Пряничный зонтик

      Когда Гермиона раскрыла глаза, первая мысль, пришедшая ей на ум, была о том, как крепко она спала. Ей ничего не снилось, она не пробудилась ни разу за ночь, находясь в глубоком сне, и сейчас нежилась в теплой кровати, потягиваясь. Гермиона затруднилась бы ответить, когда в последний раз просыпалась без головной боли и усталости, — она наконец хорошенько выспалась и была полна энергии.              — Мэм?              Малфой испуганно дёрнулась, вытаращившись на Линки, которая, по всей видимости, стояла здесь уже какое-то время и пыталась разбудить хозяйку. Эльфийка покачивалась у дверей, вежливо улыбаясь Гермионе, и в извиняющемся жесте приподнимала руки.              — Мэм… простите, но уже девятый час… вы, наверное, опаздываете на работу?              Гермиона только сейчас опомнилась: этой ночью она спала вместе с Драко. Она бросила короткий взгляд на его часть кровати, которая уже пустовала, и с ужасом поняла, что проспала. Сегодня понедельник.              Она впервые в жизни проспала и опаздывала в Министерство.              — Мерлин… — пробормотала Гермиона, вскакивая на ноги и бегом направляясь к себе в комнату.              Она привела себя в порядок за рекордные пятнадцать минут, успев на скорую руку принять душ, умыться, кое-как собрать волосы в конский хвост, надеть первое, что подвернулось под руку, и пулей вылететь из поместья. Как впоследствии оказалось, она, ураганом пролетев по гардеробной, натянула на себя коричневую юбку, голубую рубашку, тёмно-зелёную мантию и алого цвета туфли на низком каблуке. Ничего из этого комплекта между собой не сочеталось, но у Гермионы уже не было времени менять «боевую раскраску» на привычные спокойные цвета, поэтому пришлось довольствоваться сделанным выбором.              Только рухнув на стул в рабочем кабинете, Гермиона выдохнула и перевела дыхание: кажется, начальник не заметил её отсутствия, а даже если и заметил, то наверняка подумал, что она занималась делами в другом отделе.              Малфой пробежалась взглядом по аккуратной стопке документов, оповещающих о задачах на этот месяц, и принялась изучать полученную информацию.              Концентрироваться оказалось до невозможности тяжело. Мысли витали в совершенно другом месте, а точнее сосредотачивались на одном определённом человеке, и через каждые пять минут Гермиона отвлекалась, возвращаясь к вчерашней прогулке и ночному «инциденту». Ей приходилось по несколько раз перечитывать одни и те же строки, пытаясь вникнуть в суть написанного, но голова упорно отказывалась думать о работе.              У Малфой пела душа. Было крайне трудно сдерживать рвущуюся наружу радость, хотелось кричать и смеяться, а вместо этого приходилось тихо сидеть на своём месте за горой документов и прятать улыбку. Колотящееся внутри счастье омрачал факт того, что Драко вчера был чем-то расстроен, и она напоминала себе, что этот момент сегодня нужно обязательно проговорить.              В какой-то момент Гермиона не выдержала и, отложив документы в сторону, написала Джинни, которая сидела в одном с ней здании, короткое сообщение. «Джин, я чувствую, что у нас появился шанс. Вчера мы ночевали вместе», — и отправила его по внутренней министерской почте.              Кусая губы, Гермиона вновь погрузилась — а точнее, делала вид — в перечень пунктов и изменённой стратегии отдела. Она вся извелась, дожидаясь ответного послания от подруги, и когда оно пришло, то Гермиона захохотала во весь голос.              Джинни писала:              «Я очень рада это слышать! Неужели он наконец позволил тебе согреть его постель?              Мое сердце поёт вместе с тобой. Приходи вечером в гости. С меня вино, с тебя — история. Я жажду подробностей!              P.S. Гарри тоже жаждет хочет выпить»              Гермиона хотела поинтересоваться, когда Поттер уже успел обо всём узнать, но вспомнила, что эта парочка работала в Аврорате вместе. Не стоило удивляться, что Джинни тут же побежала к нему сплетничать. Общаясь и делясь секретами с рыжей бестией, всегда нужно было держать в голове, что об этом узнает Гарри.              Гермиона коротко отписала, что с радостью зайдёт на огонек, но завтра, — сегодня она хотела прояснить дела с Драко. Всё же случившееся вчера не могло остаться без внимания, и Малфой до сих пор хотела поговорить, как изначально и планировала.              Гермиона глянула на стрелку часов: она сорок минут сидела без дела. Читая документы в этот раз, она наконец смогла сконцентрироваться, сделала несколько пометок в спорных моментах и отправила их обратно на проверку. Затем провела собрание, проконсультировалась по некоторым вопросам с начальником. Когда пришло время обеда, она спустилась в кафе и только тогда вспомнила, что так ничего и не ела с утра.              Во время свободного часа, с аппетитом уминая бифштекс, Гермиона вновь позволила себе вернуться ко вчерашнему дню.              Только сейчас она в полной мере осознала, на какую авантюру подписалась, когда решилась прийти к Драко. В течение года между ними не было близости и даже намека на неё, никто из них не смог пересилить себя и зайти к другому в комнату, кроме того раза, когда Гермиона оставила записку на подушке, и вчерашнего случая.              Авантюра удалась. Гермиона долгое время гадала, почему её так долго мучили кошмары и она просыпалась по десять раз за ночь; она списывала это на проблемы в семье, стресс на работе, ощущение «чужого» в доме. Отчасти это было правдой, но к этому списку стоило добавить ещё один пункт — ей трудно было засыпать без Драко.              Его прикосновения — пусть пока только в виде переплетённых рук — дарили Гермионе гораздо более сильный снотворный эффект, чем любое зелье без сновидений. Тепло, исходящее от его тела, крепкая спина, спокойствие и защита, которые Гермиона ощущала в его постели, чудотворно влияли на неё.              Что бы между ними ни происходило, Гермиона всегда любила Драко и скучала по нему. Ужасно скучала по их совместному времяпрепровождению, объятиям, поцелуям, разговорам. Она чувствовала, что, решившись на такой тяжёлый шаг, сделала вторую попытку восстановить разваленное, и теперь они обрели шанс всё вернуть.              Их любовь не прошла.       Она не забылась.       И с её помощью они могли сблизиться вновь.              С подобными мыслями Гермиона, вдохновленная и радостная, ощущая тихое тёплое счастье в сердце, вернулась к рабочим делам.              Выполняя поручения и одновременно возвращаясь к минувшей ночи, Гермиона всё чаще стала размышлять, почему Драко мог вздрагивать.              Когда она только вошла в комнату и легла возле него, ей показалось, что он вовсе спит — так спокойно и умиротворенно Драко лежал. Однако потом… потом он почему-то заплакал.              Единственная причина, которая казалась ей реальной, заключалась в том, что он, как и Гермиона, очень устал от их разлуки и проблем в браке. Обычно он был довольно скуп на эмоции, но, видимо, её ночной визит позволил Драко чуть приоткрыться и поделиться своей болью.              