-менее спокойное существование, Драко пришлось радикально поменять свой образ жизни. Из старых занятий осталось разве что зельеварение, полки с книгами и колдографии, на которых были запечатлены его предыдущие увлечения.              Несмотря на все жизненные изменения, Скорпиус был и оставался самым любимым человеком для Драко и Гермионы, и Малфой никогда бы не задумался о том, чтобы повернуть время вспять. Однако он потерял не только свои увлечения, но и самого себя, так что у него не осталось сил на то, чтобы вновь проявить интерес к жизни.              Он не знал, чем себя занять, помимо своих обязанностей сиделки Скорпиуса. Не знал, как себя развлечь, с кем пообщаться и куда пойти. Драко с таким рвением заключил свою жизнь в монотонно повторяющийся круг событий, что те редкие разы, когда ему удавалось выбраться проведать Нарциссу или сходить в гости к Блейзу, казались слишком тяжёлой моральной нагрузкой, и Драко приходилось «отдыхать» после этих встреч и запираться в комнате, чтобы побыть наедине с собой.              Он, кажется, разучился общаться с другими людьми.              Ему было тесно, жарко в мэноре, его душили и терзали эти стены. Драко хотелось на свободу. И вместе с этим он не имел достаточно сил и рвения для того, чтобы покинуть это место.              Его мучило то же самое чувство всепоглощающего страха вдали от поместья. Он перестал чувствовать свою принадлежность к этому обществу, к этому миру в общем.              Драко часто задумывался, что хочет бросить всё к чёртовой матери и сбежать как можно дальше. Ему казалось, что каждый новый месяц такой жизни вбивал железный гвоздь в его руки, навсегда приковывая к стенам поместья. Драко думал, что, дай ему волю, он сорвётся и будет бежать, пока не упадёт на землю от усталости, пока его не стошнит от нагрузки и не выбьет все поганые мысли.              Однако это было ложью. Он едва ли шаг мог ступить без Скорпиуса.              Так было правильно. То, что Драко пожертвовал своими интересами и позволил Гермионе сохранить хотя бы кусочек прошлой жизни, — было правильно.              Иногда Драко размышлял о том, не хочется ли ему вернуть прошлое? Вновь видеться с друзьями, собираться в мужской компании, заниматься спортом? Вернуть то, что когда-то было его привычной рутиной, которую он считал яркой и наполненной?              Не хотелось. Каждый раз, когда Блейз звал его в гости, Драко находил сотню оправданий, почему он не может этого сделать. Когда Теодор иногда напоминал ему, что Малфой классно играл в квиддич и ему пора бы «улучшить физическую форму», Драко выдумывал ещё больше причин, почему он не может выделить жалкий час на спорт. Когда Нарцисса безуспешно повторяла и советовала Драко почаще выходить в люди и отвлекаться, он никогда не прислушивался к этим советам.              Люди его тяготили. Ему стало некомфортно появляться где-либо, кроме прописанных в расписании мест, которые были обязательными в графике Скорпиуса. Драко всё чаще хотелось запереться в своей комнате и не разговаривать ни с кем. А ещё его мучила хроническая бессонница, и он боялся, что подсядет на снотворное зелье собственного производства.              Зато на людях Драко, с его-то прошлым в аврорате, оставался спокойным, рассудительным и никогда не казался взвинченным или удивленным.              У Малфоя внутри всё давным-давно было сожжено до пепла, он не чувствовал ничего, кроме отягощения и удушливой отрешённости от мира. Он заметил, что уже очень давно не пытался заглянуть в будущее и не интересовался тем, что его ждёт в дальнейшем. В какой-то момент жизнь действительно остановилась и начался один бесконечный день.              Период, который проживал Драко сейчас, был самым трудным в его жизни. Но он больше не писал в дневнике. Делиться такими мыслями оказалось слишком трудно даже в письменном формате.       Перестал он это делать ориентировочно два года назад, когда они впервые решились отдать Скорпиуса в специализированный магловский садик для особенных детей. Родителям позволялось быть рядом с ребёнком, и Гермиона, отведя туда Скорпиуса, решила остаться с ним и проследить, будет ли ему комфортно в новом месте.       В тот день у Скорпиуса произошёл неконтролируемый выброс магии: он сжёг гардины и ранил нескольких детей. Это событие выбило Гермиону из колеи: она наотрез отказалась вновь пробовать приучить сына к садикам и чувствовала свою ответственность за то, что не смогла уследить за ним. Гермиона и до этого события переживала из-за того, что не справляется со своими обязанностями, а этот случай лишь подтвердил её опасения и страх, что она ужасная мать.              Драко не единожды старался обсудить эту тему, но Гермиона каждый раз недвусмысленно давала ему понять, что не готова делиться своими переживаниями.       Постепенно она стала отдаляться от семьи. Драко замечал, что она задерживается в Министерстве и берёт дополнительные задания, всё реже объясняя ему, почему приходит домой позже положенного. Через десять месяцев после произошедшего в садике, Гермиону повысили в должности, что прибавило ей нагрузки, и она сильнее погрязла в работе. А ещё стала прятаться от мужа и сына в ванной комнате и в нерешительности стояла на пороге мэнора, будто заставляла себя сделать хоть шаг.              Драко видел в её поведении свою вину — Гермиона не чувствовала себя комфортно с семьёй и больше не откровенничала с ним. Между ними постепенно вырастали стены недосказанности и обид.              Драко сглотнул ком в горле и опустил взгляд на «Пророк». Слово «жизнь» было написано такими яркими буквами, что выедало ему глаза.              Жизнь.              Драко хотел извиниться перед Гермионой за то, что забрал у неё жизнь, но было уже слишком поздно.              Выжженное поле в районе его души не позволяло сделать даже это — раскрыться перед женой и умолять о прощении за то, что она была вынуждена расплачиваться за его грехи.              Выжженное поле не оставило ни единой эмоции и шанса на спасение.       

