EDO 2089: оторагицунэ

Когда Нанами увидел их — близнецов, детей Ниттэна — в первый раз, они мгновенно вызвали в нем отвращение. Он не понимал, почему Ниттэн променял свободу на игру в семью с дешевой актрисой; не мог себе представить, что он чувствовал по отношению к этим детям. Хиробуми терпеть его не мог, а потому перевел его от Утахиме к кому-то другому, тоже, несомненно, важному из совета директоров — и потому дети Ниттэна почти его не знали. Как и сам Ниттэн — их. Может, это было и к лучшему, как полагал Нанами, потому что так, хотя бы, он не был к ним привязан. Но потом произошел «инцидент», в ходе которого тот старикашка из совета погиб, а вместе с ним и его бравый телохранитель. Историю быстро замяли, но Нанами прекрасно понимал, что их поставили вместе не просто так: оба вызывали раздражение у Хиробуми, а потому избавиться от них для него было убийством двух зайцев одновременно. Но после этого он возненавидел детей Ниттэна еще больше. Если бы не они, если бы не их рождение, тот был бы все еще жив. В этой дрянной семейке не было почти никого, кто мог бы пойти против Хиробуми и его старческого идиотизма, был лишь Ниттэн, как идеал свободы воли, но и того убили. В желании изменить семью Номура Нанами остался один, и эту ненависть он взращивал каждый день. Год за годом. И чем больше он видел, как сын Ниттэна начинает напоминать своего отца, тем больше вскипала в нем ненависть. Жалкие копии. Им никогда не стать такими же, каким был Ниттэн. Почему каждый раз смерть забирала лучших? Нанами не понимал этого. Судьба издевалась, забирая тех, за кем можно было последовать, тех, кто хоть что-то понимал в этой жизни. Но зато Хиробуми был все еще жив — такой же реликт прошлого, как и старик Накатоми. Вот два сапога пара, два жалких вонючих старикашки, которые угнетали собственный род тем, что все отказывались помирать. Ниттэн мог быть жив, если бы не Хиробуми… Нет. Не так. Ниттэн был обречен ровно с того момента, как повстречал Утахиме. Нанами терпеть не мог дешевых актрис, но больше всех — ее. Жалкая дрянная женщина, забравшая Ниттэна себе и погубившая его. Она была упрямая, и это качество, к сожалению, передалось и ее детям. Каким бы сопляком и рохлей не был Отора, какой бы идиоткой не была Кагура. Хиробуми ведь предлагал ей вернуться, в тот самый момент, когда она оказалась на совсем уж дне — когда к ней пришли люди из якудза за деньгами. Ей ничего не стоило принести свои извинения и вновь окунуться в роскошную жизнь, но своим тупым упрямством она сгубила не только себя, но и детей. О, как был зол старик тогда. Говорил, что все это из-за Ниттэна. Неудивительно, что он даже не расстроился, когда Генсай принес ему «дурные» вести о гибели сопляков. Но они — эти дети — все же переняли себе что-то и от Ниттэна. Может, поэтому, когда он должен был убить их еще в первый раз, Нанами и засомневался. Ему стоило пристрелить обоих тут же, но он помедлил, и это дорого обошлось ему впоследствии. Ох, если бы только Ниттэн был все еще жив… Он был великолепным человеком. Все изъяны лишь подчеркивали то, насколько он отличался от остальных крыс в корпорации. Если у Нанами и был идол, то им был Ниттэн. Генсай всегда говорил, что это глупо, что боготворить умерших бессмысленно, особенно таких, каким бы муж Утахиме, но Нанами и слушать его не желал. Он жалел, что до смерти того так и не сумел привлечь его внимание: даже взял себе глупую фальшивую фамилию, Хошимия, имитируя его тупую женушку, но в их немногие интеракции Ниттэн лишь одаривал его ленивым взглядом и трепал по волосам. Такой человек был погублен глупой женщиной… Невыносимо. Чем больше Нанами размышлял об этом, тем больше понимал, что его жизнь состояла из разочарований. Он не был официальным наследником, лишь незаконным сыном, и, если бы не воля Генсая, его бы утопили, как котенка. На работе в корпу, куда его недавно устроил Генсай, его еще не уважали, для них он был желторотым птенцом (ему было лишь восемнадцать), и постоянно происходили какие-то проблемы… Прямо как сейчас. Сидя за столом в офисе, в который за шкирку притащил его Генсай — к сожалению, это было отделение где-то в заднице мира, где ему приходилось учиться вести дела с мусором из Пустошей и трущоб, с которыми работала «Номура» — Нанами раздраженно стучал