EDO 2089: оторагицунэ

Легким движением краска с глаз оказалась снята. Сейчас на нем не должно было быть ничего лишнего — ничего, что могло бы отвлечь его самого. К таким вещам следовало подходить максимально внимательно, осторожно. Макияж, яркие краски, улыбки — все это было лишь отвлечением, маскировкой, под которой скрывалось настоящее нутро. Чем серьезней он подойдет к этому делу, тем сильнее отдалит себя от образа, который был знаком Оторе, тем ему самому будет проще. Как только на лице не осталось ничего, как только все цветные нити из волос исчезли, следом он протянул руку к тому, что, как он думал, уже никогда не наденет. Его «сувенир» времен работы на корпорацию. Черный боевой костюм, созданный специально для быстрой и эффективной бойни — ценная вещь. Он так надеялся, что она больше никогда ему не пригодится, так сильно… Но у судьбы, как обычно, были совершенно иные планы. Пальцы скользнули по эмблеме на липучке и с громким скрипом отодрали ее. Сегодня он действует не от имени корпорации. Сегодня он действует потому, что требовалось завершить начатое. Сверкнуло лезвие. Драться в офисных пространствах было неудобно. Когда-то давно, когда Нумачи только постигал азы фехтования, его учитель говорила ему — если есть возможность, выберись из тесного пространства как можно скорее. Она была весьма мудрой женщиной, его учитель, и Нумачи всегда тщательно следовал ее советам — только это и помогло ему в свое время выжить сначала на улицах, а затем — когда он стал работать на корпорацию. И дальше. Но он не мог позволить себе выбраться прочь, даже если это даст ему больше пространства для маневрирования. Если он покинет это место, то проиграет — потому что его цель найдет способ сбежать. Ему нужно было зажать Отору в угол, не дать тому прошмыгнуть, а затем поставить наконец точку в этой безумной истории, длящейся уже больше года. Сейчас только он мог сделать это — и никто иной. Это было его ответственностью, его обязанностью, как учителя и воспитателя, и, учитывая, сколько раз он уже обломался, это был самый край. Судьба простит ему еще пару мелких шагов в сторону, но дальше будет лишь пустота. А больше всего сейчас Нумачи не хотел, чтобы в свои руки это дело брала «Номура». Он стоял в холле и наблюдал за тем, как медленно лифт поднимается на его этаж. Клинок привычно лежал в руке, словно он никогда и не делал перерыва. Удивительно. Видимо, невесело подумалось ему, что-то было у него в крови — включая умение убивать. Все же, как ни крути, когда-то давно он и сам был таким «Бякко» — но потом его нашли и вытащили. Только вот, его еще было возможно спасти. Судьба же Оторы была предрешена — потому что Нумачи, как не старался, но никак не мог найти в ней иного выхода. Что-то было предрешено заранее, что-то — неизбежно. Даже если ему придется убить человека, не совершившего ни единой ошибки. Даже если ему придется замести следы за корпорацией, которая сама натворила бед. В конце концов, он принесет покой Оторе. Лучше уж он убьет его, быстро и милосердно, чем позволит Нанами вновь устроить такую же бойню. Смерть должна была стать избавлением, спасением, а не очередным испытанием на пути. Нумачи возьмет себе на душу этот грех — и все, ради того, чтобы спасти одного человека и прекратить его мучения. Месть была плохим путем, она несла с собой лишь саморазрушение, и он был готов поставить на кон все, лишь бы не дать Оторе бить еще больше людей. Что будет потом, разберется ли он с Нанами, с «Номурой» — все это было не важно. Сейчас имел смысл лишь предстоящий бой. Лифт остановился. Палец Нумачи скользнул по гарде, с щелчком он выпустил меч из ножен. Двери открылись, и, наконец, он увидел его. Отору, спустя год после их расставания. — Значит, ты и