По мере того, как Гермиона мысленно рассуждала на эту тему, в ней просыпалась тревога. Если поначалу она ссылалась на то, что Малфоя мог расстроить случай в парке или тронуть появление жены в комнате, то сейчас это казалось ей маловероятным. Вдруг он плакал, потому что не верил в возрождение их семьи? Или было что-то ещё, что его расстроило?              Гермиона злилась, что прямо не спросила об этом у него.              Она нахмурилась, вновь невольно бросив взгляд на часы. Три часа пополудни. Ей хотелось, чтобы рабочий день скорее закончился, и они могли поговорить. И почему только Гермиона не спросила Драко о его слезах вчера, когда была возможность? Тогда он, скорее всего, был бы искренним, уязвимым, но открытым по отношению к ней.              Через полчаса у Гермионы ухудшилось самочувствие. Разболелась голова, и неприятно сжимало в районе живота, спазмируя. Она предположила, что либо еда в кафе была испорченной, либо она сама накрутила себя мыслями о Драко до такой степени, что тело физически страдало.              Гермиона заставила себя успокоиться, восстанавливая дыхание.              Вдох. Выдох.              Ничего страшного не произошло. Мало ли почему Драко вчера так себя повёл — главное, что он её не отверг. Сегодня вечером они поговорят.              Живот, тем не менее, неприятно крутило. Гермиона решила наведаться в отсек медицинской помощи, если в скором времени болезненные ощущения не пройдут, чтобы попросить зелье.              Около четырёх часов дня Гермиона ощутила жар. В голову лезли странные, дурные мысли, при этом боль усиливалась, а живот неприятно скручивало.              Наверняка подхватила какую-то заразу. Гермиона решила пройти в уборную, чтобы умыться, но в дверь постучали и, не дождавшись разрешения, по-хозяйски вошли в кабинет.              Лицо Арчибальда было серее больничных стен, а смоляная мантия со значком аврора бросала мрачные тени на и без того угрюмый вид. Мужчина напоминал ворона.              — Миссис Малфой, — проговорил он бесцветным голосом.              Гермиона проглотила волнение, считывая странный, напряжённый, в какой-то мере безумный взгляд аврора.              — Да?              В первую очередь она подумала про Джонсона — под него копали и явно собирались допросить всех сотрудников, которые работали с ним рука об руку. Однако авроры обычно работали скрытно, не заявляясь посреди рабочего дня, без спроса распахивая двери как у себя дома.              — Пройдёмте со мной.              — Что-то случилось? — взволнованно пробормотала Гермиона, поднимаясь из-за стола.              Лицо Арчибальда на мгновенье искривилось, как будто он потерял контроль над своими эмоциями: губы дрогнули, брови нахмурились, а во взгляде проскользнула мрачная печаль. Он лишь повторил:              — Пройдёмте со мной, пожалуйста.       

***

      Растерянность — не совсем подходящее слово, но именно так Гермиона ощущала себя уже добрых двадцать минут. Она понимала — нет, чувствовала, что ей нужно собраться, но в голове будто кто-то переключил рубильник.              В последний раз она испытала подобное оглушение, увидев мёртвого Гарри на руках Хагрида — сейчас ощущения были похожими. Тело, инстинктивно от чего-то защищаясь и ограждаясь, не позволяло ей ориентироваться в пространстве. Адреналин наполнял мышцы кислородом, не доходя до ушей, провоцировал повышение давления и включал туннельное зрение, лишая способности видеть периферически.              — Миссис Малфой…              Гермиона напрягла слух, подаваясь на стуле вперёд, неосознанно пытаясь приблизиться к сидящей напротив фигуре. За последние пару минут ей стало настолько хуже, что тело окончательно подводило свою хозяйку.              — Принесите воды.              — Где Поттер?              Гермиона судорожно пыталась рассмотреть и расслышать хоть что-нибудь, но организм предавал её раз за разом, вызывая удушливую панику и неистовое желание разобраться в произошедшем.              — И как ей теперь… дальше?              — Заткнись, Уокер, она тебя прекрасно слышит.              — Она ни… не слышит.              — У неё ступор, идиот.              В глаза словно песка насыпало — перед ними летали чёрные мушки. К горлу подступил тошнотворный ком, и Гермиона с огромным усилием сжимала губы, чтобы её не стошнило посреди Министерства.              — Где Поттер?              — У него совещание…              — Я послал за ним ещё двадцать минут назад! Передай ему — сейчас же, — что дело крайней срочности.              Она не сразу поняла, что пальцы на одной руке обдало прохладой. Гермиона несколько секунд рассматривала чашку, возникшую из ниоткуда, а затем перевела ошарашенный взгляд на стоящего рядом человека. Она не могла понять, что с этой чашкой теперь делать.              Лицо человека блёкло в рое мушек, что мельтешили перед глазами. Хотелось ударить себя по голове, чтобы выбить шум и песок.              — Мы должны допросить.              — Там уже работают. Дом осматривают.              — Ты отдаёшь себе отчёт…              — Хватит. Наши люди уже на месте.              — Где… Где Драко? — сдавленно спросила Гермиона, напрягая связки.              Она безуспешно хваталась за обрывки фраз, стараясь воссоздать их значение воспалённым сознанием. Эти слова по отдельности были лишены любого смысла, и Гермиона судорожно открывала и закрывала рот, намереваясь спросить, что случилось.              — Территорию оцепили.              — Зелье.              — Я уже слышал, зачем ты…              Территория, дом, зелье, Поттер. Как всё вместе могло привести Гермиону хотя бы к какому-то выводу?              Она жадно вслушивалась в каждое слово, но, будучи не в силах интерпретировать их верно, она не могла совладать с тревогой. Та настолько завладела телом Гермионы, что сдавливала глотку и маниакально душила.              — Ну наконец-то! Джинни!              Гермиона силой заставила себя обернуться на звук знакомого имени. Рыжая копна волос хаотичными пятнами приближалась к ней, и Гермиона смогла рассмотреть в девушке Джинни — смертельно бледную и с огромными горящими глазами.              Её пальцы рефлекторно вцепились в стенки чашки.              — Джинни?              — Мерлин… Гермиона, — подруга накинулась на неё, сдавливая в опасных объятиях и неумело маскируя отчаянный всхлип за кашлем.              Она продолжала что-то говорить, бессвязно бормотать, но Гермиона смогла выпутаться из цепкого капкана рук и выдавить самый главный вопрос, терзавший её сознание всё время, что она здесь провела:              — Что случилось? Что с Драко и Скорпи?              Лицо Джинни исказилось в гримасе сожаления.              — Что с ними?              Ответный взгляд, наполненный таким глубоким сожалением и болью, стал красноречивее любых слов.       