ручкой по столу. Что-то не складывалось. Он знал, что местные обитатели были тяжелы на характер, что с ними вообще нельзя было адекватно взаимодействовать, но они никогда не выходили за рамки дозволенного. А теперь какая-то мразь устраивала резню в соседних филиалах. Нанами туда не ездил — расследованием занимался соответствующий отдел — но его это весьма беспокоило. Прошел год с его назначения в этот офис, год с момента, как он исправил одну невероятную оплошность с детьми Ниттэна, и, казалось бы, все наконец начало налаживаться… Закусив ноготь, Нанами еще раз перечитал предоставленный ему отчет. Это было очень плохо. Генсай наконец-то доверил ему что-то важное, ну, то, что он мог дать восемнадцатилетнему юнцу, зная, что тот не облажается (его роль в отделе была мала, но, тем не менее, он был не на самом дне), а сейчас все вело к тому, что Нанами все же придется просить у него помощи. Он пытался отыскать виновного, даже слушал сплетни местных обитателей, но все, как один, твердили какую-то чушь. Боже, как вообще можно было даже думать о том, чтобы достигнуть вершины, когда уже тут начиналась какая-то херня?! Запустив пальцы в волосы, Нанами тихо застонал. Он бы так и продолжил сидеть, страдая, если бы от унылых мыслей его не отвлек звонок по терминалу. С недоверием он покосился на экран и вздрогнул, когда заметил там имя. Синмон Генсай. В их время религия потеряла всякий смысл. Кто-то молился Сети, думая, что в ней можно было найти спасение; кто-то предпочитал иных божеств, и под ними понимались многие: начиная от старых богов ушедшей эпохи и заканчивая чем-то гротескным, вроде поездов, что неслись по Пустошам, оставляя позади себя радужный шлейф. Но никто из этих богов не отвечал на мольбы о помощи. Они были глухи к обращенным к ним просьбам. Что-то общее было в этих богах и корпорациях. Нумачи никогда ни в кого не верил. Он знал, что в этом мире он сумеет помочь себе лишь сам, и всегда держался этого мнения. Но за последний год его мировоззрение пошатнулось; и он понял тех отчаянных, что находили спасение только в бессмысленных молитвах. Когда тебе ничего больше не оставалось, то начнешь умолять даже дьявола, лишь бы хоть кто-то помог. В его окружении мало кто действительно верил в кого-то, предпочитая рассчитывать лишь на деньги. Но в «Хорае», насколько он знал, в той самой коммуне китайцев, куда так часто любили сбегать его ученики, еще сохранились частички веры в старых богов — и им даже выстроили храм. Нумачи было все равно, каким богам молиться, а потому он стал посещать их небольшой алтарь, украшенный всем, что только могло попасться под руку. Манэки-нэко с потрескавшейся краской, бумажные фонари, самые разные статуэтки. А в небольшом углублении, рядом с благовониями, стояла она — настоящая каменная статуэтка Бися Юаньцзюнь, богиня горы Тайшань. Милосердное божество судьбы. Ну чем не бодхисаттва. Ритуал был прост: надо было вложить немного монет в деревянный ящик, а затем зажечь благовония. И сложить руки — так, как говорили в «Хорае», богиня могла тебя услышать. Но сколько бы Нумачи не молился, сколько бы не просил ее принести наконец успокоение тому человеку, что сейчас терзал себя в бессмысленной мести, ничего не происходило. Потому что никто не мог помочь тебе, кроме тебя самого. И, значит, сколько молитв не вознеси Нумачи Юаньцзюнь, ничего не произойдет. Даже если он попросит саму Каннон. Сложив руки и зажмурившись, он забормотал мантру себе под нос. Ничего. Он помолится, а потом что-нибудь решит. В конечном итоге, если ни Будда, ни Каннон не хотели внимать его просьбам, то оставалось лишь взять судьбу в собственные руки. Он привык. С самой юности знал, что только так и можно было выжить. — … в Шравасти, в роще Джета, в саду Анатхапиндады, вместе с великим собранием Бхикшу, числом 12 500 человек… — Сутра Амита? Не знал, что ты такой набожный. Распахнув глаза, Нумачи обернулся — назад, где стоял говоривший. Миназуки. За год он изменился — пришлось. После таких страшных ожогов Нумачи использовал все возможные силы и связи, чтобы подарить ему новое тело, и, к счастью, сработало. Почти полная кибернизация тела была самым крайним случаем… но это было намного лучше, чем продолжать жить калекой. И теперь перед Нумачи стоял не тот рослый юноша, что