Безусловная связь

                    Слишком светло. Непривычно светло. Микаса уткнулась в подушку: не смогла вспомнить, когда в последний день солнце заглядывало в окно казармы, стоявшей в глубине двора. Вытянулась в струнку, рассеянно подумала, что матрас слишком мягкий, и в бок привычно не впивается комок ваты. А от подушки слабо пахнет травами, и ещё — чем-то знакомым, почти родным. Микаса резко повернулась на спину, открыла глаза и тут же сощурилась — действительно слишком ярко. Солнце заливало комнату, безжалостно освещая потухший камин, стол, стул, на котором аккуратно висело платье. Леви нигде не было, она не чувствовала его. Зато чувствовала, как саднит между ног и слабо тянет мышцы на внутренней стороне бёдер. Как от долгой езды верхом, только немного иначе. Голова гудела от так и не выплаканных слёз, Микаса чувствовала себя растоптанной, полностью разбитой. И вместе с тем до краёв полной странным, умиротворяющим теплом.       В дверь постучали, Микаса едва успела завернуться в одеяло и села, когда вошла широко улыбающаяся Ханджи.       — Доброе утречко! — пропела она, сияя. — Не буду спрашивать, как спалось, верю, что прекрасно. Самое время описать свои ощущения.       Ханджи подтащила стул, поставила его перед кроватью, села, закинув ногу на ногу, и достала блокнот с огрызком карандаша.       — Вы сейчас серьёзно? — пораженно спросила Микаса, придерживая одеяло на груди. — Прямо сейчас?       — Конечно. Пока воспоминания свежие.       — А капитана вы тоже опросили… — Микаса смутилась, запнулась, но продолжила: — По свежим воспоминаниям?       — Кого, Леви? — Ханджи хохотнула. — Нет, он говорить отказался и уехал. Кстати, просил передать, что ты можешь пока пожить здесь. Если не хочешь, чтобы доставали расспросами.       Микаса демонстративно уставилась на блокнот в руках Ханджи, потом нахмурилась и переспросила:       — Уехал? Куда? Когда?       — Утром. — Ханджи отвернулась к окну. — Сказал, что тебе нужно время.       Разговор с Леви до сих пор вызывал смутную тревогу, но Ханджи, хоть убей, не могла понять, почему. Она проснулась от тихого, но настойчивого стука. Набросила бесформенный серый халат, потёрла глаз и, ворча, побрела к двери.       — Что случилось? — Вид собранного мрачного Леви в форме, как сигнал к общему сбору, моментально прогнал остатки сна.       — Ничего. — Он кивнул: — Можно войти?       — Леви, не думала, что сегодня что-то заставит выбраться тебя из постели, — усмехнулась Ханджи, расслабившись.       — Новобранцам надо показать живых титанов. — Леви прошёлся по комнате и остановился напротив.       — Не самая лучшая тема для разговора в шесть утра. — Ханджи плотнее запахнула халат и демонстративно зевнула. — И вообще, не мог подождать до подъёма? Мне такой сон снился…       — Я хочу собрать отряд и отправиться к стене Мария. Оформишь бумаги задним числом?       — К чему такая спешка?       — Мне надо уехать. — Леви сжал губы и скрестил руки на груди. — Сейчас же.       — Почему? — Ханджи нахмурилась. — Микаса что, не заходила к тебе вечером?       — Заходила, — процедил Леви, метнув взгляд в сторону. — Мне надо уехать, Ханджи. Ненадолго. Придумай любую причину, если моё предложение не подходит.       — Всё так ужасно?       — Ханджи, — с нажимом повторил Леви, твёрдо глядя в глаза.       — Когда ты вернёшься? — она сдалась.       — Через месяц.       — Обещаешь?       — Обещаю.       — Хорошо, — Ханджи смирилась. — Бери кого хочешь, отчёт мне на стол каждую неделю.       — Спасибо. — Леви подошёл к двери и уже взялся за ручку, когда в спину прилетело:       — Что сказать Микасе?       — Ничего, — сухо бросил Леви. Неслышно вздохнул, спокойно добавил: — Скажи, чтобы жила в моей комнате, если захочет избежать расспросов и лишнего внимания.                     — И это всё? Он сказал, что вернётся через месяц?       Сказать, что Микаса удивилась, — ничего не сказать. Она была поражена и… разочарована. Леви давал ей возможность подумать, принять всё, что между ними произошло, не отвлекаясь на него. Наверное, надо радоваться, только где она, эта радость? Микаса опустила глаза, рассматривая узор на пододеяльнике, белое на белом. Воздушные перья, рассыпавшиеся по ткани. Почти незаметные. Как связь, которую она ощущала, несмотря на то, что Леви, наверное, уже далеко. Слабое натяжение прочной нити, которая уже не порвётся.       