***

      Джинни сказала Гарри, что вернётся домой чуть позже, аргументировав это тем, что ей нужно проанализировать ситуацию в тишине. На деле же она сбежала ото всех, отчаянно нуждаясь в уединении.              Она сидела в дешёвой забегаловке в квартале от Министерства и пряталась от людей в тёмном грязном углу. Перед её глазами оседала пыль, скрипел деревянный стол и качалась поломанная лавка.              Затхло.              Помимо Джинни, в полузаброшенном заведении было всего две посетительницы, что сидели за столиком напротив и обсуждали последние новости.              Через десять минут ожидания неприветливая официантка отослала ей за стол чай с мятой, мелиссой и лавандой — поговаривали, такое сочетание трав успокаивало нервную систему и снимало головную боль.              Если бы всё было так смехотворно просто — выпил чай и выедающую органы боль как рукой сняло.              Поттер сделала глоток, заставляя себя проглотить травяной отвар, а вместе с ним и чувство вины. Джинни сбежала не только от разговоров Министерства, но и от Гермионы — находиться рядом с ней сейчас было необходимо, но невыносимо трудно.              Джинни нужен был отдых. Побыть в тишине хотя бы полчаса, прежде чем она вновь возьмёт себя в руки, закроет эмоции на увесистый замок и пойдёт помогать подруге.              Она отпила ещё немного чая — столь же бесполезного для её нервов, как и помощь, которую она могла оказать Гермионе.              Джинни вновь ощутила себя бесполезной — точно такой же, какой была для Джорджа после смерти Фреда.              Ей нужен был план. Пока Гермиона оставалась на площади Гриммо, они с Гарри должны были и могли гарантировать её относительную безопасность. По крайней мере, физическую. Они ни на минуту не оставляли Гермиону одну в доме — там всегда находился либо кто-то из них, либо Рон, либо домовой.              Однако о том, что произойдёт, когда ей предстоит вернуться в пустой дом — совсем одной, — Джинни боялась подумать. В долгосрочной перспективе не было лекарства, способного залечить такую дыру внутри, и не было человека на земле, который смог бы разделить с Гермионой эту боль.              Любые попытки Джинни или кого бы то ни было оказать Гермионе поддержку, выслушать её или помочь восстановиться будут иметь неутешительный результат. Все их старания, на самом деле, окажутся фикцией, представлением, безутешным рывком помощи уже утонувшему.              Поттер не понаслышке знала, о чём говорит: в её семье уже однажды случилось горе, и душевная боль от смерти любимого человека была подобна рваным ранам на сердце, которые никогда не заживали и кровоточили всю жизнь. Лишь немногим позволялось продолжить существование и соприкоснуться с реальностью. Некоторые, пошатываясь и спотыкаясь, постепенно возвращали краски в свою жизнь и находили себя заново, словно перерождаясь.              Джордж до сих пор так и не смог. Не всем это было под силу.              Она отчётливо помнила, как Джордж, бледный, серый, неживой, выпотрошенным приведением ходил по дому. Как его взгляд превратился в бездонную пустоту, как некогда неисчезающая улыбка навсегда сползла с лица, как под глазами образовались бездонные мешки после бессонных ночей. Как на его молодом лице расползлись ветви морщин.              Джордж за несколько дней постарел на десяток лет. А теперь Джинни, глядя на Гермиону, видела вместо привлекательной женщины потухшую и разбитую тень прежней себя.              Она знала: Гермионе вряд ли удастся когда-то нащупать тонкую спасательную нить, что сможет вытянуть её из мглы. Люди, что могли это сделать, обычно имели под ногами хоть какую-то почву. У Гермионы её всю разом вышибли.              Осознание этого в который раз за последние дни обдало Джинни холодом. Она опасалась забегать вперёд и задумываться о том, что же будет дальше, но даже если бы ей удалось это сделать, это бы разбило её сердце окончательно.              — Ты читала про Малфоев? — поинтересовалась одна из посетительниц.              — О, ну конечно читала. И даже не знаю, что поразило меня больше.              Джинни не видела ни единого расклада, при котором Гермиона смогла бы возвратиться к реальности. Огонёк, что раньше горел в её глазах, за мгновение потух, как потухла когда-то жизнь внутри Джорджа. Душа Гермионы покинула её тело, оставив без сил и надежды на спасение.              Поттер тяжело переживала потерю брата, но было много факторов, которые помогли ей в относительной лёгкости пережить трагедию. Она знала, что нельзя складывать руки, когда есть Джордж, который угасал у них на глазах; у неё оставались близкие люди, которые сплотились ещё крепче в общем горе. Джинни выплакивала свою боль на плече у Гарри, и ей было о ком заботиться, куда деть себя и чем заняться, чтобы отвлечься от невосполнимой потери.              У Джинни, как бы цинично это ни звучало, оставалось пятеро братьев. У Гермионы же не осталось никого.              Не было семьи, опоры, не было о ком заботиться. Гермиону грубым рывком вытолкнули из прошлой жизни и поместили в новую реальность, совершенно непригодную для существования.              — Я была в таком шоке! Даже позавтракать забыла, выхватывая у Питера «Пророк» из рук, представляешь?              — Ага. Хотя, честно говоря, я догадывалась, что в их семейке не всё так гладко — Морти из отдела Грейнджер не зря болтал, что она та ещё любительница засидеться на работе подольше.              — Она же Малфой, — поправила подругу собеседница.              — Интересно, а после… всего она вновь вернёт свою фамилию или?..              — Ингрид, побойся Мерлина рассуждать о подобном прямо сейчас! — хихикнула другая девушка.              Джинни на секунду задумалась о том, как она сама смогла бы пережить подобное, и одна только мысль об этом пустила ледяную струю холода по позвоночнику. Это было невозможно. Восстановиться от такого нельзя.              Поттер поджала губы, отгоняя кошмарные мысли прочь, возвращаясь к реальности: с её семьей всё в порядке. Гарри в Министерстве, дети в Хогвартсе. Родители сидят с внуками.              Она несколько раз повторила это, словно мантру, пытаясь унять волнение и колотящееся в груди сердце. Джинни умерла бы, если бы ей довелось пройти через то, что проходила Гермиона.              Покалывающее облегчение от того, что эта трагедия случилась не в её жизни, застряло виноватым комом в горле. Она вновь вспомнила осунувшуюся фигуру Гермионы, которая, свернувшись калачиком, сутками лежала на кровати в одной из комнат дома на площади Гриммо, не подавая признаков жизни.              «Прости меня», — подумала про себя Джинни, прячась в кафе от чужой боли и страданий.              — Да я же шучу, Алекса! Я просто не понимаю, что должно твориться в голове у человека — ну ладно ты сам решил, что жизнь тебе больше не мила… Но куда собственного ребёнка-то?              Джинни напрягла слух: она только сейчас уловила смысл их разговора и прислушалась, замерев с чашкой нервирующего чая.              Пыль оседала на туго собранных волосах. Джинни ледяным невидящим взглядом смотрела поочерёдно на девушек. Суть сказанных ими вещей постепенно доходила до неё.              — Это безумие… А сразу так и не скажешь. Видела его пару раз в Министерстве — ну, обычный. Все говорили, как он любит сына и сидит с ним целыми днями, — интонация изменилась, будто продолжение фразы было выдавлено через силу, — в отличие от его жены.              — Может, он сошёл с ума ещё во время войны? Я слышала, что Сам-знаешь-кто тогда жил в его доме… Попробуй тут не свихнуться. Или уже позже, все ведь знают, что он был тем ещё любителем выпить. Да уж, надо было дважды подумать, прежде чем связывать свою жизнь, — голос понизился на пару тонов, — … с Пожирателем смерти.              Джинни молча переводила взгляд то на распущенные каштановые волосы сидящей к ней спиной посетительницы, то на её подругу — девушку с выпирающим вперёд подбородком, словно у той было искривление челюсти. Когда она говорила, на её лице появлялась игривая, заинтригованная улыбочка, словно она обсуждала повседневные сплетни о том, кто из их Отдела закрутит роман с новой работницей.              Поттер ощущала, как в ней закипала ярость, — разговоры и спекуляции на тему того, что случилось тремя днями ранее, не смолкали ни в Министерстве, ни за его пределами. Все словно с ума сошли: казалось, что эта тема повисла в воздухе, заполонив собой всё пространство, и магический мир впервые за десяток лет столкнулся с новостью такого масштаба и ужаса.              — Ну, ведь, помимо прочего, наверняка Гер-ми-о-на по достоинству оценила все его плюсы.              Подруги мерзко, словно свиньи, захихикали. Их смех, оттолкнувшись от стен, разрывал Джинни барабанные перепонки.              — Ну а что? Малфой мне всегда импонировал — статный, богатый, отстранённый. За одну только сумму на его счету легко можно простить пару выпитых бутылок и метку на руке. В нём чувствовалась власть, стать… порода. А Грейнджер что?              — Забитая офисная мышка, — тут же с готовностью дополнила подруга. — А впрочем, не такая уж и мышка, раз смогла охомутать Малфоя, а потом и довести муженька, — хохотнула девушка с аномалией прикуса; из её рта выпирали неровные зубы. — Это как надо ненавидеть свою жену, чтобы травануть сына зельем, а затем и себя…              — Да, — вторая девушка так сильно кивала головой, поддакивая, что казалось, будто та сейчас оторвётся от шеи и покатится прочь. — Я тоже считаю, что, будь у них в браке всё хорошо, такой страшной истории бы не вышло. Это как мужик, который к любовнице сбежал, — от хороших женщин не уходят!              — Сравнила, тоже мне. Измену и убийство своего кровного ребенка, а потом ещё и себя в придачу. Изменять они все изменяют, это не новость, а тут… всё время притворяться, что в семье всё в порядке, а потом так безжалостно поступить… уму непостижимо.              Джинни словно огрели звонкой пощёчиной — она не могла стерпеть пренебрежительных слов о трагедии семьи, что столько для неё значила. Каждое слово, ядовито выплюнутое посетительницами, будто было обращено к ней самой, и Джинни молча сидела в своем углу, не шевелясь, одновременно борясь со ступором и желанием вырвать девушкам языки.              Тема Малфоев обсуждалась в магическом мире так часто, что Поттер казалось, словно она преследует её. Куда бы Джинни ни пошла, она была вынуждена выслушивать повторяющийся круг одних и тех же сплетен.              Обезумевший Малфой.              Ужасная мать и жена.              Вдова с огромным наследством и без наследника.              На столик подруг приземлились два напитка. Поразительно, как буднично, попивая коктейль, можно обсуждать и порицать чужую трагедию.              — Меня в пот бросает, когда я представляю эту картину… твой ребёнок на глазах умирает из-за твоих же действий… а ты целый час сидишь рядом и наблюдаешь за этим. Какой здоровый человек сделал бы такое?              Они некоторое время задумчиво молчали. Джинни у стенки едва дышала — её легкие скрутило тугой проволокой.              — Если он так хотел убить своего сына, зачем было заморачиваться с изготовлением зелья? Не легче было бы бросить в него Аваду? Ведь их… особенный ребёнок не смог бы его ни отразить, ни избежать.              — Может, боялся, что на место сразу прибудут авроры? — пожав плечами, предположила одна из подруг. — А там уже не отмажешься — по палочке выследили бы, что это именно он сына прикончил.              — Дурочка ты, — усмехнувшись, ответила девушка, — зачем ему было уже отмазываться? Он хотел умереть, в Азкабане недолго ждать бы пришлось.              — А если он дал сыну зелье, чтобы их не отследили, потому что не хотел быть живым свидетелем? Собственной смертью он мог подтереть какие-то сведения… данные. Правду. Убив себя, он, по сути, оставил авроров без важной зацепки, почему так произошло. Им остаётся только рыться в доме и допрашивать Гермиону с её дружками, а она-то правды точно не скажет.              — Хочешь сказать, она знала о запланированном убийстве?              — А может, и знала, что с неё взять? Чем для неё плохо — избавилась, наконец, от обузы! Муж с подпорченной репутацией, ребёнок дефективный. А так прикончила двоих чужими руками, все деньги себе забрала и начинай жизнь заново.              Джинни отставила чашку в сторону и поднялась на ноги. От ярости у неё тряслись руки. Она была в шаге от того, чтобы зашить их рты нитками, но ограничилась словами.              Когда она приблизилась к столу и заглянула в глаза посетительницам, те поменялись в лице. Они с ужасом и неверием косились на Джинни, что нависла над ними, и, кажется, успели пожалеть о том, что только что наговорили.              — Закройте свои поганые рты, — на выдохе проговорила она, прожигая их тяжёлым взглядом. — Вы, мать вашу, даже представления не имеете, о чём говорите! Твари бездушные.              Она вылетела из заведения. Зайдя в переулок, Джинни опёрлась рукой о каменную стену, пытаясь восстановить дыхание и успокоиться.              Её раздирало на части. Её воротило от того, как эти дуры строили теории, как они, пренебрежительно усмехаясь, высказывали свои никчёмные предположения. Чем в итоге стала семья Малфоев для общества? Слетевший с катушек Драко, с наслаждением наблюдавший за уходом сына, и счастливая вдова, убившая семью чужими руками?              Джинни скрутило живот. Она наклонилась вниз, держась за живот, и её стошнило. Джинни всегда рвало от переизбытка стресса.              Драко Малфой убил собственного ребёнка, а затем покончил жизнь самоубийством. Без предпосылок. Без намёков. Без видимых на то причин.              Ещё три дня назад, со слов Гермионы, в их браке затаилась надежда на возрождение семьи, а на следующий день Драко лишил жизни не только себя, но и их общего ребёнка. Зная, как Гермиона любит Скорпиуса. Зная, как Гермиона любит Драко. Зная, как отчаянно она пыталась восстановить их отношения.              Одним днём он убил их всех: себя и Скорпиуса — физически, Гермиону — морально, растоптав её навечно.              Джинни старалась не уходить в обвинения или ненависть, но не могла.              Она обвиняла и ненавидела Драко Малфоя.              В моменты собственной слабости ей было легче ненавидеть Драко, чем попытаться понять его. Эти чувства были настолько неосознанными, но ярко выраженными, что Джинни могла ощутить их силу в дрожащих руках.              