когда-то отказывался от любой аугментации, а почти что полный борг — лишь голова оставалось родной с частью кожи на лице. Если бы он только тогда не опоздал… если бы только… Миназуки не пришлось бы переживать подобный ужасающий опыт. Вяло улыбнувшись, Нумачи вновь развернулся к статуэтке Юаньцзюнь и сложил руки. Но молитва никак не шла. Как можно было продолжать изображать из себя праведного человека, когда он знал, что вовсе не такой? Как мог он вообще просить о чем-то, если все это было лишь его виной? Не важно, слышит ли его Каннон, это ничего не изменит. — Иногда на меня находит. Хочется притвориться другим человеком, — проговорил он и затем опустил руки вниз. — А ты? Зачем тут? Мне казалось, ты нашел себе новое место. Не-техи не слишком-то жалуют боргов. — Если они с ними не работают, не значит, что они не помнят старых друзей. Я тут с доставкой. И действительно, в руках у Миназуки был вытянутый длинный кейс. Опять какое-то старое оружие. Не-техи славились своей манией собирать вооружение настолько древнее, что никакой ЭМИ-импульс не мог ему навредить. Казалось бы, сто лет прошло, но оно все равно работало благодаря бережному уходу. Чудеса. Сегодня представить такое было невозможно, техника ломалась в тот самый момент, когда это было нужно корпорации. Помедлив, Миназуки подошел ближе. Вместе они сложили руки и закрыли глаза. — Ты стал выше. Изменил настройки тела? — Никто не захочет работать с сопляком. А полностью замененное тело вызывает вопросы, если люди знают, сколько мне на самом деле. — Логично… Нумачи вновь приоткрыл глаза и устало взглянул на статуэтку перед собой. — Поверить не могу, что прошел уже год. В ответ Миназуки лишь промычал что-то нечленораздельное и кивнул. — Как ты поживаешь? Работодатели устраивают? Если что, можешь вернуться ко мне, — на устах у Нумачи заиграла недобрая улыбка. — У моих покровителей всегда найдется место такому способному мальчику, как ты. — Пока что все в порядке. Но я подумаю. Ничего не вернется, как прежде, но, хотя бы, что-то удастся сделать как и раньше. — Ты ничего не слышал о..? — Мы не встречались. — Ясно. Он поджал губы и опустил голову ниже. — Это моя вина. Прости. Если бы я не уехал тогда на встречу, то ничего бы не произошло. И ты бы тоже не… — Нет смысла думать об этом. Прошлое не исправить, — отрезал Миназуки, и затем взглянул на Нумачи тяжелым мрачным взглядом. — Сколько не сожалей, чуда не произойдет. Мы должны сами все сделать. Это единственный выход. — Да… Ты прав. Несомненно… — Я кое-что нашел. Не уверен, что это про него, но если ты заинтересуешься, то можешь поискать. У меня, к сожалению, нет времени, чтобы со всем этим разбираться. Нумачи удивился и вскинул голову, пораженно взглянув на Миназуки. А тот рассказал ему страшную сказку с окраин: о человеке в кошачьей белой маске, глаза у которой были абсолютно черными. В одной руке у этого человека всегда был зажат ржавый клинок. Поговаривали, что этот дух — Бякко, так называли его местные — бродил по трущобам и убивал всех пиджаков, что забредали в их местность. Жестоко, кроваво. Но Бякко никогда не задерживался на одном и том же месте, он был словно призрак, который брел незнамо куда. Поговаривали, что одна рука у Бякко была странно изогнута. Словно неправильно сросшийся перелом. Это было последним, что сказал ему Миназуки. Затем он извинился и поднялся, отчалив к не-техам, и Нумачи остался наедине со своими мыслями, анализируя услышанное. Человек в белой кошачьей маске со сломанной рукой… Бякко — белый тигр. Белый, словно волосы этого человека. Погрязший в своем горе, он ничего толком не искал, когда как Миназуки нашел крупицу — достаточную для начала поисков. Поджав губы, Нумачи выпрямился. Ему нужно было кое-что проверить. Новостные сводки «Хорая» были самым достоверным источником информации о творившемся в мега-башне и ее округе. Не было никого более щепетильного в сборе информации, чем их новенькой девчонки, что писала статьи — Дадзи, так ее, кажется, звали. И потому, пролистывая свежую распечатку, Нумачи быстрым взглядом осматривал новостные сводки: то, что могло помочь ему в этом расследовании. Статьи об убийствах. На улицах ближайшего к ним района постоянно кого-то убивали. Их мега-башня стояла около самой границы цивилизованного