Безусловная связь

                    Вода плескалась прямо перед пальцами ног, зарывшихся в мокрый песок. Мокрая, жёсткая ткань брюк натирала кожу, на обнажённых плечах стремительно испарялись капли воды, с волос текло. Температура постепенно падала, но кожу ещё покалывало, а голова кружилась. Леви сидел, облокотившись о колени и вытянув руки, смотрел на них, привычные и одновременно чужие, ему не принадлежащие, и шумно дышал. Каждый выдох рвался на сотню крошечных, коротких, а вдохи царапали горло.       — Фух! Еле тебя нашла! Ты как? — Ханджи как всегда было много и сразу. Скрип сапог и ремней амуниции, шорох рубашки по телу, запах пота и каких-то трав, и голос. Голос, который он меньше всего хотел бы сейчас слышать.       Леви не собирался отвечать. Поддерживать разговор, привычную игру, в которой каждый пытается ужалить больнее, точно зная, на какие точки нельзя давить. Безнадёжность придавила, залила свинцом мышцы, сердце тяжело стучало, разгоняя сгустившуюся кровь.       — Всё не так плохо, Леви! Ну правда, я уверена, что у вас с Микасой всё будет просто отлично! Конечно, придётся привыкнуть, но после того, что я сегодня увидела, вы быстро освоитесь!       — Пиздец, ты ебанутая, Ханджи.       Его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости, глаза по-прежнему были устремлены в одну точку. Улыбка Ханджи дрогнула, но удержалась на лице. Разговаривать с Леви сейчас — всё равно что дразнить гигантского вепря, но с вепрем проще, его хотя бы можно убить. Однако этот разговор был необходим прежде всего ему, поэтому Ханджи приготовилась вытерпеть всё, что он скажет, и даже больше.       — Микаса поймёт. Она уже поняла. А ты, оказывается, так горячо целуешься! — она громко, фальшиво хохотнула.       — Понравилось? — угол рта дёрнулся, Леви резко повернул голову, прошил насквозь ледяным взглядом. — Может, мы поебёмся у всех на глазах в следующий раз? Почему нет, Ханджи? Это же весело.       Ханджи смутилась, отвела взгляд и замолчала, подбирая новые аргументы, не иначе. Леви снова уставился в одну точку, давая понять, что разговор закончен.       — Мне кажется, ты слишком драматизируешь, — наконец тихо сказала Ханджи. Попыталась подогреть остывшую весёлость, слабо улыбнулась. — Жизнь — странная штука, в ней случаются вещи, которые надо просто принять, и…       — Драматизирую, — выплюнул Леви, опустив глаза к зарывшимся уже по щиколотку в песок ногам. — Ты вообще знаешь, что такое драма, Ханджи? — Он вскинул голову, зло ощерился, чеканя каждое слово: — Драма, блядь, это когда девчонке, которая всю жизнь таскалась за своей безответной любовью, говорят, что теперь она должна раздвигать ноги перед своим капитаном. Не потому что хочется, а потому, что этому невозможно сопротивляться. Течь, как сука, ненавидеть себя и снова течь! Вот, блядь, где драма!       С лица Ханджи разом схлынули все краски, только глаз заблестел, задрожал, расширился в понимании. Наконец-то. Леви запрокинул голову, горько хмыкнул, уронил её на грудь, уткнулся подбородком, продолжил глухо, так тихо, что пришлось напрячь слух, чтобы расслышать:       — А знаешь, в чём ещё драма, Ханджи? Что я всё это понимаю. И, с-сука, как животное не могу себя остановить. — Пальцы зарылись в волосы, впились с силой, до побелевших костяшек. — Блядь, я даже сейчас могу думать только о том, как хочу её трахнуть.       Стало тихо. Только вода по-прежнему плескалась, пенилась, подбираясь к ногам. Ханджи кашлянула и севшим, сжавшимся до сиплого хрипа голосом пробормотала:       — Я постараюсь помочь, Леви. Но правда не могу ничего обещать.       — Спасибо, — глухо бросил Леви.       