Как мог он так поступить? Как мог он так сильно любить самого себя, чтобы выбрать самый простой путь отступления, и так сильно не любить Гермиону, чтобы толкнуть её умирать в вечных муках?              Он оставил её на погибель.              Трус. Жалкий, поганый трус, не сумевший вынести груз ответственности.              Джинни ненавидела его так сильно, что это деструктивное чувство пронзало каждую клеточку её тела. У неё бешено стучало сердце и гудело в ушах.              Её трясло холодной яростью.              Драко убил Скорпиуса и себя. Он бросил Гермиону одну.              Джинни повторяла это снова и снова. Она пыталась отыскать в лабиринтах своей памяти хотя бы один намек на будущую трагедию и не могла.              Во время всех их встреч Драко, как и всегда, оставался равнодушно-саркастичным. С момента появления Скорпиуса он стал всё реже появляться на людях, но, сколько бы раз Джинни ни видела его около сына, Драко всегда казался ей спокойным. Привычным. По-своему умиротворённым.              Ничто не подводило к тому, что Драко решится на такой шаг. Что могло подтолкнуть его совершить подобное?              Джинни отчаянно искала ответ и не могла его найти, сколько бы ни старалась. Она пыталась убедить себя в том, что Драко сломался, сдался и никогда не любил Гермиону, поэтому сделал то, что было проще для него, не задумываясь о чувствах других.              Но это не могло быть правдой. Драко любил Гермиону. Джинни всегда его презирала, но не заметить его любовь к Гермионе мог разве что слепой.              Хотя даже слепой не смог бы этого сделать. Чувства Малфоя ощущались в воздухе. Их можно было потрогать.              Как бы Драко и Гермиона ни отдалились друг от друга за последние годы, это не меняло стойкой уверенности Джинни в том, что Драко любит, безумно, до глубины души любит Гермиону.              Он не мог предать её или осознанно обречь на страдания. Убив Скорпиуса и себя, он словно… искал выход.              Джинни села на лавочку, не в силах дышать. Ярость и ненависть сменились на опустошение — она вновь ощутила себя бессильной перед трагедией. Казалось, что все эмоции за эти дни выгорели.              Она стала проворачивать события того дня, о которых узнала из документов.              Драко, как обычно, забрал Скорпиуса на прогулку утром, но вместо привычного маршрута телепортировал их в дом Малфоев на севере Англии. Там около часа дня он дал сыну Усыпляющее зелье собственного производства в двойной дозировке, которая послужила смертельной для девятилетнего ребёнка.              Затем Драко лишил жизни и себя.              Заставить палочку уничтожить своего хозяина или нанести ему ощутимые, видимые увечья было невозможно. Применить Непростительное было тяжело и по другой причине — желание умереть не всегда приравнивалось к способности убить.              Драко Малфой изобрёл заклинание, что смогло обхитрить волшебную палочку. Заклинание не было нацелено на непосредственную смерть, оно лишь изменяло механизм работы организма. Направленное на неэффективную работу желудочков, отсутствие циркуляции кровотока, кислородное голодание, оно замедляло и останавливало работу сердца.              Джинни не могла объяснить произошедшее. Она знала, что Драко оставил предсмертную записку, но её содержимое Поттер было неизвестно, и этот недостающий элемент сбивал с толку.              Авроры нашли пустой лист бумаги в кармане брюк Драко, по текстуре и цвету напоминающий лист одного из блокнотов, которые вёл Малфой. В одном из них как раз не доставало страницы — она была вырвана.              После тщательного осмотра Авроры решили, что пустой лист не несёт в себе никакой информации и выкинули. Гарри же решил сохранить его, зная про тайные переписки между Драко и Гермионой. Смысл заключался в том, что, если информация была секретной, а передать её нужно было в письменном формате, они заколдовывали письмо. Прочитать послание могли только они, пролив несколько капель собственной крови на бумагу. Только после этого проявлялся текст и то лишь на пару минут, а затем вновь исчезал до последующего пролития крови.              Гарри передал записку Гермионе, а что там было написано — никто, кроме неё, не знал.              Легче всего Джинни было поддаться эмоциям и обвинять Драко в столь безумном поступке, чем она сейчас и занималась. Когда ей удавалось взять контроль над чувствами, она понимала: способ убийства Скорпиуса и то, как сильно Драко дорожил своей семьёй, не указывали на то, что он выбрал наиболее лёгкий путь и таким способом отрезал себя от обязательств.              Поттер с помощью магии привела себя в порядок и, сделав несколько глубоких вдохов, аппарировала на площадь Гриммо — оставлять Гермиону одну с горой воспоминаний в поместье было бы глупо. К тому же там до сих пор проводился обыск.              Интересно, к чему это всё? Следователи хотели найти доказательства, которые уличили бы Гермиону в подстрекательстве к самоубийству и убийству?              — Я дома, — глухо сказала Джинни, переступив порог.              Ответом служила тишина. Домовой эльф отзывался только когда его звали, Гермиона же не отзывалась вовсе.              Джинни побоялась беспокоить её — может быть, ей наконец удалось погрузиться в сон. Поттер негромко прошла на кухню и села за стол, мыслями вновь вернувшись ко вчерашнему дню.              Каков был мотив Драко? Она не представляла.              Что ужасало и поражало её в ещё большей степени — это продуманность и выверенность действий Малфоя.              Он пошёл на прогулку со Скорпиусом в обычное время, чтобы никто не смог ничего заподозрить.              Рассчитал всё так, что времени оставалось много до планового визита к логопеду, на котором врач мог послать весточку в мэнор с вопросом о том, почему Скорпиус не явился на занятие, что заставило бы эльфов искать Драко или сообщить о пропаже Гермионе.              Взял зонтик — любимую игрушку Скорпиуса. Джинни пока не понимала, для чего он прихватил её с собой, ведь они почти никогда не выносили зонт за пределы дома. Да и зачем заботиться о такой незначительной вещи, когда он считал, что уже обречён?              Дал смертельное зелье Скорпиусу ровно в то же время, в какое ребёнок обычно принимал лекарство. По всей видимости, сидел около его кровати, пока тот медленно, но безболезненно умирал, а затем убил себя.              Джинни мазнула взглядом по окну: сегодня был неприятный прохладный день, небо постепенно затягивало дождливыми тучами.              Зонт.              Зелье.              Прогулка.              Вместе с грозными ватными тучами Джинни ощущала всё большую тяжесть в сердце. Каждый раз, когда она чувствовала присутствие Гермионы за стеной, то непременно возвращалась мыслями к Скорпиусу, и жгучая боль пронзала её сердце. Хотелось скрутиться на стуле и забиться в самый дальний угол, чтобы переждать бурю.              Скорпиус был потрясающе миловидным и красивым мальчиком. Со своими особенностями, привычками, он стал ей таким родным.              Неужели брак Гермионы с Драко изначально был обречен? Зависимость Малфоя, презрение общества, особенный ребёнок, раскол в браке. Всё это в конечном итоге обрушилось на Гермиону невыносимой болью и утратой.              