есть Бякко. Тот не стал медлить и сразу же бросился вперед. Как и учил его Нумачи. Поразительно, с вымученной улыбкой подумалось ему, когда он заблокировал направленный на него удар старого танто. Даже в таком состоянии, он все еще помнил про какие-то уроки. Может, он действительно ошибался, когда обращал внимание лишь на Кагуру — в Оторе тоже скрывался талант, и своими безответственными действиями Нанами вытащил его наружу. До чего иногда доходил абсурд. Жестокостью заставлять людей пересекать черту, за которой они становились сильнее — это было выше его понимания. Удар ногой, еще один удар ножом. Нумачи даже не старался отбить их, но он был профи своего дела — и теперь видел, почему Отора так играючи расправлялся с пиджаками из «Номуры». Его манера боя была странной: он двигался хаотично, словно и сам не знал, куда может нанести удар в следующий раз. Но с ножом он обращался просто великолепно. Нумачи думалось: если бы сейчас Отора был в состоянии мыслить разумно, то, наверное, мог бы составит конкуренцию Миназуки. Сила, с которой он ударял ножом вниз, легко могла разбить дешевый пластиковый клинок. То, что он был не в себе, было заметно с первого взгляда: неестественно бледная кожа, бегающий из стороны в сторону взгляд. Запавшие глаза, впалые щеки. Спутавшиеся отросшие волосы, но все такие же выбеленные, как были у его сестры. Но это были лишь незначительные детали: самым страшным Нумачи казалось то, как сильно он имитировал ее образ в своем внешнем виде. Помнится, вне заданий Кагура любила юкаты — след привычки из жизни в богатом доме. То и дело она вместе с друзьями из «Хорая» шила себе новые, и последним (и ее любимым) была легкая черная юката с вышитыми на ней карпами. И издали, сейчас, можно было подумать, что Отора каким-то образом сумел достать его — но нет, вблизи, Нумачи отчетливо осознал, что это была очередная имитация. Черная длинная юбка и кофта с рукавами сверху. Ничего общего, лишь иллюзия. Этой иллюзией он себя и тешил. Что образ сестры жив. Что… Нумачи пора было это закончить. Постепенно, они переходили в офисные помещения. Срубали заслонки между опустевшими столами. Вскочив на один из столов, Отора резко опрокинул блок монитора прямо под ноги Нумачи, но тот с легкостью рассек его и подставил руку, когда сверху опустился нож. Он не пробил броню, но синяк после такого останется точно. — Что ты делаешь?! — рявкнул он, и от его голоса Отора вздрогнул. — Я же говорил тебе, что ты себя погубишь! Посмотри, что с тобою стало! Нумачи надеялся, что он сумеет вывести Отору на разговор. Что в том осталась капля здравомыслия, и что они сумеют договориться. Он легко отмажет его ото всех претензий «Номуры», если такие будут, но Нумачи знал, что эта история останется между ними тремя: им, Синмоном и Нанами. Никому не было выгодно, чтобы правда всплыла — не важно, о ком. О детоубийце или же глупом мстителе. Когда они вошли в клинч, Нумачи вперился взглядом Оторе в глаза и низко зарычал: — До чего ты себя довел?! Хватит, прекрати! Ты знаешь, чем это закончится! Если Отора умрет, останутся лишь они с Миназуки. Но Отора не слушал его — он был поглощен своей ненавистью, бившей через край. От ярости, казалось, его глаза засверкали холодным зеленым, и он нанес череду ударов — словно грациозный танец с ножом. Будь Нумачи слабее, может, и сломился бы. Но он слишком хорошо понимал, что не может сейчас сдаться, не может сломиться. Сейчас ему нужно было быть сильным, быть тем родителем, которых так не хватало Оторе. А хороший родитель должен уметь показать ребенку, где находится его место. Поэтому, перехватив меч обратным хватом, Нумачи резко ударил катаной вверх — наотмашь, резко, так, что Отора не успел отступить. Он находился слишком