Ханджи посидела ещё с минуту, тихо поднялась и ушла. Леви вернулся в замок к закату. Мятый, растрёпанный, он никогда ещё не чувствовал себя настолько грязным. Не снаружи — внутри. Пятна расползались по внутренностям, отчаянно смердели, окутывая гнилостным паром душу. Оказывается, она у него ещё есть. Леви не был борцом за справедливость, по крайней мере никогда не вкладывал в неё привычный всем смысл. Но существовали границы, которые он не переступал, наивно полагая, что так будет всегда. Ломать жизнь влюблённой девчонке, пусть и не по своей прихоти; лишать надежд, когда сам своих давно лишился; увидеть знакомую пустоту в живых пока глазах — это слишком даже для него.       Он не заметил, как дошёл до замка. Тени удлинились, стали угольно-чёрными, резкими, солнце уже скрылось за высокими башнями. Набросив куртку на плечи, Леви вышел во двор, сделал несколько шагов и замер. Взгляд жадно прошёлся по входу в казармы, конюшням, воротам, пока не остановился на Микасе, также застывшей у колодца. Голод. Сосущий, ненасытный, он завязал в узлы все внутренности, воспламенил кровь. Сейчас он был хищником, учуявшим добычу, а Микаса — загнанным в угол зверьком. Леви отчётливо видел страх в её глазах, а ещё — обречённость и тоскливую покорность судьбе. Желчь подкатила к горлу, Леви сглотнул и мотнул головой. Словно только этого и ждала, Микаса сорвалась с места и скрылась в казарме.       Следующую неделю они не виделись. Леви ел у себя, не спускаясь в столовую, ждал, пока она покинет замок, и только тогда выходил. Ханджи на время отстранила от командования отрядом, дала пару десятков новобранцев, недавно вступивших в корпус, и сказала, что он волен делать с ними всё, что пожелает. А Леви желал крови. Срывая связки, он строил их так, что к вечеру в столовую заползали бледные тени ребят, мечтавших стать великими разведчиками.       — Леви, если ты продолжишь в том же духе, у нас появятся дезертиры, — проворчала Ханджи, когда он зашёл к ней с докладом.       — Слабакам не место в Разведкорпусе, — протянул Леви, не отрывая глаз от окна. Прошло два года, а ему всё ещё было тяжело находиться здесь, в кабинете, принадлежавшем Эрвину. Его стол, его вещи... Его запах давно выветрился, а Леви всё ещё ждал, что высокая фигура вот-вот заслонит свет, а над ухом прозвучит знакомый низкий голос. Ханджи тоже было не по себе. Она сделала перестановку, захламила всё миллионом записок, заметок, обрывков бумаги, лабораторным бредом, которому точно не место в кабинете командующего, и всё равно редко садилась за стол, предпочитая работать прямо на полу. Сейчас она сидела, обложившись книгами, и хмуро смотрела на несговорчивого капитана.       — Как продвигается работа?       — Никак, — вздохнула Ханджи. — Данных слишком мало. Если бы не Хистория, у нас и этого бы не было. И, Леви, — она сочувственно улыбнулась, — боюсь, я правда ничем не смогу помочь. Мы не обладаем не только знаниями: лабораторий подобного уровня на Парадизе просто не существует.       — Понятно, — сухо кивнул Леви и снова отвернулся. — И что ты предлагаешь? Сдаться?       — Ну нет! Сдаваться я точно не собираюсь! Перерою всё, но обязательно найду выход!       — Помочь? — Леви подошёл и склонился над стопкой. Поднял верхнюю книгу, пролистал. — Может, вдвоём справимся быстрее?       — Лишним не будет, хотя Микаса мне уже помогает. — Ханджи не удержалась и лукаво посмотрела на вздрогнувшего при звуке её имени Леви. — Вопрос в научных целях: как ты себя чувствуешь?       — Ты о чём? — Леви пробегал глазами по страницам, медленно перелистывая.       — Ваша связь. Ты чувствуешь её, когда Микаса далеко? Это может помочь в понимании её природы. Но если хочешь, можешь не отвечать. — Ханджи небрежно пожала плечами и потянулась за блокнотом, делая вид, что перечитывает записи.       — Чувствую, — тихо сказал Леви. — Постоянно. Как будто тянет что-то.       — Здесь? — Ханджи положила ладонь на солнечное сплетение. Леви настороженно кивнул. — Микаса тоже это чувствует. Но только когда ты неподалёку.       — Значит, ей повезло больше.       Леви не стал говорить, что почти перестал спать. Что постоянно варится в миллионе нельзя и хочется, пытаясь найти выход или хоть какое-то подобие баланса. Иллюзию того, что он может управлять происходящим. Что аргументы, которые он приводит, неизбежно разбиваются об один незыблемый факт — он должен ей обладать. Эта необходимость впилась в мозг раскалённой иглой, превращая в ненавистное существо, которым он всегда страшился стать.       Память никогда не была к нему милосердна, Леви помнил себя с раннего детства, когда большинство детей купается в счастье, а мелкие наивные обиды постепенно растворяются в приторно-розовой дымке. Леви помнил всё: потухший взгляд мамы, её впалые щёки и тонкие пальцы. Помнил грубый смех и сдавленные крики, заглушаемые подушкой или чужой рукой. Помнил отчаянное желание убить, не дать причинить маме боль. Помнил лица мужчин, чередой проходящих через их крохотную каморку, не обращавших внимание на забившегося в угол пацана. Помнил кислый запах пота, перегара, немытых тел и спермы. А ещё — разложения, когда он сидел рядом с остывшим телом и не мог заставить себя сдвинуться с места. Не мог уйти, потому что идти некуда, а мама здесь, одна. Эта грязь впиталась в него, проникла так глубоко, что никаким мылом не отмоешь, как ни пытайся. И теперь он мог стать одним из них. Тех, кто просто берёт своё, не сомневаясь, не колеблясь. Потому что может. Действительно может. Имеет право.       — Я возьму пару книг, если что-то найду — скажу. — Леви потянулся ко второй книге и резко выпрямился. Зрачки сузились, дыхание участилось.       — Ханджи, — деревянным, чужим голосом проговорил он, скрипнув зубами. Взгляд впился в дверь, сердце застучало быстрее, разгоняя кровь, а по телу разлилась слабость вперемешку с диким, необузданным ликованием. Леви дёрнулся было навстречу, с трудом удержался на месте.       Ханджи среагировала моментально. Подскочила, прижалась к двери и повернула ключ.       — Микаса, зайди позже.       — Я уже поняла, — донеслось приглушённо.       — Ты как? — спросила Ханджи через минуту.       — Хуево, — лаконично ответил Леви. Убедившись, что Микасы нет поблизости, он повернул ключ и бросил напоследок: — Ищи, Ханджи. И прошу, найди хоть что-нибудь.                     Микасе было… странно. Мир в очередной раз перевернулся с ног на голову, и сейчас она чувствовала себя подвешенной между тем, что имеет смысл, и тем, что слишком немыслимо, чтобы быть правдой. Нарвавшись на несколько весьма ощутимых вспышек гнева, друзья молчали, но она чувствовала их интерес, болезненное любопытство и радость, что их подобное не коснулось. Даже Ханджи была необычайно тактична, расспрашивала осторожно, записывала, хмуро кивала. Но, судя по реакции, ответы её не устраивали. Микасе нечего было сказать. Только о мыслях, неотрывно преследующих, рвущих на лоскуты привычную жизнь.       Поцелуи капитана ещё несколько часов полыхали на губах, а мышцы внизу живота поджимались, слабо пульсируя. Это было приятно, и это сбивало с толку. Микаса не могла себя заставить думать о Леви как о мужчине. Раньше не могла. Теперь лишь об этом и думала. О жаре, исходившем от его тела, когда он притянул к себе. Об уверенных движениях губ и языка и ответном пламени, которое они разожгли. О потребности, схожей с жаждой, которую они разбудили. После тех отчаянных поцелуев она несколько часов ходила, словно в тумане, убеждая себя, — показалось. Не было никакой тяги, и быть не могло. Не было дрожи, пронзившей тело, и тягучего, тёмного желания тоже не было. Показалось. Микаса почти убедила себя, когда увидела его во дворе замка. Хотела было рассмеяться пустым страхам, но потом посмотрела в его глаза.       