Джинни вспомнила, как спокойно и бережно Драко игрался со Скорпиусом в камушки в мэноре. Он всегда заботился о его благополучии.              Джинни охнула, когда её окатило пониманием — всё это было сделано для того, чтобы Скорпиус не чувствовал себя небезопасно, в напряжении, чтобы не было нервного перегруза. Ведь для него любые изменения болезненны, а во вчерашнем дне ничего не могло вызвать у Скорпиуса подозрений и неприятных ощущений.              Он был с папой. На прогулке. В одном из домов, которые были ему привычны и понятны. Выпил по расписанию зелье, поиграл с зонтиком. А затем уснул, держа папу за руку.              Драко перенёс их в отдалённый дом для того, чтобы на поиски понадобилось больше времени. Взял радужный зонтик — любимую игрушку сына, — видимо для того, чтобы тот в последний день жизни был с вещью, которая доставляет ему радость.              Себя же Драко убил заклинанием, потому что на это требовалось меньше времени. Если Усыпляющее зелье побеждало человека около часа, то заклинание справлялось с ним гораздо быстрее. Драко боялся, что их ринутся искать и успеют спасти его.              Непростительное заклинание Драко не использовал не столько из-за страха быть пойманным, сколько из-за нежелания, сильного внутреннего нежелания на самом деле убивать своего сына.              — Ты не хотел жить… — прошептала Джинни. — Но зачем же ты забрал Скорпиуса с собой?              Джинни продолжала шептать этот вопрос в пустоту, массируя виски и надеясь, что Драко невообразимым образом её услышит. Словно не его бездыханное посиневшее тело лежало сейчас в морге аврората под стазисными чарами.              Драко Малфой любил своего сына и любил жену. Это было неоспоримым фактом, который Поттер не могла поставить под сомнение, как бы ни старалась злиться и кидаться ненавистными репликами в пустоту.              — Почему Скорпиус? — повторила она. — Он ведь не виноват, что бы ни происходило между вами. Он же такой… безобидный.              Джинни обожгло воспоминанием.              День, когда они с Гарри впервые привели Джеймса к Скорпиусу, когда те были в осознанном возрасте. Белокурый маленький ангел сидел на ковре, собирая конструктор, а точнее — бездумно переставляя детальки туда-сюда, не понимая, что они должны ставиться одна на другую.              Это сейчас Джинни знала все тонкости, а тогда не до конца понимала действий Скорпиуса. Она опустилась на ковёр рядом с мальчиком и подозвала Джеймса.              — Привет, — поздоровалась она, улыбнувшись Скорпиусу.              Ноль реакции. Он продолжил без конечной цели толкать разноцветные детали, хмуря свои тоненькие бровки и вовсе не замечая присутствия других людей.              Гермиона предупреждала, что контакт должен быть очень аккуратным, в который раз в подробностях описывая, что делать ни в коем случае нельзя, поэтому Джинни решила оставить Скорпиуса в покое и не настаивать на своей компании.              — Да-а-а-а! — внезапно громко закричал Джеймс и выхватил зелёную деталь из рук Скорпиуса. Он живо установил её на нужное место и улыбнулся, довольный тем, что помог своему новому другу.              Это вызвало у Скорпиуса продолжительную истерику. Однако не это всплыло в её воспоминаниях, а момент после, когда она в тысячный раз извинилась перед Гермионой, но та только устало махнула рукой.              — Я не… Всё в порядке, Джин, я должна была предусмотреть подобный исход. Надеюсь, Джеймс не сильно напуган, потому что на самом деле Скорпиус довольно… безобидный.              — Я знаю, — Джинни сжала руку подруги в успокаивающем жесте. — Уверена, и Джеймс это тоже поймёт. Со временем. Дети привыкают к… такому тяжелее, ты же знаешь.              Поттер стала поглаживать кожу Гермионы, заметив слезы в её глазах, и притянула подругу для объятий.              — Нет, Джин, я просто… прости…              — Не извиняйся.              — Я просто… — Гермиона набрала побольше воздуха в грудь, прежде чем прошептать. — Я просто не знаю, сколько времени есть у него. У всех нас. И это осознание сводит меня с ума. Я хочу дать ему все возможности этого мира, предложить ему всё что угодно, но… но также я понимаю, что ни я, ни Драко не сможем жить вечно, чтобы помочь нашему ребёнку сполна это познать.              В тот момент Джинни сказала что-то стандартно успокаивающее: что-то о том, что она чувствует нечто подобное и что это — тяжёлая ноша родителя. Что каждый заботится о своём ребёнке и хочет дать ему самое лучшее. Тогда Поттер не сумела до конца осознать глубину слов Гермионы и её истинное положение.              Теперь разговор пятилетней давности вспыхнул в сознании как спичка и осветил все потаённые смыслы.              Что, если это был крик отчаяния? Последний шанс? Что, если Драко тоже боялся оставить Скорпиуса одного в этом мире? Что, если Малфой всё это время искал выход и нашёл его в смерти?              Вопрос только в том, для кого из них этот выход предполагался.       

***

      Тошно.              Стоящая на улице атмосфера была до тошноты сахарной, приторной, нереальной. Как будто бы в насмешку грело тёплое сентябрьское солнце, освещая лица присутствующих, разносился сладостный стойкий аромат от цветений и елей, что выстраивались в густой лес, и о чём-то приглушённо пели птицы. Эта картина — лесного благоухающего мира — походила на извращённую сказку, далёкую от того, что происходило в этом месте.              Солнце обжигало её кожу. Ослепляло. Ароматы природы вызывали рвотный рефлекс.              Струящуюся лирическую мелодию играли музыканты — они находились чуть вдали от основного сбора людей. Оркестр, состоящий из пятнадцати человек, создавал музыкальное сопровождение под чутким руководством дирижёра и замолкал каждый раз, когда один из гостей держал слово.              Сказка, в которую её толкнули, напоминала весёлую сумасшедшую игру на скрипке, когда весь мир рушится.              По центру лесной опушки двумя длинными рядами стояли стулья, повёрнутые в одну сторону. Люди, сидящие на них, походили на сплошную тёмную массу — чёрные пятна сожаления и скорби.              Кто-то плакал, хныкал, кто-то едва слышно переговаривался, кто-то отрицательно качал головой, кто-то бросал заинтересованные взгляды на членов семьи. Позади горюющих образовался небольшой кружок журналистов, запечатляющих похороны с начала процессии и до расхода гостей.              Некоторые из гостей выходили в центр, поворачиваясь к остальным лицом, и делились своими эмоциями, мыслями и воспоминаниями об умерших. Когда их речи заканчивались, они все, как один, подходили к Гермионе и Нарциссе, выражая соболезнования, и возвращались на свои места.              «Я не знал таких отцов, как Малфой»              «Он был выдающимся Аврором — профессионалом своего дела»              «Он — один из немногих, кто оставил тёмное прошлое за собой и смог стать на верный путь»              Под её руками лежали два перевязанных букета — голландские красные гвоздики. Подушечками пальцев она ощущала неровную поверхность стеблей и узкие листья.              Перед глазами стояло два гроба — восьмигранники, разделённые на две части с крышками, окрашенные в насыщенный тёмно-красный цвет. Ручки по бокам в форме стрел с золотой краской, внутри — шёлковые простыни с витиеватыми узорами. На деревянных крышках покоились чёрно-белые колдографии, а около них небольшие венки.              