близко, чтобы уклониться. При должном желании Нумачи мог бы убить его, но он все еще в глупой надежде выжидал возможность уговорить его, остановить. Закончить дело без лишней крови. Ее тут и так было предостаточно. Чужой, их. Нумачи хорошо помнил увиденное им зрелище, когда вернулся обратно. Ему плевать было на пепелище, но он увидел кучу обугленных тел. В воздухе витал запах горелого мяса, мерзкий, от которого горчило на языке, а дальше, там, куда не добрались языки пламени, он обнаружил Миназуки с Оторой. Первый был едва жив, напоминая больше обугленные тела, увиденные им ранее. А вот Отора… Отора был в сознании. Он стоял лицом к пепелищу, не поворачиваясь к Нумачи лицом. Обе руки у него были перемолоты, и алый с черным смешивался в них. Спина была содрана в кровь. И, когда он все же повернул голову, Нумачи увидел его лицо — все в крови и ссадинах, с полопавшимися в глазах сосудами. Однако, он был парадоксально спокоен. — И ради этого я так старался? Вот, что спросил Отора тогда. — И ради этого ты так старался? Спросил его Нумачи сейчас. Отора замешкался, на секунду, он испугался — в глазах его промелькнул чистый ужас, потому что он узнал фразу — и Нумачи воспользовался этим. И тот удар, снизу-вверх, задел его, рассекая кожу на лице вместе с глазом. Брызнула кровь, смешавшаяся с остатками глаза. И Отора взвыл. Так сильно, что Нумачи не смог нанести следующий удар. Он часто видел, как тот хнычет, как его успокаивала Кагура, но то были лишь беззаботные слезы, по сравнению с агонией, что была сейчас перед ним. Словно раненный зверь, сжавшись в клубок, Отора продолжал держаться за выбитый глаз, рыча и ругаясь, после чего вдруг бросился прочь — к лестнице, оставляя за собой кровавые следы. Сейчас он был ранен, не способен соображать, и Нумачи мог бы добить его. Быстро и легко. Но он так и не сумел двинуться с места. Это все твоя вина, слышался голос в голове. Сначала ты послушался руководства и отправил детей лезть на склад «Номуры», а потом бросил их. Бросил Отору, когда тот нуждался в твоей помощи больше всего. Тебе нет прощения, ты плохой учитель, лишь ты заслужил эти страдания. И даже сейчас ты не способен ничего сделать. Не жалкое ли это зрелище? Одобрила бы его твой учитель? Она бы посмотрела на него исподлобья, как всегда делала, когда злилась, и сказала бы: — Боже, Юри. Какой же ты слабак. Мифунэ всегда так говорила. И была права. Чай тут подавали просто отвратительный. Поморщившись, Нумачи критичным взглядом осмотрел кабинет. Разумеется, никто не стал звать его в главный офис, обойдясь встречей в одном из филиалов; хоть не на самой окраине, и на том спасибо. Тут было чисто, цивильно. Как в типичном офисе какого-нибудь местного директора, не совсем простенько, но и без того безумного лоска, что соответствовал людям, находившимся на вершине корпораций. Неплохо… Но не чай. Чай тут был ужасающ. В «Хорае» умели делать настоящие листовые чаи, по старым рецептам, тут же была лишь синтетическая дрянь. Сидя на диване и держа в руках чашку с чаем, Нумачи бегло осмотрел людей перед собой. Кроме них троих тут никого не было. Синмон выглядел величаво и серьезно, как и всегда — с этим человеком Нумачи и вел дело, было видно, что он был готов к переговорам и не был настроен корчить из себя всемогущего пиджака, который владел куда большей силой и информацией. Такие люди вызывали в Нумачи симпатию — пусть, невольно, он и был частично замешан в этой ситуации, он был открыт для переговоров и решения проблемы наиболее мирным путем. Вторым же в комнате был тот малолетний засранец Нанами. Если бы Нумачи мог, он бы передавал ему горло голыми руками. Но он был тут лишь гостем… плюс, Синмон такого явно не одобрит. Вероятно, он был его наставником или кем-то