Вчера она пришла и дала понять, что принимает их связь и всё, что из этого следует, неужели ему было недостаточно? Каких слов он ждал? Признаний в вечной любви? Едва ли. И так пришлось переступить через себя. Микаса судорожно вздохнула — слышал. Постыдное проявление слабости, которое наверняка принял на свой счёт.       — Что? — Ханджи цепко впилась взглядом. — Вы поссорились? Ты что-то ему сказала?       — Нет, — Микаса помотала головой. — Ничего. Мы вообще не говорили.       — Совсем? Хотя понятно, какие тут могут быть разговоры, — снова развеселилась Ханджи. — Значит, он просто решил дать тебе время. Вполне в духе Леви.       — Вполне, — эхом отозвалась Микаса. И только сейчас почувствовала облегчение. Пожалуй, это правильно. Всё так запутано — тело жаждет его прикосновений, а сердце и душа протестуют. Прикосновения… Микаса вспыхнула, загоняя непрошенные мысли поглубже, — не при Ханджи. Но та понятливо усмехнулась, хлопнула себя по коленям и поднялась.       — Ладно, отдыхай. Это Леви у нас железный, после бессонной ночи сразу в седло. Сегодня даю отгул, но завтра жду в строю, у нас там новобранцев полная казарма, хотя Леви и забрал часть, но с остальными надо как-то управляться, Жану нужна твоя помощь.       Отдыхать? Микаса прислушалась к себе — нет, ей не нужен отдых. Лучше отрубить голову, чтобы не думать. Не вспоминать. Не чувствовать вину перед человеком, которому она ничего не должна. Прошлая ночь не перевернула её жизнь, или просто отчаянно хотелось в это верить. Смогла бы она сейчас просто посмотреть Леви в глаза? Что бы он сказал, что бы она ответила? По-прежнему чужие, но близкие настолько, насколько вообще это возможно. Микаса снова покраснела, невольно вспомнив. Сладкую музыку чужого прерывистого дыхания, звуки, которые издавала сама, бесстыдные касания, которые казались самым естественным, что может между ними происходить. И выворачивающий нутро стыд, когда осознала, что именно произошло. С кем. Она даже не рассмотрела его толком, но ладони запомнили горячую твёрдость, жар кожи, гладкие, нежные полоски шрамов. Он прижимал её к себе и с силой, и с щемящей нежностью. Заполнил собой каждую пустоту внутри, сделал цельной, настоящей. Наконец живой. Заставил почувствовать нужной.       Неловкость никуда не делась, сидела внутри, шевелилась беспокойно, непрестанно. Подпирала сердце. Что теперь? Микаса не думала о будущем, когда пришла сюда, а теперь, когда всё случилось, запуталась окончательно. Думала, это конец, а выходило — начало. Несколько исписанных страниц их общей истории и чистый лист, который теперь надо заполнять вместе.       Им необходимо поговорить. Постепенно распрощаться с границами, как со служебными, выстроенными между командиром и подчинённым, так и с личными, между мужчиной и женщиной. Мужчиной. Смотрела ли она когда-нибудь на него, как на мужчину? Видела ли мужчину в нём? Нет. Нетерпение, детское, жгучее вскипело, наполнило кровь крохотными пузырьками. Сейчас Микаса злилась на поспешный отъезд. Ей надо было изучить его, узнать заново, открыть для себя. И открыть себя. А чувства… Они придут позже, если в книгах не врут. Отчего-то хотелось в это верить.       Микаса осторожно опустилась на подушку, обняла её, уткнулась подбородком, рассматривая деревянное изголовье. Что она вообще о нём знает? И что может рассказать о себе? Станет ли он слушать? У них будет время на всё. И на разговоры тоже.              Деревья в этой части стены Мария подступали практически вплотную к каменной кладке. По утрам с реки наползал туман, и всё становилось серым: небо, трава, воздух. Эти несколько секунд до рассвета завораживали. Леви выходил из дома, прижавшегося к старому гиганту-дубу, выпускал трос и под привычное, еле слышное шуршание взлетал вверх. Оттолкнуться ногой, взмыть выше, пробираясь сквозь влажные космы тумана, туда, где солнце уже поднялось из-за горизонта. Туда, где просыпаются первые титаны.       Начинать утро с разминки — так называли его прихоть новобранцы. У Леви было другое название каждодневным утренним вылазкам, которые запросто можно считать нарушением прямого приказа: «Не рисковать понапрасну». Очищение. Будто, искупавшись в кипящей крови, можно его получить. Титаны собирались под стеной, ожидая приманку, которая заставит сунуть голову под гильотину. Но Леви не ждал — легко отталкивался, вцепляясь тросами в очередную шею, перерубал стремительно, а после — летел к следующему, с каждым разом удаляясь от стены всё дальше. Без плана, без цели, точно зная, когда надо остановиться и вернуться.       