Вот и всё.              Всё, что осталось от её семьи.              Два гроба — один большой и второй, чуть поменьше — и безжизненные снимки некогда живых людей.              Пять дней назад она укладывала Скорпиуса спать, прочитав ему сказку, и лежала в одной постели с Драко, а теперь смотрела на закрытые крышки их гробов.              Гермиона перевела взгляд на одну из вырытых ям — место, в котором теперь будет спать Скорпиус, погребённый метровым слоем рыхлой земли.              «Он помогал даже тогда, когда сам нуждался в помощи».       На похоронах все вдруг явили свои настоящие обличия. Гермиона замечала, как облегчённо все они выдыхали, когда заканчивали свою речь и проходили мимо неё. Она думала о том, что собравшиеся здесь говорили не про Драко или Скорпиуса, а про себя самих.              Кто-то громко расплакался после очередной речи, и Гермиона поняла, что говорящим на этот раз был Гарри.              — Однажды один из величайших волшебников сказал мне фразу, которую я понял только спустя время. «Человек умирает тогда, когда умирает последнее воспоминание о нём». А мы никогда не забудем о Драко и Скорпиусе.              Гермиона вскрикнула — единственный звук от неё за все похороны. Люди сразу же обернулись к ней, и Гарри поспешил вернуться на своё место, тихо присев рядом с Гермионой. Его рука легко опустилась на её плечо, сжав ткань тёмного платья, и взгляд Гарри осторожно и мягко коснулся её глаз.              После этого колдографии подняли с крышек. Гробы аккуратно левитировали в воздухе и плавно опустили в заранее подготовленные ямы. Стали засыпать землей. Та градом тарабанила по гробам, обухом ударяя Гермиону по голове. Она вздрагивала от каждого шума, вжимаясь в стул и цепляясь руками за цветы на своих коленях.              Гермионе захотелось броситься в могилу вслед за Скорпиусом, когда остался виден последний участок гроба, прежде чем и он оказался засыпан темнотой. Джинни, словно почувствовав неладное, сильнее сжала пальцы Гермионы в своей руке. Казалось, что она могла их сломать — так крепко вцепилась.              Гробы полностью ушли под землю на её глазах.              — Это всё, Гермиона. Всё закончилось.              Она не сразу поняла, о чём речь.              Она повернула голову, замечая, что люди, оставляя букеты у могил, стали собираться и постепенно пропадать с поляны. Немногие из них решались подойти к Гермионе, чтобы бросить несколько стандартных фраз для очищения совести, прежде чем вернуться домой, стянуть с себя тяжёлые тёмные костюмы и снять чуждое им горе не их семьи.       

***

      — Оставь меня, — негромко попросила Гермиона. — Я ничего не буду…              …с собой делать.              Она пустыми глазами посмотрела на Джинни, устав от длительных похорон, бессмысленных речей, чужих слез и внимания. Нарцисса, некоторое время постоявшая у могил детей, тоже удалилась, и у Гермионы в конце концов появилась возможность попрощаться со своей семьёй наедине, без посторонних глаз.              У неё подкашивались ноги — создавать вокруг себя защитную стену оказалось слишком сложно. Гермиона задумалась о том, как скоро она снова даст трещину, и Гермиона будет сутками рыдать.              — Ты уверена? — взволнованно спросила Джинни, не сумев сдержать опасения оставлять Гермиону здесь одну. Поттер крепко держала её за руку, с бесконечным сожалением осматривая её лицо.              Та лишь коротко кивнула.              Джинни, ещё пару секунд сомневаясь, отпустила руку и всё же аппарировала, оставив Гермиону одну.              Она шагнула вперёд, медленно направляясь к памятникам, что стали единственным привлекающим внимание элементом на опушке. Последнее физическое напоминание о Драко и Скорпиусе опустилось под землю, и всё, что Гермиона имела сейчас, — это два гранитных надгробия и колдографии.              Она опустилась и положила гвоздики на сторону Драко. Со снимка на неё смотрел молодой парень в форме аврора, горделиво вскидывающий волшебную палочку; его длинная мантия подлетала кверху, открывая вид на подтянутую фигуру. Драко беззвучно произносил заклинание, играя бровями.              — Люмос, — прочитала по губам Гермиона.              Кончик его палочки не загорался светом: то ли из-за того, что колдография была чёрно-белой и не отражала вспышку, то ли потому что действие заклинания не попало в снимок.              Люмос так и не вызвал свет.              Она несколько мгновений поглаживала стебли цветов, смотря на глубокий взгляд родных глаз Драко, и боялась разорвать зрительный контакт.              Гермионе казалось, что если она сейчас отвернётся, то больше никогда не сможет увидеть его.              Она не знала, как жить дальше. После стольких лет совместной жизни в пусть и тяжёлом браке, но с любимым человеком, Гермиона не представляла своего существования без Драко. Заглядывая сейчас в озорные живые глаза мужа, она оттягивала момент тяжёлого удара о реальность, в которой не будет ни его самого, ни его голоса, ни прикосновений, ни глаз. Как будто чем дольше она сидела на его могиле, тем сильнее была вероятность того, что ей не придётся уходить отсюда и возвращаться к жизни.              Она ещё некоторое время наблюдала за тем, как Драко со снимка пытается вызвать свет, а затем опустила гвоздики на могилу Скорпиуса.              Гермиона ощутила тяжёлый удар под рёбра, когда её взор коснулся колдографии с ребёнком. Он сидел с камушками на ладошке вполоборота к камере, бормоча что-то себе под нос; кудрявая чёлка падала ему на глаза, и мальчик хмурился, чем-то недовольный.              Она охнула и зажмурилась от боли. Скорпиус с колдографии казался таким живым, словно до него можно было дотронуться, обнять его или взять камушки из рук.              Гермиона прекрасно помнила день, когда этот снимок был сделан: тридцать первый день рождения Драко. Тогда она собственноручно приготовила торт, от вида и вкуса которого пропадал аппетит, а Скорпиус хныкал целый час из-за того, что камушки разбросало ветром.              — Скорпи… — дрожащим голосом взывала она к сыну, глядя на его кучерявые волосы. — Сыночек… Скорпи, родной.              Словно он мог ответить.       Словно снимок можно было оживить.              Гермиона свалилась на землю, всем телом припадая к тому месту, где был погребён её сын. Боль прожигала каждый сантиметр её тела и была в десятки раз хуже той, что доставила ей Беллатриса. Кажется, эта боль выворачивала конечности и могла переломить тело. У неё адским огнем жгло в груди и кололо в районе сердца.              Она ногтями впилась в измученную землю, головой склоняясь перед снимком Скорпиуса, и без слёз плакала, упираясь лицом в красные гвоздики. Её темное платье шлейфом растянулось по могиле, колыхаясь на ветру чёрным флагом неизбежной погибели.              Она бы пожертвовала всем на свете, чтобы кто-то из них с ней заговорил, но колдографии молчали, и лишь Драко безуспешно призывал к свету в кромешной тьме её души.              Гермиона думала, что в конце концов умрёт. Пережить истязания, которые она испытывала с первого сентября, не представлялось возможным. Оставалось загадкой, как она до сих пор не сошла с ума.              