Микаса разучилась бояться. Прошло время, когда при виде капитана желудок прилипал к позвоночнику и хотелось либо убежать и спрятаться, либо сражаться, отстаивая правоту. В тот момент страх вернулся. Первобытный, дикий. Он не успел разрастись, захлебнулся в волне тепла, прошившего грудную клетку, устремившегося вниз. Тепла и отчаянной тяги, когда желание прикоснуться отзывается физической болью. Микаса впилась в холодный камень колодца, растеряв все мысли. Мир вокруг потерял чёткость, расплылся, оставляя только его, застывшего в центре. Лёгкий кивок, и она бросилась в казарму, с отчётливой ясностью понимая: ещё немного, и ноги понесли бы навстречу.       Дни потянулись, безлико серые, пустые. Как будто утеряна важная часть, необходимая для того, чтобы нормально дышать, двигаться, говорить. Ей стало пусто. Не той пустотой, что появилась после ухода Эрена. Тогда Микаса стала сильнее, сейчас чувствовала себя бесконечно слабой. Сама не понимая, искала его повсюду, не находила и вливала новую порцию пустоты.       И всё-таки это был Леви. Не друг, не враг, близкий, но слишком далёкий. Привычный и непредсказуемый. Отстранённый. И одинокий. Микаса никогда не задумывалась над причинами его одиночества, даже мысли не возникало. Не поддерживала разговоры о предпочтениях и ориентации, не строила догадок. Просто уважала чужой выбор. Уважала его.       Но губы всякий раз наливались кровью, стоит вспомнить. И стыд пригибал к земле, заставлял прятать глаза, молчать и стискивать зубы.       Помощь Ханджи помогала отвлечься. Вдвоём они перерыли десяток старых книг, записей, заметок, но лишь в одной нашли мимолётное упоминание о сущности связи.       Поначалу Истинная связь распределяется между предназначенными неравномерно. Всегда есть тот, кто чувствует физическую составляющую сильнее, чем духовную. Со временем эта разница сглаживается, распределяется ровно пополам, что позволяет создавать по-настоящему крепкую, гармоничную пару. Принять своё предназначение — вот настоящее благословение, дарованное Имир. В истории Истинной связи нет ни одной пары, что смогла бы вознести хулу на судьбу. Нерушимость связи — бесценный подарок, ею стоит гордиться, о ней стоит говорить.       — Это и есть ответ? — тихо спросила Микаса, подняв глаза на Ханджи. — Смириться?       — Микаса… — Ханджи криво улыбнулась. После разговора с Леви у реки случившееся не так восторгало. А обречённый, загнанный взгляд Микасы смущал, давил чувством вины, пусть даже никто в мире не был виноват в том, что произошло. — Скажу, честно, я не знаю, как помочь. Думаю, Леви тоже это понимает, хоть и не говорит вслух. Я не знаю, как работать с генами, это совершенно другой уровень. Потерянный для нас.       — Я понимаю, — тихо вздохнула Микаса. — Думаешь, тянуть нет смысла?       — Ну-у, — протянула Ханджи. С души с грохотом обвалилась груда камней, дышать стало легче. Хохотнув, Ханджи хлопнула Микасу по плечу и воодушевлённо воскликнула: — Если ты действительно так решила, точно нет! Хватит мучать друг друга, вперёд, покори эту упрямую вершину!       Микаса молча кивнула. Медленно поднялась с пола, поправила шарф и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Ханджи выдохнула, улыбка сползла с лица.       — Надеюсь, ты поймёшь, что это необходимо, Леви, — пробормотала она.       