района, конечно, сюда еще могли дотянуться руки «Макаи-Мед», но, в основном, тут попросту ни у кого не было денег на то, чтобы за ним прилетели. А потому все темное, что обитало по ту сторону дороги, иногда проникало и к ним, включая новости. Убийства в трущобах; все, как и говорил Миназуки. Однотипные, словно кто-то специально следил, пытаясь привлечь внимание. Или же, на самом деле, просто не думал — и продолжал свое страшное дело. И все жертвы как на подбор — корпораты низшего звена, работающие на одного и того же покровителя. Стало быть, это месть. Затянувшись, Нумачи перелистнул страницу. После пожара он восстановил бар. Конечно, теперь пришлось искать себе помощь, потому что после… инцидента его покровители дали ему еще одно ответственное задание, и он не мог находиться тут постоянно. Но приятно было вернуться домой. Не все удалось восстановить, но он постарался. Заказал даже посуду точно такую же, какая была раньше. Те раритетные тарелки, которые он когда-то давно выкупил у кого-то в Дзигоку, и так далее, так далее… Этого было мало, но хоть что-то. В конце концов, это место было последним, что до сих пор хранило в себе дух старых славных времен. Того, что было тут до пожара. Рядом сидели клиенты. Уже опьяневшие, они болтали о какой-то чуши, и Нумачи их совершенно не слушал — ровно до тех пор, пока, кажется, не обратились к нему. Он понял это лишь по взгляду, по тону — тому, как несчастный пьянчуга взглянул на него слезящимися глазами и пробормотал жалостливым тоном: — Грустно тут, тише стало. Без детишек-то. Нумачи медленно поднял на него взгляд и ничего не сказал. Если бы взглядом можно было резать, то этого болтливого простофилю сейчас порубило бы на множество маленьких алкоголиков. Тот мгновенно это почуял и тут же отвернулся, стараясь не оглядываться. Правильно. Пусть молчит. Пусть не вспоминает всех тех, кто погиб год назад, пусть не озвучивает правду — без них это место казалось пустым и вымершим. Сколько бы новых людей он не нанял, насколько громче не сделал бы музыку, это ничего не меняло. Что-то умерло окончательно со всеми детьми, как тут, так и у него самого в душе. Все найденные растерзанными пиджаки принадлежали одной и той же корпе — той, что слишком часто мелькала у них на окраинах. «Номура» была словно кость в глотке, лезущая и лезущая, и Нумачи прекрасно понимал, что вероятность того, что это была не месть, а намек корпорации, существовала. Но слишком уж славно складывались слухи с тем, что он имел на руках. В своей комнате он с трудом достал тяжелый кейс с ровной подписью «Нэкомата»; открыв его деловито уставился на аккуратно сложенные дискеты. Три, пять, десять… Найдя нужные ему, он вытащил их и критично осмотрел. Повезло, что в тот день он забрал документы с собой — иначе бы они сгорели в пожаре вместе с остальным. Начальству бы это не понравилось. С этими мыслями он аккуратно вставил дискеты в разъем на проигрывателе, и задумчиво сощурил глаза, когда перед ним объемной голограммой раскинулась информация. Номура Кагура. Номура Отора. Первое досье уже не так сильно интересовало его, а вот второе… Нумачи не был дураком. Он понимал, что вероятность того, что ты внезапно окажешься тезкой с фамилией клана, что владела корпорацией, была едва ли не нулевой. В свое время он поискал немного информации и выведал, что двое его подчиненных были никем иными, как теми самыми детьми из громкого случая с Номурой Хиробуми. Никто так и не раскрыл, что с ними случилось, но, сложив это с новостью о самоубийстве звезды, легко было сложить два и два: Нумачи лишь удостоверился в том, что дети выжили случайно, когда припомнил, что выкупил их у торговца органами. Дети богатых семей продавались дорого, и он отвалил немалые деньги за то, чтобы их забрать. Тогда — просто потому, что не хотел видеть гибели детей. Сейчас же он понимал, что это и правда было мудрым решением. Жаль, что не удалось использовать это знание раньше. Когда оба были еще живы. Очень и очень жаль… Странно было думать, что поначалу он хотел выкупить лишь девочку — ему нравились люди с несгибаемым духом. Но разлучать близнецов было дурной приметой, и, по итогу, выжил вовсе не тот, на кого он делал ставку. Просто поразительно. Смотря на их лица — улыбчивые, еще живые — Нумачи ощутил, как невольно губы