близким, может, приемным родителем. Но почему-то он смотрел за этим маленьким гаденышем, почему-то притащил его сюда, не дал умереть… Потому что Нанами должен был быть мертв — ведь, как было известно Нумачи, Отора настиг его. Побитый, жалкий, он сидел поодаль и баюкал правую руку, почти не вслушиваясь в идущий диалог. В самом деле, это было даже удобно. Если бы он вставлял свои комментарии, то Нумачи мог не выдержать и сорваться. Он был терпелив, очень даже, но даже у него были свои пределы. И он вовсе не желал, чтобы эта мразь их испытывала. — Хорошо, — Синмон кивнул. Его руки были сложены в замок, он говорил спокойно, и Нумачи чувствовал, что тот контролировал ситуацию целиком. — Нет смысла еще раз приносить извинения за произошедший инцидент. Я уточняю это еще раз, перед тем, как мы перейдем к вопросу, что интересует нас всех. — Умерших это не вернет, верно, — выдохнул в воздух дым из трубки Нумачи. — Значит, Вы не изменили свое решение? Раздраженно цокнув, Нумачи одарил Синмона нетерпеливым взглядом. Больше всего в опытных пиджаках он ненавидел, когда те начинали докапываться до каждой детали, проверяя мосток на прочность. Это было, несомненно, очень логично, но они оба знали, что сколько бы раз не задай Синмон этот вопрос, ответ на него был бы один. И он устраивал абсолютно всех здесь… всех, чье мнение учитывалось. Нанами никто не спрашивал; да и тот был не в состоянии, чтобы как-то дискутировать. — Нет смысла больше разглагольствовать об этом, — Нумачи стряхнул пепел в предложенную ему пепельницу и кивнул. — Для вашего же спокойствия я опять повторю: я не выдвигаю никаких претензий в сторону «Номуры», уничтожаю компромат, какой найду, а за это Вы даете мне разобраться с Оторой самостоятельно. И я забираю его тело. Вот и все. Небольшой договор с корпорацией за то, чтобы принести легкую смерть своему воспитаннику. Он легко расписался на предложенных ему документах. Конечно, прочитав их перед этим, вновь обговорив все с Синмоном. Тот явно тоже был не в восторге ото всей этой ситуации и был явно рад спихнуть это дело на кого-то другого. Зная, какие слухи ходили о характере Номуры Хиробуми, Нумачи не был удивлен совершенно — захочешь, чтобы твой босс-параноик ни о чем не узнал, пойдешь и не на такие меры. Бумажные. Цифровые. Какие только копии не предоставил ему Синмон. — Отлично, — кивнул он, когда с делом было покончено. Взглянув на то, как убрал в сумку цифровую печать Нумачи, некоторое время он помолчал, но затем взглянул ему прямо в глаза. И в этом взгляде тот увидел недоумение, едва заметное. Как не понимает разумный человек того, кто тронулся умом. — Могу я задать Вам личный вопрос, если позволите? — Сегодня у нас день обсуждения личных вопросов, — Нумачи подмигнул ему и обвел губы языком, следом кивнул. — Конечно, господин Синмон. Задавайте. — Я удивлен, что Вы так легко согласились убить своего ученика. Многие бы начали отговаривать и молить о пощаде. Это огромное облегчение для нас, что мы пришли к единому выводу, но я все еще не могу понять. Вы не выглядите, как человек, который принял бы подобное решение. Хороший вопрос, в самом-то деле. Глубоко затянувшись, Нумачи отвел взгляд в сторону и шумно выдохнул. Дым расползся по комнате, заполняя его легкой розовой дымкой, и, затем, он улыбнулся. Хороший вопрос, на который будет всего один ответ. В конце концов, он руководствовался логикой, а не сердцем. Потому что то и правда пыталось отговорить его от этой затеи. Но это лишь усугубит ситуацию. Бессмысленно. — Понимаете, господин Синмон, единственный шанс спасти заблудшую душу — прекратить ее страдания. К моему величайшему сожалению, сейчас Отора будет куда более счастлив в смерти, чем продолжая жить. Синмон лишь вскинул