EDO 2089: оторагицунэ

— Два — две сосновые иглы… Отора с Кагурой играли в тэмари. В старом доме это было одно из немногих развлечений, которое им позволяли; дед не любил шум, поэтому беготню и прятки запрещал. Удивительно, что он позволил им играться с мячом во дворике, наверное, все дело было в том, насколько тот был удален от его кабинета. Лишь бы не мешались под ногами, лишь бы не попадались на глаза. Дети, появившиеся без его ведома, контроля, несшие в себе кровь человека, из-за которого все это началось. Потомки Ниттэна. Отора плохо помнил Ниттэна. Тот почти не бывал дома, а умер, когда им не было от силы десять. За что они так заслужили ненависть деда? Что они сделали? — Украшенья доставай… На самом деле, сколько Отора не вспоминал, он никогда не мог вспомнить, чтобы они с дедом хоть как-то пересекались, исключая редкие семейные встречи или те, где присутствовали СМИ. Это сейчас уже он прекрасно осознавал, что все это было лишь показухой для журналистов, чтобы те съели сладкую пилюлю о счастливой семейной жизни, а на самом-то деле ничего из этого не было. Наверное, слухи про свою связь с гибелью Ниттэна дед тоже пресек на корню, чтобы в глазах общественности семья Номура продолжала сохранять свой престиж. Но дома они почти не виделись. Каждый раз, когда дед смотрел в их сторону, внутри у Оторы что-то в ужасе сжималось — только Кагура и отвечала ему долгим вызывающим взглядом, наверное, тем самым вызывая ненависть деда еще больше. Потому что так смотрел Ниттэн, тот человек, что подарил Утахиме что-то намного важнее детей. — Кадомацу наряжай… Силу воли возразить контролю собственного отца. — На цвета их посмотри… Отора с Кагурой играли в тэмари… — Три — сосновые ростки… Когда мяч пролетел намного выше его головы, Отора обернулся — и, словно в замедленной съемке, увидел, как тот неторопливо катится в сторону вышедшей из внутренних покоев делегации. Дед вместе с его самым верным подчиненным, тем строгим стариком. Когда мяч мягко ударился о его ноги, наконец, затормозив, Отора замер, в ужасе смотря на него — и не в силах поднять глаза на деда. Потому что ему не нужно было знать, как тот смотрит на него. — На вершине Кадзусы… Дед всегда смотрел на одинаково. Что бы не случилось, что бы не произошло. В день рождения, во время похода в храм. После похищения, во время болезни. В его взгляде всегда было чистейшее презрение, словно перед ним стояли не люди, а лишь две жалкие ошибки его расписанной по минутам жизни. Этот человек никогда не любил их, они были лишь грязью под его ногами и следами ошибки, когда он доверил жизнь своей дочери такому человеку, как Ниттэн. Когда назначил его ее телохранителем. Отора медленно поднял взгляд, зная, что этого не избежать. Но там, вместо чужого хмурого лица, был яркий экран. В полумраке он всегда казался ослепительным — Кагура всегда выключала свет, когда они смотрели фильмы по ночам. Почему-то это приводило ее в ужасающий восторг. Словно в настоящем кинотеатре, так она всегда говорила, и затем готовила какую-нибудь быструю закуску, чтобы они вновь окунулись с головой в какой-нибудь бессмысленный фильм, о котором она на прошлой неделе прочитала в Сети. После переезда с матерью жить стало попроще — никаких строгих указов деда, можно было даже не спать после полуночи. Ну, по секрету, разумеется. Мать уходила на встречи, пыталась договориться с режиссерами, продюсерами. Она, все же, была известной актрисой, но из-за конфликта с дедом количество работы у нее значительно убавилось. В такие ночи дома было особенно одиноко, поэтому они заполняли пустоту в сердце кино. — В