расползались в ответной улыбке. По лицу побежало что-то теплое и мокрое, и, уткнувшись лицом в ладонь, он тихо рассмеялся, сминая второй страницу с новостными сводками. Боже, он был так виноват. Если бы он только не опоздал, если бы он только был тогда на месте… То, что случилось, было его ошибкой. Его ответственностью. Глупо было винить Отору за то, что он в итоге свихнулся — он был лишь ребенком, переживавшим один ужасающий опыт за другим. Похищение, гибель матери прямо у него на глазах, а потом — смерть сестры. Не считая издевательств со стороны нападавших. Мало кто окажется приготовлен к тому, что на его долю в столь юном возрасте выпадет столько несчастий. Поэтому именно Нумачи и должен был все исправить. Найти, если повезет — образумить… Но он знал, что так просто это не решить. Как он сам и говорил Оторе — некоторые люди понимали лишь язык силы. Он сбежал и решил мстить, и теперь он и сам знал лишь такое обращение. Поэтому Нумачи должен был быть готов. К тому, что своими руками ему придется лишить жизни своего драгоценного ученика. Убить еще одного… В конечном итоге останутся лишь они с Миназуки. С этими мыслями Нумачи брел по темной улице, ночью; в этих районах фонари работали плохо, поэтому большая часть дороги была погружен в полумрак. Ему нужно было проветриться — но прогулка по итогу принесла с собой лишь больше дурных мыслей. Что мог Нумачи сделать? Он не хотел убивать Отору. Тот был глупым ребенком, его еще можно было спасти, наверняка!.. Он хотел в это верить, искренне, но понимал, что некоторые люди переступали черту, из-за которой их еще можно было вытянуть. Почему-то ему казалось, что Отора уже ступил на дорожку, обратного пути с которой нет. Если бы Кагура выжила, все было бы в сотню раз проще — она обладала какой-то мистической силой влиять на брата, будто они были половинками одного целого. Ну точно, вдруг улыбнулся Нумачи. В шаманизме считалось, что близнецы обладали одной душой на двоих, и, когда умирал один, второй становился полноценной личностью. Значит, теперь Отора полноценен? Выглядело так, словно он наоборот утратил что-то… Когда впереди замаячило что-то яркое, Нумачи поднял глаза. Не походило на свет фонарей; он уже видел такое однажды. Считал когда-то с воспоминаний Миназуки, когда тот предоставил ему информацию о убийцах. Пламя, яркое… Это был пожар, и треск это лишь подтвердил. Но здания вокруг были необитаемы — было слишком поздно, и большинство уже разошлось по домам, когда как остальным не было никакого дело до вспыхнувшего огня. Нумачи подошел ближе, словно завороженный. Пламя перед ним ревело, поглощая бетонное здание — пожирая его целиком. Стоять рядом было жарко, искры то и дело летели в его стороны. Нумачи наблюдал за этим со спокойным лицом, лишь один раз нахмурился, когда увидел на каменном заборе рядом бредущего по своим делам черного кота. Все знали, что кошки уже давно вымерли. А такого — тонкого, иссиня-черного, он видел лишь в одном месте. Кошка взглянула на него яркими золотыми глазами и спрыгнула вниз. Нумачи двинулся ближе. У забора рядом, по которому бродила кошка, лежал человек. Руки его были прибиты к стене, словно распяты, кишки вывалились наизнанку из распоротого живота. Он был изуродован, страшно, но в нем еще можно было различить прежние черты лица. Но Нумачи не был брезглив; за все то время, что он прожил, он видывал немало страшных вещей, и эта была сущим мизером на их фоне. Но увиденное ему не понравилось, жутко. В конце концов, именно таким он и нашел труп Кагуры. Наклонившись, он опустил руку в карман чужого пиджака и тихо выдохнул, найдя там то, что и предполагал. Телефон. Разбитый, но еще работающий. Разблокировав его с помощью руки убитого хозяина, Нумачи отошел дальше от ревущего пламени и взглянул на него с прищуром, после чего опустил голову вниз. В контактах он нашел интересовавшее его имя — Синмон Генсай. Руководитель безопасности. Нажав вызов, Нумачи в последний раз взглянул на пожар и отвернулся, после чего направился прочь. — Добрый день. Это господин Синмон? — на устах у Нумачи заиграла кривая улыбка. — Кто я сейчас не важно, называйте меня добрым самаритянином. Я знаю, что у вас есть определенные проблемы. Я могу помочь вам отыскать их виновника. Кого? Ну что же вы. Разумеется, Бякко.