бровь. Может, у него на уме и вертелась какая-то мыслишка в ответ, но он не успел ее озвучить: потому как позади него раздался звук битого стекла. Синхронно они с Нумачи взглянули туда — а там, выронив из руки кружку с чаем и разбив ее, часто-часто дышал Нанами. Руки у него дрожали, зрачки были узко сужены. Неужели припадок, удивился Нумачи, но не успел озвучить свое предположение, как тот вдруг резко поднял голову и истеричным тоном рявкнул: — Заблудшая душа?! Да черта с два он такой! Он настоящий психопат, умалишенный! Его надо убить, как можно скорее! А потом, Нумачи узнал подробности встречи, которой он не был свидетелем. Когда Отора достиг офиса, где работал Нанами, тот занимался разбором документов и всячески изнывал от бесполезной бюрократической возни. Все произошло за считанные мгновения: внизу раздался шум, затем — стрельба. Естественно, что Нанами напрягся и схватился за выданное ему оружие. Он умел стрелять, разумеется, даже неплохо, но что можно было сделать против отпетого психопата, чью траекторию движения невозможно было предсказать? В конце концов, Нанами все еще был простым человеком — и был бесконечно далек от уровня какого-нибудь шиноби, что сумел бы разобраться с такой проблемой играючи. Когда тот замер над ним, в одежде, загаженной кровью, с лихорадочным больным взглядом, Нанами понял — он здорово проебался, когда не добил и его тоже. А все из-за того уродца, что бросился на спасение. Стоило пристрелить его там же, но Нанами замешкался и упустил момент — и теперь расхлебывал созданную самим же кашу. Это было плохо. То, что тем придурком, что устраивал резню тут и там, оказался Отора. Это был очередной промах Нанами, и Генсай будет в бешенстве, когда узнает, что он не добил этого малолетнего выродка и сейчас. Плюс много кадров погибло, а все потому, что Отора взбесился — из-за него, между прочим! У него были смутные подозрения, что куча убийств могла быть связана с этим инцидентом, но, зная характер Оторы, Нанами искренне предполагал, что мстителем будет тот мальчишка, второй, что спас его. Тогда никаких шишек на голову Нанами не упало бы, ведь он попросту не мог предсказать, что тот выжил… (и так далее; он подготовил целую кучу отмазок для Генсая). Только вот теперь возникала проблема: отмазки не работали, это был Отора, и сейчас этот полоумный стоял перед ним, желая причислить Нанами к числу тех парней, которых они обнаружили с вывороченными наизнанку кишками около офисов. Сидя, прижавшись к стене, Нанами продолжал судорожно сжимать пистолет и во все глаза смотрел на Отору. И, когда тот занес нож для того, чтобы ударить, решил, что сегодня немного плюнет на гордость — всего на мгновение, все равно никто не услышит — и отчаянным голосом гаркнул: — Погоди! Давай поговорим! — Мне не о чем с тобой говорить. Нанами выставил вперед руки, сдаваясь, и нервным заикающимся тоном забормотал следом: — Я знаю, ты просто в бешенстве. Но уверяю тебя, я просто следовал выданным мне инструкциям! Ты что, думаешь, мне было какое-то дело до вас?! Да ни за что, меня просто послали разобраться и устроить сцену! Ты же знаешь гендира! Он ненормальный! Ну конечно. Отора ни черта не поверил — хотя вряд ли он стал бы даже слушать. Сглотнув, Нанами судорожно покосился на пистолет в руках. У него был шанс пристрелить этого мелкого уродца, и он воспользуется им — но сначала надо было отвлечь его, так, чтобы Отора застопорился. Если разговоры про то, что все это было указом Хиробуми, не работали, то был еще один факт, который мог заинтересовать Отору. Просто потому, что он понимал подобное. Ох, как же Нанами не хотелось это раскрывать… Генсай точно убьет его, если узнает, что он собирается сболтнуть. Конечно, что-то будет не совпадать, но Отора