фильмах есть настоящая магия, — говорила Кагура, когда они смотрели очередную ленту. Глаза ее неотрывно наблюдали за происходящим на экране. — Когда я смотрю фильмы, больше всего внимания я уделяю злодеям. Видишь ли, хорошему злодею тоже можно сопереживать. Он творит зло только в понимании главного героя, но на самом-то деле точно так же просто хочет выжить и добиться поставленной цели. Из-за этого конфликта главному герою приходится переживать уйму страданий, отчего зрители ненавидят злодеев. Но фильм, в котором злодей победит, не заинтересует зрителя. Поэтому злодеи всегда проигрывают, а зритель получает чувство катарсиса. Но мне нравятся злодеи. Поэтому мне нравишься ты, Отора. Ее пальцы пробежались по волосам, и затем она взглянула на него с улыбкой, широкой и светлой. — Случайно ты заманил братца Нанами к нам в мега-башню и убил этим всех, кроме Миназуки! В чьем-то понимании ты настоящий злодей! С каждым словом ее голос искажался, меняясь. Становясь более грубым, мужским, и, когда Отора моргнул, черты лица Кагуры распылись, меняясь на похожие, но другие — на лицо Нанами, что смотрел на него с той же блаженной улыбкой. — Поэтому умри и подари мне наконец чувство катарсиса. Иногда Отора удивлялся, как они с Кагурой были похожи. Глаза, улыбка, что-то во взгляде. Нанами словно был ее искаженной копией, фальшивкой, созданной его сознанием, чтобы смириться с утратой. Но Отора знал, что это не так — что Нанами существовал на самом деле, и именно он и был главным злодеем этой истории. Нанами тоже был в поместье. Отора помнил его — потому что тот всегда приходил с Генсаем и задирал их с Кагурой. Он был старше всего на пару лет, но он всегда вел себя иначе, не как ребенок. Словно постоянно пытался чего-то достичь, сделать. Стать кем-то другим. В его взгляде постоянно было презрение, обращенное в их сторону, и Нанами постоянно над ними издевался. Ничего не помогало. Матери жаловаться не было смысла, а их гувернантка говорила, что все это глупость. Не то, что Нанами над ними издевался, пока никто не видел, не то, что он бил их и пинал, а тренировки с боккэном, которые устраивал Генсай, использовал, чтобы выплеснуть свой гнев. — Никогда не используй силу против кого-либо, — говорила учительница, и Отора молча внимал ей. — Все конфликты можно решить мирно, договориться. Ты хороший мальчик, поэтому наверняка найдешь способ. Свет переключился. — Ему надо было дать отпор. Врезать в челюсть, так, чтобы он завалился на спину, а потом пинать по почкам, пока он не взвыл бы и не начал бы умолять. Закурив кисэру, Нумачи выдохнул в воздух тяжелое облако дыма и одарил его безразличным взглядом. Ногти его то и дело постукивали по трубке. — Видишь ли, есть такие люди, которые понимаю лишь язык силы. Сколько не пытайся ты с ними договориться, они будут стоять на своем. Но, зато, когда ты выбьешь из них все дерьмо, унизишь и покажешь их место, они мгновенно примут твои условия. Такие люди, как этот твой Нанами — из таких. Он слишком самоуверен, поэтому разговор с ним должен быть коротким. Просто сожми кулак и ударь. Нумачи указал на Отору пальцем, и тот кивнул. Ну конечно. Язык силы. Надо было просто отомстить, чтобы Нанами понял, насколько сильно он ошибался. Насколько тяжелым был его грех. Люди, что брали от других и ничего не давали взамен всегда были такими — и их всегда настигало правосудие, а все потому, что они не умели созидать. А значит, чтобы стать настоящим протагонистом своего фильма, того, где герой добьется своего и все закончится хэппи эндом, ему нужно было разобраться со злодеем. Убить его… и получить расплату