Новобранцы смотрели с благоговением всякий раз, когда он, тяжело дыша, окутанный паром от испаряющейся крови, проходил мимо, раздавая короткие приказы. А потом садился чистить, проверять, заряжать УПМ, чтобы наутро всё повторить.       Осталась неделя. Он не мог позволить себе просто умереть, тогда связь не прервётся окончательно, будет тлеть в Микасе, как тлела сейчас в нём. Горячие угли, с каждым днём вспыхивавшие сильнее. Они прожигали изнутри, медленно нагревали кровь, и она густела. По ночам Леви слушал, как тяжело, через силу стучит сердце. Эрвину было проще — он знал, что умрёт быстро. Леви приходилось ждать, и каждая минута растягивалась в сто, пропуская липкий, постыдный страх. Порой он так сильно клокотал в горле, что дышать получалось только коротко, отрывисто, жадно. И почему именно сейчас так отчаянно хотелось жить? Будто кто-то подарил причину. Смешно. Причин как раз не было.       Когда Микаса пришла к нему, пришла сама, он растерялся. Какими бы ни были причины, он мог найти сотню против, но сломался после первого же за. Только посмотрел в её глаза, в которых решимость и желание покончить с этим поскорее так перекликались с его собственными. Сдался. Отдал всего себя, до крохотного лоскутка, до крупиц, о которых сам не подозревал. Открылся сразу, без раздумий, оставив все размышления о верном и неверном на потом. Надеялся, что после в них просто отпадёт необходимость. Зачем, когда чувствуешь чужие эмоции как свои? Леви мог вспомнить немало ночей, которые хотелось перебирать в памяти снова и снова. И почти не запомнил деталей единственной, проведённой с Микасой. Размазанная, нарисованная яркими красками картина спятившего художника — та ночь виделась именно такой. Безумной и до сумасшествия реальной.       А потом она заплакала. Нет, Леви не был наивным настолько, чтобы ожидать признаний в вечной преданности. Он и сам не смог бы выдавить из себя хоть что-то связное. Но ему было хорошо. По-настоящему хорошо и так спокойно, как не было, наверное, никогда в жизни. А Микасе, выходит, плохо. Настолько, что она даже не пыталась это скрыть. Впрочем, как раз за эти настоящие эмоции он был ей благодарен. За правду. И она, как и всегда, горчила и нихуя не облегчала.       Новое утро закрыло от него солнце. Смешно, но этот мелкий факт больно уколол, словно в самом виде яркого диска, встающего из-за горизонта, был какой-то смысл. Леви спрыгнул со стены, оттолкнулся, под подошвами спружинило гигантское плечо. Механический взмах рук, свист клинков, рассекающих воздух, обжигающая кровь, брызнувшая в лицо, — в этом была своя, необъяснимая красота. Правильность. В этом было его предназначение? Раньше Леви не задумывался об этом. Сколько пользы он мог бы принести человечеству? Скольких людей спасти? Откуда вообще эти мысли, неужели это снова говорит страх?..       Мелкий дождь начал накрапывать давно, но Леви заметил его лишь сейчас. Кожа полыхала, сердце, огромное, сбилось, заполнило грудную клетку, грохотало в ушах. Затупившиеся лезвия полетели на землю, Леви стремительно их заменил, ударил с силой и удивлённо нахмурился — прошло по касательной. Едва успел увернуться от огромной руки, мгновение — ошмётки пальцев разлетелись в стороны. Ещё одно — и титан упал. Тяжело дыша, Леви оглянулся. Вокруг не было никого, вся территория перед стеной на сегодня была полностью расчищена.       Дождь усилился, похолодало, дыхание вырывалось молочным паром, перед глазами плыли чёрные точки. На самом пределе слышимости что-то дребезжало. Леви опустил глаза: клинки бились о привод УПМ, руки дрожали. Так глупо. Гулкий мерный стук приближающихся шагов заставил собраться.       Титан повалился на землю, Леви, коротко выдохнув, рухнул на горячую спину. Жарко. Он рванул узел платка, широко распахнул рот, глотая прохладный, влажный воздух. Перекатился на спину, раскинул руки и, прежде чем закрыть глаза, подумал: и всё-таки жаль, что сегодня не видно солнца.                     