будет смотреть лишь на самые яркие факты. Продолжая держать руки перед собой, Нанами нервно улыбнулся и проговорил: — Разве я стал бы по доброй воле убивать собственного кузена? И Отора остановился. Отлично. Это сработало! Едва подавив широкую улыбку, Нанами состроил наиболее жалостливый вид, на какой был способен, и плаксивым голосом, словно ему и самому было тяжело говорить об этом, запричитал, тем временем наблюдая за тем, как странно смотрит на него Отора: — Ты думаешь, ты единственный внук деда? Вообще-то, у твоей матери есть старшая сестра, ты наверняка видел ее пару раз. Такая неприятная женщина со снобским видом. У нее тоже была интрижка на стороне, только она побоялась раскрывать это Хиробуми, и, вот, — Нанами обвел себя рукой и нервно улыбнулся, — вот он я. Отора продолжал сверлить его взглядом, после чего чуть сузил глаза. — Ты врешь… Но Нанами не врал. Все это было чистой воды правдой. Старшая дочь Хиробуми мутила интрижку с одним журналистом, и, как итог, у них вне брака родился сын. Журналюгу, естественно, к тому времени уже убили за то, что он рыл не в том направлении, и, зная характер деда, мать Нанами решила, что не хочет раскрывать наличие ребенка от того. Ну, так говорил Генсай — была ли история про журналиста правдой, Нанами сказать не мог, он подозревал, что и тот сам вполне себе мог крутить роман с молодой и глупой дочерью Хиробуми. Единственным достоверным фактом тут было то, что Генсай забрал Нанами себе на воспитание — на смену деду, когда тот окончательно свихнется. Ниттэн не подходил на роль главы, он был никем, Утахиме была актрисой, мать Нанами тоже ни черта не смыслила в управлении компанией. Гендиром после мог стать и сам Генсай, но он всегда говорил: стань он гендиром, то пробыл бы на этом посту недолго. Поэтому он тренировал Нанами для этого. Муштровал, растил преемника. И, по мнению самого Нанами, вполне себе преуспел. Единственное, что его существование скрывалось, и для окружающих он не был внуком Хиробуми — просто пацаном Генсая. Но, когда дед помрет, разве все это будет иметь смысл? Только геном. Корпы нынче обожали дерьмо вроде семейного правления, это хорошо сказывалось на имидже. Проблемы начали всплывать уже позже… Проблемы вроде Оторы. Прижав руку к груди, Нанами продолжил свою мантру: — Мы с тобой похожи. Дед знать о нас не хочет, он ненавидит нас и постоянно вставляет палки в колеса. Будь моя воля, я бы никогда не тронул ни тебя, ни твою сестру, но мне не оставили выбора! — он судорожно вздохнул. — Я же не дед, в конце концов! Как я сумел бы убить собственного двоюродного брата?! Это подействовало. Лучше, чем Нанами мог себе предположить — потому что Отора опустил нож, явно не собираясь больше атаковать. В его взгляде читалось открытое замешательство, он не мог поверить: но наверняка сопоставил некоторые факты и сделал вывод, что да, так оно и есть. Они действительно были братьями. Единственной семьей, которая еще признавала друг друга… Ну, по мнению Оторы, конечно же. Резким движением Нанами вскинул пистолет и выстрелил. В эту же секунду Отора бросился вперед и перехватил нож в руке; затем он ударил, с такой силой, что даже Нанами замешкался. Ровно на секунду. Как так? Это пришло ему в голову в первое мгновение после атаки. Во второе наступила адская боль, потому что Отора со всей силы вонзил ему нож прямо в ведущую руку, так глубоко, что пальцы разжали пистолет. Все мысли были настолько поглощены чувством адской боли, что Нанами не сумел даже отметить, что его выстрел ушел в молоко. Он завыл еще громче, когда Отора провернул нож в руке, и сжался в клубок. Твою ж мать! Мало того, что этот поехавший перебил его людей, так еще и руку искалечил?! Когда раздался новый хруст, Нанами сильнее