кровью. Так и думал Отора, когда стоял напротив горящего бара Нумачи. Перед ним стоял Нанами с двумя его людьми позади. Он смотрел свысока, безжалостно, молча. Самый настоящий злодей, как раз для финала. Можно было ударить его наотмашь. Сломать нос, а потом долго и упорно бить по лицу. Можно было схватить тесак и резануть прямо по глотке. Чтобы его кровь залила тут все, чтобы Нанами схватился за горло и задыхался, пуская кровавые пузыри, пока его тело все еще дергалось в конвульсиях. Можно было связать его и кинуть в огонь, чтобы он сгорел заживо. Он будет кричать, его кожа будет плавиться, словно расплавленный сыр. Можно было… Но Нанами не любил фильмы. Отора знал, что больше всего в жизни он ненавидел Утахиме, а потому испытывал ненависть к кинематографу. И потому он не стал действовать по клише; дождался, когда Отора с криком бросится на него, а потом ударил в живот. Повалил на землю и затем занес кулак. — Ринго. Принеси цепь. В глазах Нанами плясали огоньки азарта, он был счастлив — каждый удар его так и кричал о том, насколько он был рад наконец выместить свой гнев. Но лицо его было парадоксально спокойно, бесстрастно, словно настоящая маска, и лишь во взгляде ощущалась улыбка, настолько пышущая опьянением от восторга, что и этого было достаточно, чтобы все понять. Голос тоже был пропитан им насквозь: — Кто бы мог подумать, что вы выживите! Я бросил вас в самом поганом районе, когда эта идиотка Утахиме сдохла, думал, что если вас не убьют местные, то точно продадут на органы, а вы все же выбрались! Поразительно! — его пальцы сомкнулись на глотке, и Нанами ощерился, словно дикий зверь. — Прости. Я правда жалею, что не убил вас тогда. Синмон сказал притащить вас обратно, но, боже. Кому нужны крысята, которых Хиробуми терпеть не может? Он наверняка был очень рад, что вы померли, и он будет рад и дальше — потому что о том, что вы, ублюдки, выкарабкались, знает только Синмон! Но ничего. Правда. Я исправлю эту небольшую оплошность. Все же, Хиробуми не любит вещи вне его контроля. Например, таких крыс, как вы. Да. Дед никогда не любил вещи, которые не мог контролировать. Отора помнит это четко. Больше всего в жизни он ненавидел Ниттэна, и их — тех, кто нес его кровь. Мама тоже говорила об этом, плакала — прямо в день перед самоубийством. Тогда она обнимала их двоих, крепко, и шептала о том, что если бы не дед, то ничего этого бы не произошло. — Если бы вы только не рождались, он бы никогда не перекрыл мне кислород! А теперь он не дает никаким студиям взять меня на работу! — кричала она (и в этим секунды она выглядела страшно, демонстрируя, что все же была дочерью своего отца), а потом, спохватившись и испугавшись внезапной вспышке ярости, заплакала сильнее. — Простите меня, пожалуйста, простите меня… Я так виновата… Поэтому она и спрыгнула. Исполнила свое любимое танцевальное па перед финалом и сиганула вниз, не в силах больше терпеть чужой ненависти. Ох, Отора прекрасно ее понимал. И, вновь увидев ее последние мгновения перед глазами, он лишь улыбнулся шире, когда вместо лица матери узрел лицо Кагуры. Мертвенно бледное, с стеклянными глазами, но все с той же улыбкой. — Ты глупо поступил, Отора. Тебе не стоило лезть в корпоративную сеть со своей маленькой глупой игрушкой. Вы там так сильно наследили… уму непостижимо. Забавно, да? В руках Нанами сверкала цепь, а на лице его проступил ужасающий восторг. — Ты опять опоздал. Видел смерть своей сраной мамочки, но не сумел остановить ее. И сейчас, вместо того, чтобы помереть быстро, как все, ты пришел самым последним. Ты всегда опаздываешь. Даже на собственную