Приняв решение, Микаса одеревенела. Отключила все чувства, выставила их за порог и навесила амбарный замок. Спокойно вернулась в казарму, зашла в комнату и так же спокойно достала платье. Обычное, непримечательное, единственное. Серая, слегка грубоватая ткань с крупным плетением, невыразительный цвет, за который её постоянно ругала Саша, говоря, что в гражданском надо быть яркой. После платья появилось полотенце, расчёска и туфли на плоской подошве. Непрактично, неудобно. Но кому какое дело до удобства?       — Ты куда? — Саша привстала на локтях, наблюдая за сборами.       — Для начала помыться, — равнодушно ответила Микаса, рассматривая вещи и думая, не забыла ли чего.       — А потом? Подожди, ты что, собралась к капитану? — соскочив с кровати, Саша подпрыгнула, вскинула руки вверх и громко закричала: — Наконец-то! Подожди, у меня тут есть платье получше, убери этот пыльный мешок!       — Саша, — перебила Микаса, — не надо.       — Ну как не надо? Ты что, в таком виде к нему пойдёшь? Это же ваше первое свидание! Девушка должна выглядеть на нём просто сногсшибательно!       — Саша, правда, не надо. — Микаса развернулась и пошла к выходу, крепко прижимая платье к груди.       — Постой! Это неправильно, — Саша развернула её, вцепившись в плечо, и взволнованно заговорила: — Это очень важно! Правда, важно! Что вы будете потом вспоминать? Твоё унылое платье? А что будете рассказывать де…       — Саша! — нервы зазвенели. — Это не свидание! Это…       Не договорив, Микаса выскочила из комнаты, пронеслась по коридору, свернула к душевым и остановилась, только оказавшись во влажном, пахнущем мокрым деревом помещении. Дышать-дышать-дышать. Глотать воздух, давиться им, и снова делать вдох. Микаса не заметила, как сильно стиснула ткань, пока зубья расчёски, выбившейся из полотенца, не впились в ладонь. Это привело в чувство и снова окунуло в реальность.       Вода была тёплой, мыло — обычным, серым. Кожа краснела, а под ногами собиралась лужа — сток забился. Привычные мелочи отвлекали, как отвлекал шорох платья, давление в правом носке неудобной туфли, запутавшаяся в коротких волосах расчёска. Одежда, в которой Микаса пришла, полетела в корзину для стирки, только шарф привычными петлями лёг на шею. По коридору гуляли сквозняки, мокрые волосы неприятно холодили затылок. Микаса прошла поворот к офицерскому крылу и начала подниматься по лестнице, ведущей на крышу.       Над головой раскинулось небо того неопределённого цвета, что бывает, когда вечер ещё не перешёл в ночь. На горизонте нарисованная акварелью расплывалась светло-серая полоса, переходя в сизо-голубой. Первая звезда уже встала, ярко полыхая над верхушками леса. Микаса подошла к парапету, забралась на один из зубцов и посмотрела на юг. Где-то там, невидное сейчас, лежало море. Два года назад из недостижимой мечты оно стало реальностью. Где-то там теперь был Эрен, и ему не было дела до всего, что осталось за спиной. Вера в него всегда поддерживала, подталкивала, помогала преодолевать и двигаться дальше. Микаса прислушалась к себе — этой веры больше не было. Сейчас, когда она так нуждалась в нём, Эрена не было. И надежды на то, что мечта когда-нибудь станет явью, тоже — не было. Мягкая, потёртая ткань соскользнула с шеи. Микаса стиснула шарф, поднесла было к лицу, но тут же резко вытянула руку и разжала пальцы. Ветер подхватил его, скрутил и понёс вниз, к чернеющим у ворот деревьям.       