сцепил зубы и поднял взгляд на Отору, даже не пытаясь скрыть растущей с каждым мгновением ненависти. — Мелкий… говнюк… Да я тебя… Отора ничего ему не ответил и провернул нож дальше. — Рубить конечности — самое сложное. Никогда не понимал того, что в фильмах это показывали так легко. — А ты у нас… спец… да? — зашипел Нанами и сжался, когда рука Оторы крепче сжала рукоятку ножа. Но он так и не двинул его с места, лишь странно взглянув на Нанами. Когда он склонил голову набок, посмотрев на него исподлобья, тот вдруг осознал — точно так же смотрела Утахиме в фильмах, когда злилась. От этого он забулькал в ярости, но так ничего и не сказал, потому как Отора пинком опрокинул его на спину и переступил, оказываясь сверху. Взгляд его теперь стал безмятежно спокоен, словно он пришел к какому-то катарсису. — Да. Теперь я спец. Потренировался на твоих ребятах. Гаденыш мстил — мстил отчаянно, он измывался над Нанами так долго, что тот думал — вот и конец. Отора убьет его, вдоволь измучив, и Генсай найдет лишь его труп. Ох, как же он зол будет. Наверняка даже сорвется на кого-то. Мысль о том, что тому будет дело до его смерти вдруг жутко развеселила Нанами, но у него не было ни сил, ни возможности улыбнуться — лицо распухло от всех ударов и ссадин. Скоро он должен будет умереть от кровопотери, если так пойдет… Но, затем, сверху раздался голос. — Ну, ну. Не волнуйся. Я не убью тебя. Нанами в панике уставился на стоящую над ним тень и дернулся, когда чужая рука опустилась вниз, пробежав от подбородка ко лбу, по скуле. Не выдержав, он зажмурился, и голос зашептал ему прямо на ухо: — Ты дорог Генсаю. Отчего-то он о тебе печется. Будет нехорошо, если он тоже узнает, каково это — терять кого-то дорогого… Уж я-то знаю, как это тяжело. Да, Нанами? Затем, присутствие рядом исчезло. И, когда Нанами открыл глаза, комната была пуста. Когда Нанами закончил свой рассказ, Нумачи лишь задумчиво затянулся, анализируя услышанное. Вероятно, судя по раздраженному взгляду Генсая, не предполагалось, что информация о родственной связи Нанами с Хиробуми хоть как-то всплывет; не то, что он вообще собирался это использовать. Ему было плевать на Нанами, плевать на дрязги внутри «Номуры», все это волновало его сейчас меньше всего — лишь Отора. То, что тот играючи в одиночку разобрался не только с людьми в офисе, где охраны было больше, где она была лучше, но и с натренированным юнцом, способным дать отпор, здорово его напрягало. Он никогда особо не занимался Оторой, большую часть внимания отдавая Кагуре: Отора был прекрасным раннером, и Нумачи не мог научить его ничему больше того, что тот уже знал — потому что сам не был способен рассекать киберпространство так же умело. Плюс он всегда предполагал, что в их связке Кагура будет единственной, кто будет тягаться в физических умениях с кем-то. Но, по итогу, вышло, что нет. Все это нагоняло на него тоску. Нанами продолжал поскуливать и сжимать раненную руку. Хром, вдруг осознал Нумачи. За такой короткий срок такая рана просто не заживет. Скорее всего Отора действительно перемолол ему кости так сильно, что восстановление заняло бы слишком много времени и денег. Куда проще и эффективнее было установить протез. Цокнув, он опустил трубку и поднялся на ноги. И затем многозначительно взглянул на Синмона. — Я разберусь. Можете не беспокоиться о своей деликатной проблеме, она будет устранена. Тот не ответил ему, лишь кивнув. На выходе, однако, Нумачи обернулся вновь. Отора разобрался с Нанами; не убил, но отомстил. Сказал глупость, конечно, но нашел в себе силы не убивать. Это радовало Нумачи, он думал о том, что, быть может, еще есть шанс спасти его… Вытащить… Ему хотелось верить в это. Правда. Он может попытаться достучаться до него, и, если