смерть. Боже, что с тобой не так? Почему ты еще жив? Слова, произнесенные не голосом Нанами — но его собственным. И прям перед ним, возвышаясь тенью, стоял он же — сам Отора, в руках которого была цепь. Ох, как же больно это было. Сначала они сломали ему руки, затем били, долго, чем только попадется под руку. В отблесках пламени сталь в руках у Нанами сверкала ослепительным золотым светом, и так каждый раз, когда он заносил ее для удара. Вниз, вниз, вниз. Цепь сомкнулась на глотке, а затем они потащили его вниз, к машинам — где привязали к заднему бамперу и прокатили вокруг мега-башни, лишь для того, чтобы затем вернуться наверх. Чтобы закончить. Никто им не мешал. В их мега-башне никому не было дела до них, живущих на самом верху. Никто не лез в дела корпорации. Все боялись. Отора их ненавидел. Жалкие трусы, из-за которых погибла Кагура. Те, кого они называли друзьями — плюнули на них, махнули рукой, лишь наблюдали за тем, как медленно расправляются со всеми корпораты. Но больше них только Отора ненавидел Нанами, и единственным желанием в его мозгу осталась месть. Отомстить, так, чтобы тот никогда не оправился. Так, чтобы… Он закашлялся, когда на него вылили что-то пахучее. В руках Нанами сверкнула зажигалка. — А вот и он. Катарсис. Не чувствуешь, Отора? Катарсисом Оторы должна была стать смерть. Он в самом деле всегда опаздывал. Ничего не мог сделать. Из-за его самонадеянности и ошибки погибли остальные. Он не сумел сохранить ни сестру, ни мать. И ошибок становилось все больше, больше, пока они не накапливались, словно огромный кластер. В такие моменты, когда что-то внутри него давало сбой, просыпалось чувство разумного. И скулило, голосом Кагуры, голосом Нумачи, голосом Нанами — выло о том, как он виноват. Ах, если бы только он мог исправить прошлое. Ах, если бы только он был в состоянии обменять свою жизнь на жизнь Кагуры. Она заслужила жить куда больше, чем он. — Если бы я только не уехал в тот день… Если бы только… Этот голос… Нумачи. Он всегда казался Оторе человеком, которого было сложно удивить. Умело играл на публику лицом, оставаясь загадочным и бесконечно далеким ото всех проблем. Отора завидовал этому. Он так не умел. Нумачи всегда смотрел на них, своих учеников, тех, кому дал кров, из-под густо накрашенных ресниц загадочным лукавым взглядом, улыбался, а затем выдыхал приторный густой дым. Он очень редко злился. И никогда — не грустил. Но последние воспоминания Оторы о нем были полны чужого дрожащего голоса. Как он шептал, находясь совсем близко-близко, скорее для себя, чем для кого-то другого. — Если бы только… Это был единственный раз, когда он видел, чтобы Нумачи плакал. На следующей фразе его голос стал строже, тяжелее. — Месть — это не выход. Ею ты ничего не добьешься, только сделаешь хуже себе. Он говорил это, а все, что мог видеть Отора в тот момент — лежащего рядом Миназуки, того, кто принял весь удар на себя. Выбившего канистру с бензином; поймавшего зажигалку раньше, заградив Отору собой. В тот момент он был точно так же серьезен, как никогда до этого, и лицо его сохраняло стойкое выражение — но, когда вспыхнуло пламя, даже он взвыл. Никогда еще Отора не слышал таких страшных криков, и в тот момент все внутри него сжалось от ужаса. Он опять опоздал. Кто-то опять умер ради него. Боги, он был так виноват, так виноват. Лишь случайность спасла Миназуки от смерти. Но, лежа с ним на пепелище, чувствуя, как в том куске обугленной плоти, в который он превратился, еще теплилась жизнь, Отора не мог не думать о том, что он обязан отомстить. Все это было его виной. Он должен был искупить