***

      Драко скривился.              Ему хотелось закрыть руками уши, чтобы перестать слышать отвратительный звон столовых приборов и звук пережёвывания еды.              Он рассматривал расплавленный на спагетти сыр и не мог отделаться от мыслей, что у него раскалывается голова. Пульсация внутри черепной коробки, вызванная чавканьем с двух сторон одновременно, нервировала.              Вчерашний вечер в ресторане и сегодняшнее упрямое игнорирование друг друга начинало напоминать перепалку в детском саду. Драко всё чаще задумывался о том, что, быть может, если бы кто-то из них умел идти на уступки или не упрямился, их отношения могли бы сложиться по-другому.              В детстве он не видел громких ссор родителей, но всегда ощущал хроническое напряжение между ними, даже когда они тщательно пытались скрыть от Драко разногласия и проблемы, которые существовали в их браке. Подрастая, Драко обещал себе, что его семья никогда не станет похожей на то, что транслировали Люциус и Нарцисса.              И что теперь? Чем его собственный брак оказался лучше?              Тем, что они сидели за одним столом и не могли даже словом друг с другом обмолвиться?              Драко бросил короткий взгляд на Гермиону и вновь вернул своё внимание на еду, пытаясь совладать с раздражением от навязчивых звуков.              Он тяжело вздохнул, наконец взял вилку в руку и накрутил на неё спагетти. Сыр противно тянулся.              Гермиона кашлянула и неожиданно сказала:              — Наверное, следует тебя предупредить.              Драко второй раз за вечер поднял на неё взгляд, продолжая держать вилку перед лицом.              Гермиона расправила плечи и прояснила:              — Я завтра задержусь. На работе… много задач. Конец месяца, — сказала она стандартную фразу и посмотрела на тарелку. У Гермионы на ужин был легкий салат и прожаренное мясо с клюквенным соусом.              Обострённым сознанием Драко подумал, значило ли это то, что ей не придётся прятаться по закоулкам мэнора, но безразлично отозвался:              — Хорошо.              Гермиона несколько секунд мешкала, а затем добавила:              — На этот раз, действительно.              Драко бросил на неё короткий взгляд, раздумывая над тем, что может на самом деле скрываться за «я задержусь на работе», но ответил:              — Я знаю.              Он ещё несколько секунд рассматривал бледное лицо жены, а затем, чувствуя неловкость и замечая ёрзанье Гермионы, отвёл взгляд.              Вот и весь разговор.              Вот и всё общение.              Драко приступил к еде. Макароны были тёплыми, но совершенно безвкусными, и он проглотил съедобный камень, ощущая грусть.              Через какое-то время Гермиона, ужасно не любящая тяжёлые паузы, решилась продолжить разговор:              — Да и к тому же, нужно зайти в пару мест для Скорпиуса.              — Например? — непонимающе спросил Драко, сделав глоток гранатового сока.              — Ну, у Скорпиуса ведь скоро день рождения. Я подумала… почему бы не подготовить в этом году что-то особенное, — со слабой улыбкой пояснила Гермиона, ласково посмотрев на Скорпиуса, который ковырялся в своей тарелке.              — Например? — тупо повторил Драко.              — Например, устроить мини-вечеринку. Позвать детей Поттеров и Забини. Украсить дом какими-то… — Гермиона оглянула мрак поместья, хмурясь, — радостными красками. Пригласить твою маму.              Гермиона снова улыбнулась, представляя, как заиграет мэнор через пару дней, хотя взгляд Драко помрачнел. Мужчина прокашлялся, отложив вилку в сторону, и вытер губы сервировочной салфеткой.              — Зачем всё это?              — Как это «зачем»? — удивлённо переспросила Гермиона, не до конца осознавая причину неблагосклонности мужа.              Драко продолжал сидеть с каменным выражением лица.              — Чтобы у Скорпиуса хотя бы один день рождения прошёл нормально, как у всех детей. К нему придут гости, он сможет сколько угодно играться со своим зонтиком. Может, ему понравятся новые украшения… сделаем их в его любимых цветах.              — Но это не имеет смысла.              Гермиона ничего не ответила, ошарашенно глядя на Драко. Он казался равнодушным и уставшим.              Теперь она отложила столовый прибор в сторону, непонимающе оглядывая его непроницаемое лицо.              Драко попытался объяснить:              — Сама идея праздника отличная, но не для него. Скорпиус… — Малфой тяжело вздохнул, — Скорпиус этого не оценит. То, что ты хочешь организовать, — это для нас с тобой. Потешить наше самолюбие. Сделать вид, что Скорпиус обрадуется другим детям и они не станут для него причиной очередного срыва, — спокойно парировал он, вновь накручивая спагетти на вилку. — Если тебе нужно отметить рождение сына по-своему — пожалуйста, но не вместе со Скорпиусом.              Гермиона поразилась тому, как он снова вывернул ситуацию так, будто Гермиона не понимала собственного сына и была не такой уж и хорошей матерью, которая все время руководствовалась собственными мотивами. А ещё её разозлила постановка вопроса: «Сама делай, что душе заблагорассудится, а сына не трогай», как будто ей нужно было спрашивать разрешения.              — Я… я… — спутанно проговорила она, — да я просто хотела хотя бы чему-то придать «нормальности»! Чтобы наша… семья прожила хотя бы один день так, как другие люди. Я ведь знаю, что, если Поттеры не заставят детей прийти к Скорпиусу, они сами никогда не захотят этого сделать. Ты вообще видел, как остальные ребята шарахаются от нашего сына? Пусть Скорпиус хотя бы попробует поиграться с другими!              Драко не отводил взгляд от Гермионы, пережёвывая пищу раздражающе медленно. Он спокойно повторил:              — Скорпиус этого не оценит. Ему это не нужно. К тому же, вспомни, что случилось в тот раз.              Под «тем разом» имелась в виду ситуация с садиком.              Мальчик неожиданно звонко засмеялся, топнув ногами, — он часто делал это без причины.              — Хорошо, — прошипела Гермиона, тоже схватив вилку и погрузив её в мясо, — хорошо. Давай каждый день рождения Скорпиус будет играться сам и даже не попытается наладить контакт с людьми. Я прекрасно понимаю, что никто и никогда не изъявит желания проведать его или пообщаться с ним. Никто ведь даже не знает, что со Скорпиусом делать, он только всех пугает.              Гермиона со злостью принялась поедать своё блюдо, уставившись куда-то мимо Драко.              В её голове крутилась сотня мыслей, и она еле сдерживала разочарование и обиду от того, каким упрямым и узколобым иногда был Драко, будто специально отрицая все предложенные ею идеи.              — Не будем давать ему даже шанс на дружбу с другими детьми, — продолжила она ядовито, — пусть он всегда будет один. Пусть Скорпиус всегда празднует день рождения в одиночестве.              Ребёнок продолжал приглушённо посмеиваться, выводя грязным пальцем разводы по тарелке.              В Гермионе ещё кипела ярость после вчерашнего разговора, и новые слова Драко только подтверждали сказанное им раннее. Но ведь она просто хотела попытаться показать Скорпиусу другую сторону жизни, научить его этой «другой» жизни.              — Пусть он…              — Он не один! — наконец рявкнул Драко, выйдя из ступора, и сразу же испуганно покосился в сторону сына, который дёрнулся от неожиданного звука.              Гермиона удивлённо глянула на Малфоя, который до этого оставался показательно спокойным.              — Лоли!              Эльф появился из соседней комнаты.              — Скорпиус уже доел, отведи его в комнату, я скоро вернусь, — тише добавил он.              Лоли мелкими шагами пересёк комнату и наклонился к мальчику, что-то пробормотав ему на ухо. Тот, ещё недолго рассматривая пустую тарелку, послушно поднялся и последовал за Лоли.              — Он не один, — так же резко, но негромко произнёс Драко, когда ребёнка увели из зала.              — Сейчас — да. Но когда-то он останется один. Ты вообще задумывался о том, что с ним будет потом? Когда мы умрём?              Драко раздражённо закатил глаза, скривив лицо.              — О, да, — с надрывом ответил он, массируя пальцем висок, будто у него болела голова, — я чересчур часто об этом задумываюсь!              — И о чём же ты думаешь? — смотря в бесцветные глаза Драко, поинтересовалась Гермиона. У неё пропал всякий аппетит — уже второй ужин подряд заканчивался ссорой.              Драко отвёл взгляд и неохотно ответил:              — О том, что за ним будут ухаживать лучшие колдомедики.              Он и сам знал, как глупо и наивно прозвучали эти слова, но ему больше нечего было ответить.              Драко без интереса посмотрел на Гермиону, которая в неверии развела руками.              — Ох, Драко… — со смехом выдала она. — Лучшие колдомедики? Ещё скажи, что твои друзья придут навещать больного ребёнка в твою честь.              — Я…              — Он никому, кроме нас, не нужен, Драко… никому на всём белом свете. Ты вывалишь Мунго целое состояние и заставишь Блейза и ещё десяток людей принять Непреложный обет, что те будут навещать его и всё контролировать, но… Никому он не нужен будет. Никто не подарит ему любви или тепла. И… и этим праздником я лишь хотела попытаться, просто попытаться наладить контакт Скорпиуса с другими! Этот праздник… — Гермиона поднялась из-за стола, не желая больше вести бессмысленные дискуссии, — не для меня. Я хотела его сделать для него. И знаешь… — она на секунду остановилась прежде, чем уйти, — мне порядком надоели твои обвинения. Хочешь сказать, что я никчёмная мать? Скажи это в лицо, а не скрывайся за фразочками о том, что нужно и что лучше Скорпиусу.              Не дождавшись ответа Драко, который устало смотрел на Гермиону, она ушла в свою комнату.       

***

      За сутки до дня рождения Гермиона неожиданно заявила Драко, что придумала новый план. В её голосе не звучало обиды или злости, но она с лёгкой раздражительностью объяснила, что они могли бы втроём провести время в парке. Иногда они выбирались туда со Скорпиусом, он, кажется, уже привык к той местности и факту, что там есть другие люди, поэтому перенапряжения случиться не должно было.              Драко эта идея показалась неплохой. Договорились сразу после завтрака отправиться туда.              Сейчас они прогулочным шагом шли вдоль деревьев, чья листва была окрашена в яркий зелёный цвет, мимо приятно пахнущих кустов и цветов. Несмотря на то, что сегодняшний день был солнечным, на улице не было удушающе жарко, и даже поддувал лёгкий ветерок.              Гермиона думала о том, что сегодня последний день лета. В детстве она любила эту пору за каникулы и возможность провести как можно больше времени с родителями и родными, тем самым восполняя утраченные в разлуках дни в Хогвартсе. Тем не менее, к концу августа она всегда чувствовала плещущуюся внутри радость от скорой встречи с друзьями и учебы, поэтому тридцатые числа последнего месяца всегда вызывали в ней противоречивые эмоции: жажда наконец вновь оказаться в любимой школе сталкивалась с очередным длительным расставанием с семьей.              Повзрослевшая Гермиона относилась к лету нейтрально. Она не любила духоту, однако солнечные дни ей приходились по вкусу и нравились куда больше дождливой осени.              Втроём они некоторое время сидели на лавочке, пока Скорпиус перебирал палочки и поглаживал свой радужный зонтик. На улице было много людей, поэтому мальчику надели защитные наушники, которые приглушали посторонние звуки и уменьшали вероятность нервного срыва.              — Ты был прав, — сказала Гермиона, прервав тишину, — такой праздник лучше «шумной вечеринки», которая, к тому же… — она замялась, — вряд ли пришлась бы Скорпиусу по вкусу.              — Дело не в моей правоте, — спокойно отозвался Драко, сидя на другой стороне лавочки, — я лишь исходил из того, что будет приемлемым для него.              Драко думал про их недавний разговор. Про то, что Скорпиус останется один.              Драко понимал стремление Гермионы окружить сына теми людьми, которые будут питать к нему настоящие чувства любви или желания помочь. Такого результата они вряд ли добьются с теми стенами, что Драко выстроил вокруг Скорпиуса.              Тем не менее, он понимал, что их ребёнок не приспособлен к постороннему окружению. Даже если они насильно заставят его играть с другими детьми, от этого спокойнее и лучше Скорпиусу не станет. Только быстрее приведет к срыву. Однако в данной ситуации права была Гермиона. Даже если Драко потратит всё своё состояние на колдомедиков и заставит эльфов и друзей поручиться, что они будут присматривать за Скорпиусом, никому он от этого нужнее не станет. Его размеренная и относительно спокойная жизнь была возможна только рядом с родителями — даже в компании Нарциссы он чувствовал себя напряжённо, — а родители не могли жить вечно.              С чем останется Скорпиус после них?              Когда-нибудь ему придётся столкнуться с падением в пустоту, когда привычная жизнь разрушится в мгновение — после смерти Драко и Гермионы, всё станет вверх дном.              Эта мысль терзала Драко. Он не мог с ней смириться и принять это.              Он просто не мог оставить Скорпиуса так.              Оставить его ни с чем.              