получится, то тогда… — Следите за своим воспитанником лучше, Синмон-сан, — пророкотал Нумачи, отворачиваясь. — Кто знает, может, в следующий раз ему повезет не так сильно. Подготовка была завершена. Смотря на себя в зеркало, Нумачи ощущал странное опустошение: он давно не видел себя в подобном амплуа. Этот вид нагонял ностальгию вместе с неприятными воспоминаниями, и осознание — что ему придется сделать это. Сколько бы раз он не пытался переубедить Отору, тот не слушал его, упиваясь чувством мести. Как бы сильно он не старался… Боже, может, он и правда плохой учитель. Самый худший из тех, что можно было себе представить. Ему живо вспомнилась сцена год назад: он с несколькими свертками в простыне рыл яму в земле. На окраине еще можно было найти места, где бетон не полностью занял пространство, тихие, пугающе мертвые. Он копал все глубже и глубже, не обращая внимания на стертые в кровь руки, на вымазанную в земле одежду. Позади него сидел Миназуки. Он напросился прийти сюда — Нумачи не хотел даже выпускать его из лазарета, но тот убедил, что должен присутствовать. Медики из «Хорая» творили чудеса, и он уже был в сознании, но все еще не мог ходить, а лицо его было скрыто за толстым слоем бинтов. Лишь глаза остались такими же. — Почему не сожжешь тела? Нумачи зачерпнул еще горсть земли. — Хватит. Хватит с них… огня. Если бы я только не опоздал, если бы я только… — Говоришь, как Отора. — Ну, конечно, — на губах у Нумачи заиграла вялая улыбка. — Ученик всегда берет что-то от своего учителя. Но, думаю, Отора сильнее. Он хороший мальчик. И точно-точно справится. А ты как думаешь? Тогда Миназуки ему не ответил. Лишь потом заметил, что видел черную кошку, что пристально наблюдала за ними всеми. Показалось, наверное, подумалось тогда Нумачи, но сейчас он размышлял о том, что скорее всего их прекрасно слышали. И в своем предсказании он слишком сильно ошибся. Миназуки говорил, что потом они с Оторой приходили сюда. Прямо перед его окончательным исчезновением на год. Что тот стоял на коленях на свежо зарытой земле и бормотал себе что-то под нос, и ветер трепал его волосы. О том, что он все исправит и сделает верно. О том, что… Вот так в его понимании и выглядело это «верно». Нумачи опустил взгляд на урну для праха, стоявшую рядом на полке. На ней значилось множество имен, но внутри она была пуста — лишь символ, для того, чтобы помнить. Неотрывно смотря на нее, он протянул руку к вперед, туда, где уже лежал заготовленный ранее меч. Корпоративная игрушка, способная резать даже броню — очередной сувенир, оставшийся ему после работы. — Я ошибался. Рука сжалась на рукоятке крепче, до треска кожи перчаток. — Семь раз мы дрались, и мне так и не удалось убедить его. Восемь считается счастливым числом… В этот раз, я сделаю это. Ведь ничего больше и не остается, только сожалеть. Все болело. Если так продолжится, то его убьют. Нумачи был хорош. Они все, «Коты», знали, что он был искусным бойцом, но никто не видел его в действии. Грация, с которой он орудовал мечом, могла посоперничать с театральными танцами, настоящее искусство. Он помнил такие, когда, еще при жизни, в театр их водила мать. И Нумачи был словно актеры оттуда — превосходен в своем смертельном танце. Завтра… Завтра все это закончится. На плечо ему легла чужая рука, и он вскинул голову: а там, сверху, на него смотрела Кагура. Она что-то шептала, говорила, ее губы шевелились, но он не слышал ничего. Лишь понял одну простую истину. Да, он слабак. Раз допустил это. Но ничего. Он исправит это. Он станет сильнее, самым сильным, пока весь мир не будет у него под ногами. И тогда, быть может, на вершине он отыщет того человека, что наконец-то сумеет даровать ему одно единственное. Желанное. Смерть.