свою оплошность, дать небесам понять, что он был готов потратить всю свою жизнь на то, чтобы выплатить долг. Сколько бы раз он не переродился. — Ты — лишь жалкая копия Ниттэна. И ради таких, как вы, он умер?! Голос Нанами эхом раздавался в ушах. Дрожащий от ненависти. Когда Отора поднялся, в глаза ему бросился фрагмент зеркала. Разбитое, то, что стояло у Нумачи в одной из комнат. И, когда он подошел ближе, то увидел вовсе не себя — оттуда на него смотрела Кагура. И что-то — что-то осуждающее — в ее взгляде ему не понравилось. Ах да. Ну конечно. Так он и решил — что будет жить ради нее. Осуществлять ее мечты в жизнь. Исполнение чужих ролей… и прежде всего он начнет с себя и исполнит ее роль. Чужие руки легли на плечи, и Нумачи, заглядывая ему в глаза, продолжил бормотать свою мантру: — Останься. Ты себя погубишь, — в его голосе ощущался страх. — Не уходи! Местью ничего не решишь! Неужели ты думаешь, что это и есть путь? А что потом! Что ты будешь делать, когда отомстишь?! Ничего не понимал. Как обычно. Выхода нет. — Такие люди, как Нанами, понимают лишь язык силы. Нумачи с отчаянием закусил губу. — Куда ты пойдешь?! Ты видел себя? Едва на ногах держишься! Пожалуйста, Отора-тян… Он моргнул. Но, когда он раскрыл глаза, перед ним был не Нумачи — Кагура. Живая, от нее даже пахло той дурацкой синтетической жвачкой, и, крепко вцепившись ему ногтями в плечи, она страшным взглядом посмотрела на него и зашипела: — Если ты пойдешь мстить Нанами, то никогда не найдешь успокоения! — рявкнула она, так живо что он вздрогнул. Упершись своим лбом в его, она тяжело выдохнула и куда тише продолжила: — Ты просто погубишь и себя и свою жизнь. Плохие вещи случаются, Отора. Но надо учиться их принимать. Иначе ты станешь не протагонистом этой истории, а ее злодеем. А я не хочу, чтобы в конце тебя ждала смерть. Пожалуйста, не иди. Послушай меня. — Но ты умерла. Отора вяло улыбнулся ей, и Кагура мотнула головой, медленно, словно не понимая, о чем он. — Люди умирают два раза. Первый — когда умирает их плоть, и затем — когда их забывают. Поэтому я буду жива до тех пор, пока ты меня помнишь. Но если ты погубишь себя… — ее руки обхватили его лицо, и затем Кагура заглянула ему в глаза. На ресницах у нее виделись капельки слез. — Кто будет помнить тебя? Никто не будет. Его история исчезнет в водовороте жизни Эдо, став лишь маленьким кирпичиком в фундаменте больших трагедий. И если он умрет, это будет лишь закономерный финал… Но он хотя бы отомстит. А если выживет, то проживет долгую жизнь, которую полностью посвятит Кагуре — и тому, чего она желала. Ведь у него самого, как выяснилось в итоге, никаких желаний не было. Лишь слепое копирование. — Что ты такое говоришь? — Кагура поджала губы. — Ты бы никогда так не поступил, нормальный ты. Оглянись! Ты теряешь себя! Пожалуйста, не иди. Останься. Этот человек лишь использует тебя, он… — Я отомщу. Не беспокойся. Я точно отомщу. Сделаю все так, как надо. Так сказал Отора. Затем, он протянул руку назад и выдернул шнур. Картинка перед глазами померкла, на мгновение, после чего его обступил уже знакомый холодный свет, от которого становилось не по душе. Зеленый. От люфта шея неприятно зудело, и некоторое время он просидел молча, вспоминая, кто он, что было явью, а что — лишь вымыслом, созданным симуляцией. Это был сто восьмой прогон за год, он постепенно приноравливался… но этого было недостаточно. Для дальнейшего. Сейчас же — в самый раз. Поднявшись на ноги, Отора оглянулся — и увидел, что Майтрея смотрит прямо на него. Все с той же блаженной улыбкой. Затем, Отора произнес: — Думаю, я готов.