Волосы успели почти полностью просохнуть, когда она спустилась. Лёгкий озноб бил, заставляя стучать зубы, и стылый страх, словно почувствовав, что у неё больше нет никакой защиты, заворочался, завыл в желудке. Ужин подскочил к горлу, рука царапнула по стене, когда Микаса согнулась пополам. Болезненные спазмы стиснули глотку, пот выступил на лбу. Отдышавшись, глубоко вздохнув, она побрела к колодцу и долго полоскала рот, потом пила, не думая, как выглядит со стороны. Потом посмотрела на окна, нашла среди них одно, вздохнула. Тянуть больше не было смысла, она уже попрощалась.                     Последние полчаса Леви сидел, уставившись на потрёпанный клочок бумаги, который нашёл в одной из книг. Такой простой и вместе с тем такой сложный ответ. Чужие заметки, способные изменить их жизнь.       … нам известно минимум о трёх парах, разорвавших Истинную связь. Возможно, их гораздо больше, но плата слишком высока. Изменения, происходящие на генетическом уровне, полностью завершаются в течение месяца с момента установления связи. Если её не поддерживать, один из предназначенных, чувствующий связь сильнее, сгорает. И я говорю именно о горении изнутри: кровь постепенно нагревается, температура растёт, сознание путается, и есть только один способ остановить агонию…       Короткая, оборванная запись какого-то учёного, рассыпавшегося в прах сотни лет назад.       Леви не боялся умереть. Боялся лишь, что в его смерти не будет никакого смысла. Возможно, дело было в идиотских речах, которые так любил произносить Эрвин. А может, где-то в глубине души Леви хотел, чтобы его запомнили. Чтобы не забыли, что он когда-то существовал. В смерти ради смерти не было смысла. Но разве его нет в том, чтобы умереть ради счастья другого человека? Стоит ли оно того?       Сердце беспокойно всколыхнулось, сжалось и сорвалось на бег. Леви недоверчиво посмотрел на дверь, не сводя с неё глаз, убрал листок в ящик стола и скрипнул зубами.       — Тебе лучше уйти.       — Нет. — Микаса вошла спокойно, будто просто заглянула с докладом. Так же спокойно закрыла дверь на ключ, повернулась.       — Я серьёзно, Микаса. Разворачивайся и уходи, пока не поздно.       — Нет, — повторила Микаса, делая шаг.       Ножки стула противно заскрежетали по полу. Леви неосознанно отодвинулся, пока спинка не упёрлась в стену. Увеличить между ними расстояние, дать ей шанс, дать шанс им обоим. Но Микаса продолжала приближаться, глядя прямо в глаза, удерживая взгляд. Горло пересохло, мысли начали расползаться лоскутами, рассеиваясь в густом воздухе. Приоткрыв рот, Леви попытался вздохнуть, получился тихий, приглушённый всхлип.       — Уйди, — прошептал он, протолкнув вязкий комок.       — Нет, — твёрдо ответила Микаса, огибая стол. Так близко, просто невыносимо. Горячая, или это он воспламенился и уже начал сгорать заживо, опуская глаза на непривычно открытую шею? Борьба отразилась на её лице, мелькнула стремительной тенью, а потом пропало всё, кроме её глаз напротив. Руки обхватили так привычно, словно всю жизнь касались только её. Леви зарылся обеими руками в немного влажные, мягкие волосы, коротко мазнул большими пальцами по вискам и обречённо выдохнул:       — Что же мы делаем, Микаса?..       Конец не всегда бывает уродливым. В их случае он полыхал, обжигая, с каждым прикосновением губ. Они отрывались, чтобы тут же потянуться навстречу, скользили, мазали, сдавливали до боли. Языки потянулись друг к другу, сплелись, чтобы разойтись и повторить сначала. Снова и снова. Леви накрыл её шею ладонями, не задерживаясь заскользил по ключицам. Не в силах оторваться от губ, вслепую потянул ткань вниз, обнажая плечи, груди, накрывая их ладонями. Жар от её пальцев опалял грудную клетку, жёг до кости. Рывком Леви стянул платье до талии, обхватил затылок, втягивая в глубокий поцелуй, пока Микаса выпутывалась из рукавов. Торопливо, она потянула его майку вверх, и он послушно поднял руки, задыхаясь от нетерпения. Потянулся к ней, впиваясь в шею, водя по ней языком, губами, задевая краями зубов. Её грудь смялась о его, невыносимо горячая.       