Непроговорённые страхи сдавливали грудную клетку — в те моменты, когда Драко погружался в эти мысли, ему становилось труднее дышать. Иногда он едва не поддавался порыву обсудить свои переживания с Гермионой, но не мог пересилить себя и открыть глубоко спрятанную тайну: ему страшно, что Скорпиус окажется у разбитого корыта, его жизнь превратится в один сплошной кошмар в виде постоянного стресса и срывов.              Драко не видел выхода из этой ситуации. Он не знал, с кем мог бы остаться Скорпиус после их смерти.       Никто, кроме них двоих, не умел успокоить его по-настоящему. Когда они умрут, в него запихнут лекарства для временного спокойствия, которое в перспективе будет иметь удручающий эффект. Никто не станет беспокоиться о психологическом здоровье Скорпиуса, преследуя свои цели: быстро и удачно привести в чувства «агрессивного» пациента и сделать так, чтобы подобные выходки не повторялись.              Про неконтролируемые выбросы магии и говорить не стоило — сам Драко не знал, как подавить в Скорпиусе магические задатки, умалчивая то, как с этим будут справляться посторонние люди, не питающие к нему никаких чувств.              Этим Скорпиус мог навредить не только себе, но и окружающим, и с этим ничего нельзя было сделать.              — Я думаю… — весело произнесла Гермиона, чьи мысли явно не были направлены в сторону бесперспективного будущего, — а почему бы нам всё-таки не добавить немного красок?              Драко непонимающе приподнял бровь.              Гермиона сияла. Видимо, день рождения Скорпиуса, их совместная вылазка в магловский парк и хорошая погода делали своё дело.              — Давай я возьму нам вату? У меня даже деньги обычные остались с того раза, как я к маме ездила.              — Возьмёшь нам что? — удивлённо переспросил он.              Гермиона вернулась со сладкой ватой голубого и фиолетового цветов — магловской сладостью. Голубую она протянула Драко, а фиолетовую оставила себе — ну, ещё бы.              Он удивлённо взял угощение за палочку и покрутил перед собой: яркое облако «чего-то» выглядело аппетитно.              — Скорп, сынок, — Гермиона мягко погладила Скорпиуса по плечу, чтобы тот обратил на неё внимание, — хочешь попробовать?              Она аккуратно отодвинула наушники и ещё раз спросила:              — Хочешь попробовать?              Скорпиус отрицательно покачал головой и вернулся к своим палочкам, Гермиона поправила наушники и не удержалась от того, чтобы легко провести пальцами по его светлой макушке. В этот день сын казался ей особенно очаровательным.              Вата почему-то вернула Драко в собственное детство, а скорее — во времена Хогвартса. Он вспомнил, как мама всегда присылала Драко и его друзьям горы сладостей, которыми они потом объедались в течение целого месяца.              — Беззаботное было время, — проговорил он себе под нос, наблюдая за тем, как Гермиона сладкими пальцами отрывает воздушный кусочек ваты.              Драко последовал её примеру и уже через секунду ощутил на языке тающий сахар.              — М?              — Вспомнил, как мама присылала сладости в Хогвартс, — объяснил он. — Я тогда переживал из-за стольких вещей, а сейчас понимаю, каким беззаботным было то время.              — О, это ты мне говоришь? Тебе напомнить, что я была самой большой занудой в школе, которая готова была разрыдаться, если не вставлю свои пять сиклей на каждом уроке?              — Ты хотела сказать «самой большой занозой в наших задницах»? О, да, Грейнджер, ты ею была, — с улыбкой ответил Драко, прячась за своей ватой.              — Я уже давно не Грейнджер! — хихикнула она, а после этого вновь повисла неловкость.              Трудно было объяснить, почему сегодня они вели себя, как простая семья. Казалось, что они могут обсуждать обычные вещи, делиться воспоминаниями — делать то, что делают все люди.              Наверное, осознание того, что у сына день рождения, влияло на подсознательное желание не ругаться и не игнорировать друг друга хотя бы сегодня. Ведь девять лет назад они желали этого ребенка и очень его ждали. Скорпиус действительно стал продолжением их любви, а то, что они не смогли её сохранить, оставалось лишь на их совести.              Драко вновь одолели воспоминания. Он рассматривал сидящую около него Гермиону и думал о том, как много было упущено без возможности восстановить. Иногда ему даже казалось, что они вдвоём стали чужими друг для друга, однако каждый раз, когда у него появлялась возможность изучить её лицо, Драко испытывал противоречивые чувства.              Они были тяжёлыми, согревающими и печальными одновременно. Это были любовь, жалость к прежним чувствам и страх перед тем, что их ждало.              Драко знал: мост отношений давно рухнул. Его не восстановить, как бы сильно он ни любил Гермиону.              Он знал, что она давно была несчастлива в их со Скорпиусом компании. Драко не раз, бывая в Министерстве по своим делам, видел, как легко и свободно она общается с коллегами, как внутри неё бурлит жизнь, когда она находится в кругу других людей.              В такие моменты Драко замирал на месте, чтобы изучить Гермиону такой — искренней, воодушевлённой, свободной, с обаятельной улыбкой и лёгкостью в движениях.              Гермиона была свободной там, в обществе чужих людей, но не с ним.              Он точно понимал, что её нужно выпустить из клетки этих давно увядших отношений. Он знал, что Гермиону нужно освободить от оков семейного быта, в котором она угасала и чахла, но от которых самостоятельно избавиться не могла.              Солнечные лучи освещали лицо Гермионы, и Драко думал о том, что для него она всегда была самой прекрасной женщиной.              Он был готов к тому, чтобы отпустить её. В какой-то момент он так остро ощутил свою готовность, что через время стал относиться к этому, как к факту, как к неизбежности.              Драко смирился с этим.              Гермиона заслуживала большего. Драко превратил её жизнь в вечный круг проблем, страданий и слёз, а Гермиона совершенно точно заслуживала лучшего. Другого.              Другого отношения, другой судьбы, другого мужчины рядом.              Гермиона ухмылялась, крутя в руках вату, и, кажется, даже чем-то делилась с Драко — так беззаботно и воодушевлённо она говорила.              Уловить суть её слов он не мог.              Он её даже не слушал. Просто смотрел, изучал, любовался. Как будто видел Гермиону в последний раз — такой чудесной она была в летнем розовом платье и с подкрученными каштановыми локонами.              Она вплела персиковые ленточки в волосы. Гермиона была изумительно хороша.              В своём недавнем монологе в ресторане она сказала, что он не задумывался о будущем, считая, что ей самой это будущее хорошо известно. Однако это было не так.              На самом деле, Гермиона ничего не знала. В то время, как сам Драко всё уже давно решил.              — Ты вообще меня слушаешь? — в её голосе сквозили нотки настороженности.              Драко встряхнулся, возвращая своё внимание к Гермионе.              — Да, да, — соврал он, — отвлёкся.              — Я говорю, Скорпиус на карусель хочет. Пойдём?              И они пошли.              Несмотря на то, что Скорпиус был уже давно не маленьким мальчиком, его нельзя было оставлять одного. Гермиона посадила сына на почему-то жёлтого единорога, а сама элегантно присела на высокую лошадь. Она положила руку Скорпиусу на талию, придерживая, чтобы тот не упал.              Она улыбалась. Снова. Так трепетно и открыто, что у Драко спирало дыхание.              Он стоял в стороне, сжимая разноцветный зонтик, и восхищался ей с щемящей грустью.              Аккуратное платье спускалось по ногам Гермионы, подчёркивая изящную стать, завитые локоны блестели на солнце, а искусственный румянец на щеках делал её на десяток лет моложе. Она была девушкой из прошлого — той, с которой Драко только строил отношения, которая вытягивала его из депрессии и пьянства, которая помогла ему встать на ноги и вывела в общество. Той, которая ни на секунду не сомневалась в том, что Драко сможет сделать её счастливой.              Как же сильно она ошиблась.              Карусель тронулась, и фигуры в виде животных стали медленно подниматься и опускаться, вызывая у детей громкий смех. Пахучий августовский ветер колыхал волосы Гермионы, подбрасывая персиковые ленточки вверх. Бархатные волны её платья струились вниз и развевались, оголяя тоненькие ноги. Безмятежная улыбка светилась на её лице, и Гермиона откинула голову назад, рассматривая конусную крышу карусели.       Кажется, она хохотала.              Она вытянула свободную руку в сторону, словно хотела ухватиться за порывы ветра, и заливисто хохотала.              Отголоски её смеха долетали до ушей Драко.              Он едва дышал.              Он не знал причину этого смеха. Драко думал, что в Гермионе скопилось столько негативных эмоций и страхов, что они, наконец, вырвались наружу на детской карусели в виде полуистеричного хохота.              И всё же в её поведении было что-то настолько завораживающее, что Драко будто пригвоздило к месту.              Он готов был променять бесконечность на её улыбку.              Когда карусель остановилась, Гермиона попросила Драко заплатить за второй сеанс — Скорпиусу очень понравилось. Ребенок, видя радостную маму, стал задорно хлопать в ладоши и ёрзать на единороге, требуя продолжения. Малфой вдруг понял, что всё это время ни разу не глянул на сына.              Зацепившись за взгляд Гермионы, Драко рассмотрел в её глазах искрящееся безумие и ощутил мерзкий холодок, пробежавший по спине. Оплатил билеты.              Через пять минут карусель возобновила ход. На этот раз Гермиона сидела со слегка потухшей улыбкой и просто придерживала Скорпиуса за спину. Она больше не хватала воздух руками и не смеялась.              Драко всё так же стоял на одном месте, следя за одной-единственной фигурой в этом парке. У него как будто разом вышибло все мысли из головы.              Окончание сеанса выдалось неудачным. Огни парка, движущиеся фигуры животных, снующие туда-сюда люди вызвали рвотные рефлексы у Скорпиуса, и Гермионе пришлось поспешно снять его с единорога.              Как только Гермиона поставила сына на землю, его стошнило, и началась очередная истерика.              Скорпиус принялся рыдать и вопить что есть мочи. Произошла сенсорная перегрузка.              Ребёнок скинул с головы наушники и закричал ещё сильнее, когда десяток посторонних голосов, скрип карусели и смех врезались в барабанные перепонки. В его мире любой звук удваивался в мощности, любой огонёк — ослеплял. Черепная коробка словно разрывалась на части, и Скорпиус истошно орал, не в силах с этим справиться.              Гермиона что-то говорила сыну, пытаясь схватить того за руки и увести из парка, но Скорпиус вырывался. Он брыкался, бил Гермиону, обладая достаточной силой и безумием, чтобы причинять увечья маме, которой приходилось отмахиваться и уклоняться от него. Применить магию среди маглов она, естественно, не могла.              — Драко! — простонала Гермиона. — Драко, подойди сюда.              Но Драко не мог.              Он просто не мог пошевелиться. Его будто парализовало.              Он замер как вкопанный и смотрел на искривлённое лицо Скорпиуса и на жалкие попытки измученной Гермионы забрать его из парка.              Драко пробило ледяной дрожью: Гермиона за одну минуту постарела. Её лицо вмиг приобрело усталый, тусклый оттенок, как будто это не Гермиона ещё пару минут тому назад улыбалась и светилась от радости.              Истерика Скорпиуса за считанные секунды вернула её в реальность — в реальность, в которой она превратилась в измождённую, заплаканную и бледную женщину.              — Боже, Драко! — разъярённо проговорила Гермиона, рассерженная, с красными следами ударов на коже. — Подойди же сюда!              Невербальной магией она заставила Скорпиуса снизить голос, но рыдания не прекратились. Вокруг карусели столпились зеваки, с интересом наблюдающие развернувшуюся картину.              Драко прочитал на их лицах удивление, смешанное с презрением, и прозрел только тогда, когда женщина, стоящая ближе всего к Гермионе, брезгливо произнесла:              — Воспитывать нужно нормально. Здоровый лоб, а орёт на весь парк да ещё и мать бьёт!              Гермиона покраснела, и Драко заметил, как беспомощно дрогнули её губы. Толпа, бросающая на Гермиону насмешливые взгляды, стала перешёптываться, и Малфой не выдержал.              — А я ещё думала, что это мой сын балованный.              Он словно выбрался из оцепенения и в несколько шагов преодолел расстояние между ним и Скорпиусом. Он отдал зонтик Гермионе и резко, даже жёстко, схватил сына и посадил того к себе на руки.              — Идём, — едва слышно прошипел Драко Гермионе и, зажав запястье одной руки Скорпиуса и уворачиваясь от второй, направился прочь из парка.              Минутное счастье как всегда разбилось о жестокую реальность, в которой они жили.              Улыбка была всего лишь иллюзией, фальшью и не могла дать отпор несчастьям, на которые напоролась Гермиона, познакомившись с Драко.              Когда они вышли из парка и свернули на безлюдную улочку, Малфоя, приводящего Скорпиуса в порядок, колотило от холодной ярости.              У него дрожали руки и ошалело билось сердце.              — Прости, — зачем-то едва слышно прошептал Драко Скорпиусу, обращаясь на самом деле к Гермионе.              Прости.              Всё это вовсе не её вина.              Всё это принёс в её жизнь он.              Прости.              Она этого не заслужила.       