Покалывание в сердце постепенно распространялось по всему туловищу, затрагивая подёргивающиеся мышцы. Мелкая дрожь пошла по телу, разнося мерзкую, липкую, жгучую боль по венам.              Гермиона покорно ждала своей смерти. Она надеялась, что сердце в скором времени не выдержит нагрузки и остановится точно так же, как остановилось сердце Драко, когда в неё перестанут вливать Успокаивающее зелье и она задохнется от боли.              Она больше не могла это терпеть. Это было худшей пыткой на свете.              Гермиона лежала так не один час. Она гладила землю в том месте, где находился Скорпиус, и целовала неживой снимок.              — Я так люблю тебя, я так люблю тебя… — шептала она, прижимая к себе колдографию Скорпиуса. — Я не смогу без тебя жить.              У неё не осталось ни одной слезы, ни одной возможности зверем закричать или взвыть. Хоть каким-то образом дать выход агонии.              — Я люблю тебя. Прости меня. Я люблю тебя. Я навечно люблю тебя.              Она лежала посреди безлюдной опушки — единственное живое существо без души, помимо пролетающих над головой птиц. Поразительно, как с исчезновением двух человек может опустеть весь мир.              Раньше Гермиона боялась, что может выгореть от нагрузок на работе, а в итоге живой загремела в могилу совсем от другого. Она знала, что полное опустошение внутри неё в конечном счёте приведёт к опустошению мозга и отмиранию всего живого, что только осталось. Это будет лучшим исходом. Незачем продолжать подключение искусственного дыхания к человеку, который уже умер.              Когда на улице стемнело, Гермиона поднялась с земли. Вначале она достала из сумки разноцветный зонтик, а затем книгу «Пряничный домик». Оставила их на стороне Скорпиуса и создала защитный мерцающий купол над ними.              — Уже поздно. Хочешь, прочту тебе сказку? — едва слышно спросила она.              Гермиона некоторое время сидела, будто ждала ответа, а затем зачитала строки, которые помнила наизусть:              — «Бежим, скорее! — Дети выбежали из пряничного домика и помчались без оглядки в сторону тёмного леса. Не разбирая дороги, они долго бежали по лесу и замедлили шаг только тогда, когда на небе появились первые звёзды, а лес понемногу начал редеть. Вдруг вдали они заметили слабый мерцающий огонёк. — Это наш дом! — крикнул запыхавшийся Жан. Действительно, это был их старый, покосившийся домик».              Она погладила землю — новый дом Скорпиуса.              Гермиона открыла внутренний карман сумки и взяла записку — предсмертное сообщение Драко. Палочкой она разрезала ладонь и подложила лист под руку. Несколько капель крови хватило для того, чтобы проявился ровный текст.              Гермиона несколько мгновений глядела мимо записки, а затем, собравшись с силами, зажгла кончик палочки и посмотрела на текст, который перечитывала уже десяток раз.              «Гермиона,              Я предпочитаю уйти вместе с нашим сыном, прежде чем этот жестокий мир заберёт его сам.              Береги себя. Прости меня за твою исковерканную жизнь. Ты всегда была и будешь единственной женщиной, о которой я когда-либо мечтал. Я умираю с мыслями о тебе и Скорпиусе.              Надеюсь, ты простишь меня и сможешь жить дальше — счастливо, свободно, как ты этого заслуживаешь.              Не вини себя. Я люблю тебя, но иного выхода нет.              Прощай, моя родная»              В конце шрифт изменился, словно автор письма торопился. Он коряво добавил:              «Ему не было больно».              — Ты… — поломанным голосом сказала Гермиона, впиваясь глазами в колдографию Драко, — ты подарил мне лучшую жизнь.              Она коснулась рукой земли над его гробом, словно хотела прикоснуться к его сердцу.              — Ты и есть моя жизнь, — сипло добавила она.       

***

      Она сидела у пруда, погрузив ноги в тёплую воду; стопами касалась брошенных там камней. Гермиона не знала, сколько времени просидела так — сгорбленная, уставившаяся в утонувший в тумане лес. Когда она вышла из поместья, было около часа дня, а теперь небо окрасилось в жёлто-красный цвет наступающего заката.              Ей больше нечем было заняться. Гермиона перекладывала камни из одной руки в другую.              Она уносилась мыслями далеко в прошлое, в ту ночь тридцать первого августа, когда всё ещё можно было исправить.              Гермиона закрыла глаза, чувствуя прохладный ветер на своём лице, и перенеслась в спальню Драко — в тот день, когда она впервые за долгое время пришла к нему.               Я дотрагиваюсь до твоего плеча — легко, боязливо. Рукой сжимаю ткань твоей спальной рубашки и ощущаю, как напрягаются под ней мышцы.              Чувствую, как покалывают кончики моих пальцев — прикосновение к тебе ощущается горячим приливом. Ускоренным сердцебиением.              Только ты пробуждаешь во мне такие ощущения. Я словно в эйфории, ощущаю разливающийся трепет.              Ты дрожишь. Будто в комнате сильный мороз и тебе не хватает тепла.              Мне тоже так не хватает тепла, так чертовски не хватает твоего тепла.              Мне страшно, но я решаюсь и прижимаюсь ближе: так, что моя грудь касается твоей спины, а лицо упирается в волосы. Они мягкие, как и раньше.              Я закрываю глаза и вдыхаю твой — особенный — аромат. Меня пробивает дрожью, и я некоторое время наслаждаюсь твоим запахом и тобой.              Я так скучала по тебе, милый.              Ты пахнешь чудесно: чувствуются нотки мускатного ореха, горечь жасмина и бергамота. Со временем я различаю брызги персика.              Ты всегда пользуешься одним одеколоном и гелем для тела. Как Скорпиус, ты любишь постоянство.              Помимо прочего, ты пахнешь домом. Я совсем забыла, каково это, — лежать рядом, чувствуя тебя, прижимаясь к тебе, словно мы единственные живые существа в этом мире.              Я люблю тебя, Драко. Я так скучала по тебе.              Я едва ли не срываюсь на крик, чтобы сказать тебе об этом.              Я скучала по тебе.              Я скучаю по тебе. Господи, как же я скучаю по тебе каждый день, каждую секунду.              Я готова отдать всё, чтобы мы действительно остались одни в этом мире.              Почему мы перестали разговаривать? Почему перестали обниматься? Я уже и не помню. Но всё можно вернуть, не так ли?              Я улыбаюсь тебе в спину и замечаю, что дрожь не унимается. Как будто у меня не получается согреть тебя.              Что случилось, Драко? Что не так? Что расстроило тебя?              Я хочу задать тебе вопрос, но в последнюю секунду одергиваю себя. Незачем мне лезть к тебе в душу — быть может, ты и сам захочешь этим поделиться со временем. Незачем портить восстановившийся контакт назойливостью.              Целую твоё плечо.              Спокойной ночи, Драко.              Я люблю тебя. Я обязательно скажу тебе об этом завтра.              Я скучаю по тебе. Я люблю тебя, милый.              Я люблю тебя.              — Спокойной ночи, — шёпотом проговорила Гермиона.              Она крепко сжала камешек в руке и в последний раз кинула его в пруд. В водной глади отражался багровый закат и расходились затухающие круги.              — Я люблю тебя.