Микаса громко дышала, откидывая голову назад, и кончики её волос касались его руки, лихорадочно скользящей по спине, сминающей кожу. Леви обхватил губами сосок, с силой всосал, зализал мягким, широким языком, потянулся ко второму. В голове не осталось крови, вся она хлынула к паху, и пульс сосредоточился там же. От каждого прикосновения по его коже вилась горячая лента, проникала внутрь. Ладонь надавила на поясницу, Микаса прижалась к столу, закинула ногу за спину, потёрлась, выгнулась дугой. Глухой, протяжный стон завибрировал между грудей, желание почувствовать её, полностью, под ним, стало невыносимым. Придерживая её одной рукой за спину, второй Леви начал расстёгивать ремень, не переставая осыпать влажными поцелуями. Наступил на пятку сапога, стряхнул с ноги, снял второй и рывком стянул штаны. Обе руки прошлись по рёбрам, нырнули под платье. Ничего. Под ним не было ничего, и, когда ладони коснулись обнажённых ягодиц, с губ слетел несдержанный, полный удовлетворения выдох. Леви потянул ткань вниз, вернулся к её рту, глубоко поцеловал, подхватывая на руки, вынуждая обвить ногами.       Член, зажатый между телами, тёрся о пушистый лобок, под плотно сомкнутыми веками вспыхивали ослепительно-белые искры. Несколько шагов, не отрываясь друг от друга, и Микаса упала на кровать, ловя воздух широко раскрытым ртом. Протянула руки, всхлипнула, когда он лёг сверху, сама подалась вперёд. Они застонали одновременно и больше не замолкали, вторили друг другу, подхватывая, двигаясь навстречу. Леви переплёл их пальцы, прижал руки к кровати, выпрямляясь, двигаясь быстро, яростно. Микаса коротко постанывала, закрыв глаза, ускоряясь вместе с его толчками, становясь громче. Грудные, низкие стоны рвались изнутри, отдавались в нём, вибрировали. Горячая, узкая, правильная. Она была его, с ним, для него. И ничего больше не существовало.       Он почти пропустил момент, когда она застыла. Задрожала всем телом, раскрыв рот в беззвучном крике. Сжала так крепко внутри, что стало почти больно. Леви глухо замычал, до хруста стискивая зубы, несколько раз толкнулся по инерции и шумно выдохнул. Лёг рядом, не касаясь, прерывисто дыша.       Они молчали. Какой смысл в разговорах? Разговоры возвращают к реальности, которой сейчас не было никакого места. Текли минуты, выравнивая стук сердца. Леви повернул голову, встречаясь с прямым взглядом. Медленно потянулся к губам, обвёл их контур указательным пальцем, коснулся мягким поцелуем. Микаса ответила незамедлительно, не сопротивляясь, раскрываясь навстречу. Легла на бок, прижалась всем телом, снова так восхитительно правильно совпадая с каждым его изгибом. Ленивые, неспешные поцелуи разжигали едва потухшее пламя, и вскоре он снова скользил глубоко в ней, сплетаясь ногами, дыша в такт.       До рассвета оставался час, не больше, когда они, наконец, затихли. Леви накрыл обоих одеялом, и Микаса моментально отвернулась, сжалась в клубок и застыла. Он почти провалился в сон, когда услышал тихие, сдерживаемые рыдания. Похолодел, прислушиваясь, зажмурился. Сердце сжалось в горошину, в желудке свернулся склизкий комок. Микаса плакала почти беззвучно, горько, наверняка без слёз. Просто тряслась, обхватив себя руками. И вскоре затихла. А он продолжал лежать, пялясь в светлеющий потолок, пока её дыхание окончательно не выровнялось. Неслышно поднялся, оделся, стараясь не смотреть на кровать, и тихо вышел.       Через час со двора выехал отряд заспанных разведчиков. Леви не смог удержаться — в воротах обернулся, бросил последний взгляд на своё окно и пришпорил коня.