***

      Перед сном Гермиона прочла Скорпиусу «Пряничный домик». Прочла без единой эмоции стальным голосом, опустошённая и уставшая. Что-то внутри настолько тревожило Гермиону, что она несколько раз сбилась, пробегая глазами по давно выученным строчкам глупой сказки.              Она не могла отделаться от фрагментов произошедшего сегодня; у неё до сих пор подрагивали руки и неприятно покалывало в сердце. Приступ Скорпиуса в общественном месте случился не впервые, и не единожды Гермионе делали замечания о неправильном воспитании, но почему-то именно этот раз окончательно её подкосил.              Она-то надеялась, что хотя бы день рождения сына пройдёт спокойно, что они хорошо проведут время в парке, прогуляются, Скорпиус поиграет со своими любимыми игрушками. Им с Драко даже удалось кое-как наладить контакт и забыть предыдущие ссоры. И всё равно в итоге эта временная идиллия столкнулась в неравном бою с перегрузкой Скорпиуса.              Не его вина, что так произошло. Это Гермионе стоило вовремя увести ребёнка с карусели, предугадав, к чему это может привести.              Ей всего лишь было жаль. Жаль, что их с Драко разговоры, улыбки, сладкая вата забылись, и единственное, что запомнилось об этом дне, — это плач Скорпиуса и мерзкая толпа, глазеющая на них.              Гермиона вновь ощутила навалившееся на неё бессилие. Казалось неважным всё, что она делала, — всё было неправильно, не так, ошибочно. Ей вновь захотелось разделить свою боль и разочарование от того, что вместо празднования рождения сына ей пришлось выслушивать неуместные комментарии. Что вместо смеха Скорпиус получил перенапряжение, а их хрупкий контакт с Драко оборвался.              Чуть позже она выпила красного вина, надеясь расслабиться и унять дрожь. Гермиона заперлась в своей комнате, точно Драко, и пила алкоголь в одиночестве, положив ноги на письменный стол.              Не осталось никаких сил, она с трудом представляла, как завтра выйдет в Министерство. Впервые захотелось взять отгул. Гермиона всерьёз задумалась, не послать ли ей письмо начальнику, оповестив о том, что она приболела. С другой стороны, работа всегда успешно отвлекала её от тяжёлых мыслей, и вместо того, чтобы погружаться в ещё большую апатию в поместье, Гермиона могла бы заняться действительно важными делами в своём отделе.              Погода соответствовала настроению: к вечеру набежали хмурые тучи, а затем начался дождь — последний день лета, наконец, уступил осени. Гермиона прикрыла глаза, сделав глоток полусладкого, и ощутила промозглый ветер, задувающий из открытого окна. С середины дня заметно похолодало, и она потуже завязала пояс на домашнем халате.              Помимо прочего, ей было жаль себя. Если точнее, не себя, а своё самоощущение. Она ведь действительно на несколько часов почувствовала радость, воодушевление от этого дня; Гермиона, сидящая на лавочке и катающаяся на карусели, замечала взгляды Драко, и готова была расплыться в ещё большей улыбке от его внимания.              Он смотрел на неё как раньше. Неподвижно, заинтересованно, искушённо — он смотрел на Гермиону так, будто наслаждался ею, будто хотел прикоснуться к ней, обнять.              Гермиона не знала, почему случилась такая перемена. Почему ещё недавно Драко, в своём обычае, дарил ей холодные, безразличные и отчуждённые взгляды, а сегодня… наблюдал за ней так, словно видел впервые. Словно полюбил её заново.              А, может быть, его любовь никогда и не проходила?              Гермиона снова стала прокручивать в голове последние события. Если бы она не имела никакого значения в его жизни, пришёл бы Драко к ней на встречу? Согласился бы пойти втроём в парк? Бросал бы такие взгляды?              Ведь ссоры, которые они имели на постоянной основе, в основном были основаны на мнении Гермионы, что Драко хотел упрекнуть её в том, что она недостаточно времени уделяет Скорпиусу и не справляется с ролью матери. Но, если взглянуть на это с другого ракурса, Драко ведь ни разу открыто не заявлял ей об этом — более того, именно он яро выступал за то, чтобы Гермиона работала, иногда виделась с друзьями, имела свои увлечения помимо Скорпиуса. Он даже подтвердил это во время их ужина в ресторане.              Может быть, она ошибалась? Ошибалась так, что свой собственный страх стать плохой матерью транслировала на Драко и выдавала свои собственные мысли за его? Может быть, задерживаясь на работе и убегая от ответственности за ребёнка, Гермиона сама понимала, что поступает неправильно, но пыталась оправдаться в своих глазах и боялась, что Драко думает так же?              Драко не раз говорил, что поддерживает её стремление строить карьеру и что модель отношений, в которых он больше занимается ребёнком, его полностью устраивает. Он ведь, на самом деле, ни разу не упрекнул Гермиону в том, что она что-то делает не так, лишь просил её не отрицать сам факт, что она мечтала о другой жизни.              Что плохого было в том, чтобы просто признать это — да, она хотела другой жизни? Хотела по выходным собирать гостей в доме, ездить отдыхать, готовить ребёнка к Хогвартсу, ходить на свидания с любимым мужчиной. Хотела не думать о постоянных проблемах, оббивать пороги Мунго и магловских больниц в надежде хоть как-то помочь Скорпиусу.              Да, девять лет назад, вынашивая сына, Гермиона думала о совершенно иной жизни, но она имела на это полное право, и это не делало её ужасной матерью. Она ведь ни разу не усомнилась в своей любви к Скорпиусу — она любила его безусловной любовью, однако это не значило, что Гермиона наслаждалась подобным существованием.              И Драко её в этом не винил. Он ни разу не упрекнул Гермиону, прося только о двух вещах: чтобы она уделяла чуть больше внимания Скорпиусу, не прячась в ванной, и чтобы не отрицала, что её ожидания не пересеклись с реальным положением дел.              Гермиона протяжно выдохнула и опустошила второй бокал вина. Она так устала думать об этом, копаться в собственной голове и в мыслях Драко.              Что, если всё это время Гермиона ложно интерпретировала его поведение и слова? Его отстраненность и холод вполне могли быть защитной реакцией на секреты, от которых Гермиона воинственно ограждала Драко.              Могла ли она когда-нибудь признаться, что, топчась перед поместьем и прячась в ванной, она не только оттягивала момент встречи с семьёй, но и отдыхала от работы, от назойливых вопросов сотрудников и их разговоров о собственных детях? Если бы Гермиона честно сказала, что ей трудно справляться с грузом ответственности, которая выпала на их долю, но она готова жить с ним, ей всего лишь нужна поддержка Драко? Если бы они не разучились разговаривать и Гермиона могла рассказать, что на самом деле тревожило и расстраивало её? Изменило бы это ситуацию? Поменяло бы их отношения?              Гермиона опустила лицо в руки, слушая, как барабанит за окном дождь. Ей было так тоскливо и тяжело на душе, что хотелось прокричаться и высвободить всю боль и непонимание ситуации.              Они не могли измениться, они остались прежними людьми. И эти «прежние люди» раньше принимали пороки друг друга, разговаривали, шли на уступки.              Что, если они не разучились это делать, а просто погрязли в собственных страхах, обидах и недосказанностях и ложно понимали поведение друг друга, от этого отдаляясь ещё сильнее?              Что, если Драко всегда смотрел на неё так — заворожённо и мечтательно, когда Гермиона этого не видела? Вдруг он тоже переживал из-за их молчания, избегания друг друга и проблем, которые скопились в таком масштабе, что по отдельности решить их уже было невозможно?              Ведь Гермиона физически страдала от того, что не может прикоснуться к Драко, что не может обнять его, утонуть в его объятиях, но никогда об этом не говорила и не подавала виду. Может быть… может быть, Драко точно так же нуждался в Гермионе, но не признавался в этом и скрывался за маской равнодушия, потому что так было легче?              Через час подобных рассуждений у Гермионы разболелась голова, и она допила четвёртый бокал вина. Как ни странно, пьяной она себя не чувствовала, только ощутила ещё большее опустошение и страх перед неизвестным.              Она совершенно точно запуталась и не знала, что их ждало. Но осознание одной вещи прошибло Гермиону так внезапно и так чётко, что ей захотелось скрыться от этой мысли и желания.              Она хотела к Драко.              Она хотела к Драко как никогда раньше.              Они неправильно поняли друг друга. Они всё неправильно поняли.              Им нужно было поговорить. Всё обсудить.              Гермиона хотела извиниться за свои слова и обвинения. Ей нужно было объяснить Драко, почему для неё было так важно оставаться наедине с самой собой после рабочего дня. Спросить его, почему он перестал обращать на неё внимание, как на женщину. Почему они перестали заниматься любовью. Она хотела, наконец, отблагодарить его за то, что он дал ей возможность продолжить работать и взял ответственность за сына в свои руки.              Гермиона стала наматывать круги по комнате. Дело было то ли в выпитом вине, то ли в сумбурных мыслях, что не давали покоя, но Гермиона ощутила ясную потребность решить все вопросы прямо сейчас, не дожидаясь завтрашнего дня.              Им нужно было поговорить.              Ей нужно было извиниться. Объясниться.              Наверняка Гермиона боялась, что если дождётся завтра, то её внезапные смелость и решительность пропадут, а их брак с пробитым дном будет тонуть и дальше.              Она нервно поглядывала на часы. Одиннадцать часов вечера. Драко ещё не спал.              С другой стороны, сегодня был тяжёлый день, — он уже мог отдыхать. Да и готов ли он был выяснять отношения на ночь глядя?              Но Гермиона ведь не хотела их выяснять. Она хотела всё прояснить. Обсудить сейчас всё, что они могли обсудить в ресторане. Проговорить недосказанное, поделиться своими обидами и предположениями.              А если она ошибалась в своих выводах, что Драко не винил её и хотел исправить ситуацию, просто не знал как? Может быть, он уже давно задумывался о разрыве и не знал, как это сделать? Вдруг он давно разлюбил Гермиону?              Не может быть. Разлюбивший человек не смотрит на другого так, как смотрел сегодня на неё Драко.              Гермиона не поняла, как оказалась у его комнаты. Она слышала только оглушающий стук собственного сердца в ушах и видела дрожащую вытянутую руку — кажется, она хотела открыть дверь.              У неё пересохло в горле. Гермиона буквально теряла почву под ногами, замерев на месте и прислушиваясь к каждому шороху из комнаты. Там было тихо. Свет не горел.              Драко сидел в кабинете? Или уже спал?              Она готова была опустить руку и вернуться к себе, как делала уже сотню раз, но желание оказаться рядом с Драко пересиливало страх. Это было не просто желание, это была настоящая жажда, и она сводила Гермиону с ума.              «Что ты делаешь? Что ты делаешь?» — крутилось у неё в голове ураганом, вызывая ещё большую панику.              Но она уже не могла себя контролировать.              Это было выше её сил.              Уверенная в том, что творит настоящее безумие, Гермиона тихо, не дыша, отворила дверь и сделала шаг в комнату.              Там действительно было темно — толстые шторы закрывали лунный свет. По полу бежал ветер от открытого окна, а жёлтый свет коридора, просочившийся в комнату из открытой двери, падал на кровать.              Гермиона различила на ней силуэт. Драко лежал спиной ко входу, на боку, и лёгкое одеяло покрывало его фигуру по пояс. По голой спине прыгали тени.              Гермиона стояла на пороге, вцепившись пальцами в дверную ручку, пытаясь унять напряжение. Но сердце, пробивающее грудную клетку, предательски разгоняло адреналин. Она не шевелилась, застыв бледной статуей, и не могла заставить себя ни уйти обратно, ни пройти дальше. Каждая нога сейчас весила не меньше тонны.              Драко не шевелился. Неужели он действительно уснул?              Если бы он был в сознании, то хотя бы рефлекторно дёрнулся от постороннего шума. Однако он тихо лежал. Как неживой.              Поговорить точно не удастся — это было очевидно.              Почему же тогда она продолжала стоять, схватившись за эту ручку так, будто могла свалиться на пол?              Гермионе кружило голову от того, как сильно она хотела приблизиться к Драко. Она огромными глазами рассматривала мышцы на его спине, руке, и её невероятной силой тянуло к нему.              Она чувствовала давно забытые прикосновения Драко, его пальцы, гладящие её волосы, его крепкие объятия, дыхание на её коже. Гермиона могла бы задохнуться от этих воспоминаний и сейчас, находясь в такой близости перед безоружным расслабленным Драко, не могла упустить возможности.              Кажется, остатки разума она выпила вместе с четвёртым бокалом вина.              Гермиона сделала ещё шаг и закрыла за собой дверь. Задыхаясь от переполнявших её эмоций, она кое-как, не ориентируясь в темноте, добрела до кровати и уткнулась в её бортик коленями.              Ещё не поздно уйти. Драко всё равно не узнает, что она к нему приходила.              Гермиона судорожно выдохнула, только сейчас заметив, с какой силой давит ногтями на внутреннюю часть руки.              Это безумие. Так не принято.              В их семье такое недопустимо.              Той же самой рукой Гермиона нащупала мягкие простыни, негнущимися ногами осторожно залезла на матрас и, стараясь не шуметь, расположилась около Драко.              Ощущение, будто она пришла грабить магазин. Залезла на чужую территорию, без спроса, без приглашения.              Некоторое время она лежала, кажется, и вовсе не дыша, и надеялась, что грохот её сердца не слышен Драко. От ветра из окна стало прохладно, но Гермиона боялась укрыться одеялом, чтобы не разбудить Драко.              Что будет утром, когда он проснётся и обнаружит её рядом? Что он подумает, что скажет? Вдруг Гермиона действительно ошиблась в своих выводах, и ему будет неприятно её присутствие рядом?              Ей надоело. Ей осточертело гадать, думать, разбираться.              Ей всего лишь хотелось любви.              Тепла.              Заботы.              Прикосновений.              Ей всего лишь…              …она закрыла глаза и едва ощутимо дотронулась до руки Драко, не сдержав рваного вздоха.              О, Боже. О, Господи боже.              Она касалась его. Она действительно касалась его.       По телу разлилась горячая волна — такая, что покалывало в кончиках пальцев и покрывало сотней мурашек. Гермиона готова была закричать от эмоций, но молча сжимала губы, проглатывая ощущения.              Мышцы под её пальцами напряглись, рука Гермионы съехала вниз по бархатной тёплой коже и остановилась на талии. С трепещущим волнением Гермиона положила ладонь на живот Драко, как будто бы обнимая, и еле сдержалась, чтобы не прильнуть к нему.              Как же ей не хватало тепла. Как же чертовски ей не хватало тепла.              Его тепла.              Гермиона могла заплакать от одолевших её ощущений. Она вся дрожала.              Грудную клетку сжимало от раздирающего страха, но Гермиона решилась и придвинулась чуть ближе — так, что её грудь соприкоснулась с его спиной, а лицо едва коснулось платиновых волос. Они были мягкими, как и раньше.              Она вновь закрыла глаза и вдохнула его — особенный — аромат. Он пах чудесно: чувствовались нотки мускатного ореха, горечь жасмина и бергамота. Со временем Гермиона различила и брызги персика.              Драко всегда пользовался одним одеколоном и гелем для тела. Как и Скорпиус, он любил постоянство.              Помимо прочего, он пах домом. Гермиона совсем забыла, каково это — находиться рядом, чувствуя его, лёжа вместе, словно они единственные живые существа в этом мире.       Почему они перестали разговаривать? Почему перестали обниматься? Она уже и не вспомнит. Но всё можно вернуть, не так ли?              Гермиона улыбнулась в его спину и услышала шорох. Сердце пропустило удар, когда нежные пальцы Драко вдруг переплелись с её и сжали их.              Он, оказывается, не спал.              Гермиона инстинктивно прижалась к Драко, вплотную касаясь его спины, и упёрлась носом в изгиб шеи. Большим пальцем она выводила круги на его коже.              За окном лил дождь. И дул морозный ветер, но Гермиону словно окатило жаром, и она утонула в этих чувствах. Она просто разлетелась на части, растворяясь в Драко, и с такой силой вжималась в него, словно он мог исчезнуть.              Как же сильно она любила Драко.       Она нуждалась в нём, как странствующий путник в воде, и готова была никогда не отпускать его.              Почему Гермиона раньше не решилась прийти к нему? Почему упустила столько времени?              Это уже не имело значения.       У них был шанс всё вернуть, и Гермиона, чувствуя под их переплетёнными руками сердцебиение Драко, думала о том, что больше никогда не позволит им оттолкнуть друг друга.              Ей хотелось стать ещё ближе.              Она потёрлась носом о его плечо. Страх быть отвергнутой уступал перед жаждой ощутить Драко по-настоящему, и Гермиона воздушным поцелуем коснулась его кожи.              Опустилась чуть ниже, прикасаясь губами к выступающим мышцам, и прочертила ногтем кривую линию по спине.              Драко дрогнул. Он чуть отодвинулся от неё, а хватка ослабилась.              Перед тем, как Гермиона снова его поцеловала, она расслышала всхлип. Она внутренне напряглась, а затем почувствовала, что плечо Драко дёрнулось.              Малфой подрагивал. Вначале Гермиона подумала, что это от холода, но услышала подавленные вздохи и прислушалась.              Драко плакал.              Его тело била дрожь, и Драко плакал.              У Гермионы словно всё внутри перевернулось, она не могла в это поверить, хмурясь и пытаясь понять, не показалось ли ей.              Что случилось? Что не так? Что его расстроило?              Драко никогда раньше не плакал, что могло произойти, пока они лежали в кровати?              Она хотела спросить, в чём дело, но в последнюю секунду одёрнула себя. Незачем ей лезть к нему в душу — быть может, он сам захочет поделиться этим со временем. Незачем портить хрупкий, едва установившийся контакт своей назойливостью.              Они обязательно об этом поговорят. Завтра же обсудят всё, что творилось у них внутри, и оставят позади тяжесть, которую вынашивали столько лет.              Наверняка его расстроило происшествие в парке. Либо снежным комом накопились непрожитые эмоции.              Завтра она его утешит. Завтра он сможет поделиться своей болью.              «Спокойной ночи, Драко», — подумала про себя Гермиона и закрыла глаза.              У них, в конце концов, появилась надежда на спасение.