Что-то было не так. Микаса не могла понять, просто в затылке постоянно свербело, вызывая неконтролируемое желание обернуться. Ожидание оказалось не таким приятным, как она считала поначалу. На каждое движение у ворот оборачивалась, с невольной надеждой смотрела на всадников, высматривая среди них Леви. Её решение остаться у него в комнате никто не стал обсуждать. Даже Жан лишь многозначительно хмыкнул, но промолчал. Друзья вообще вели себя тихо: не расспрашивали, не смеялись. И, глядя на нахохлившегося Армина, Микаса понимала, кому обязана этой тишиной.       Кровать оказалась удобной. Слишком удобной для того, чтобы спать в ней одной. Пусть они не говорили, пусть до сих пор существовало слишком много странного и непривычного, но, ложась спать, Микаса кожей чувствовала его тепло за спиной. Прикрывала глаза и представляла горячую ладонь, ложащуюся на плечо. От этих мыслей внизу живота вспыхивали яркие искры, кололи, подстёгивая ожидание.       Прошло почти три недели, Ханджи таинственно улыбалась, наблюдая за возрастающим нетерпением, но ничего не говорила. Микаса злилась. О, да, это вполне в духе Леви — раствориться в рассветном сумраке и оставить её мучиться от неизвестности и волнения. Уехать по делам. Будто есть сейчас что-то важнее, чем происходящее с ними, между ними. Микаса понимала, что на самом деле так не считает. Что понимает причину. И всё равно злилась.       Падает. Она падает в огненную реку, пытается выпустить трос, но он заел. И газ закончился, пищит истошно. Глаза слезятся, от жара пузырится кожа, лопается, сочится сукровицей. Микаса пытается закричать, но гортань моментально сжимается, лёгкие печёт. Она горит заживо и не может издать ни звука.       Микаса открыла глаза, тяжело дыша, дрожащей рукой стёрла пот со лба — последние несколько дней этот кошмар преследовал постоянно. Во рту пересохло, в открытое окно залетал тёплый летний ветер, принося запах хвои, конюшни и далёкого дождя. Опустив ноги на пол, Микаса поёжилась, повела плечами, посмотрела на стол. Кувшин с водой, одинокий стакан, прогоревшая свеча, книги, которые Леви брал у Ханджи и которые она уже несколько раз перечитала. Повинуясь неясному порыву, Микаса подошла, провела кончиками пальцев по столешнице, беззвучно усмехнулась — ни пылинки. Села на стул, прикрыла глаза, вспоминая, как он сидел здесь в ночь, когда она пришла. Ладони легли на стол, погладили, спустились ниже. Едва ли Леви хранил что-то важное там, где любой может найти, поэтому Микаса спокойно потянула верхний ящик и достала несколько исписанных листов. Заметки, испорченные отчёты, обратная сторона которых используется под черновики. Ничего интересного, как и ожидалось. Она собралась вернуть их, когда на пол соскользнул клочок бумаги.       — Ханджи! — дверь содрогалась от ударов. — Ханджи, откройте!       — Аккерманы, вы вообще знаете, что такое отдых? То на рассвете, то посреди ночи…       — Это важно. — Микаса влетела в комнату, оттолкнув Ханджи и даже не заметив. — Вот почему он уехал! Он не собирался возвращаться!       — Эй, полегче! Объясни, что случилось?       — Читайте!       Пока Ханджи читала, Микаса расхаживала по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Мужчины действительно все поголовно идиоты, даже умнейшие. Даже сильнейшие. Все. Без исключения.       — Идиот, — подтвердила Ханджи. Неужели Микаса всё это время говорила вслух? — Сколько у нас времени?       — Пять дней. — Микаса подняла лихорадочно блестящие глаза. — До стены Мария три. Если выехать прямо сейчас.       — Возьми с собой Кирштайна и Браус, в одиночку не езжай. — Ханджи говорила быстро, отрывисто, кусая губу. Пробормотала: — Леви, откуда в тебе столько никому не нужного благородства? Всплыло, как дерьмо в реке.       На сборы ушёл час, который растянулся для Микасы во все сорок. Страх за чужую жизнь давно стал привычным, но никогда прежде не лишал возможности мыслить. Её трясло, всё валилось из рук, сердце отчаянно стучало. В конце концов, Саша усадила Микасу на лавку у входа в конюшни и сказала, что сама оседлает её лошадь.       — Не верю, что капитан решил самоубиться, — ворчал Жан, выводя коней.       — Это не самоубийство, — поучала Саша, выходя следом, — это жертва. Так романтично, Микаса!       — Заткнись! — рявкнул Жан, заметив, как она побледнела. — Мы успеем, не волнуйся. Эх, я не завидую капитану, когда мы приедем.       Микаса растерянно посмотрела на них, не услышав ни слова из разговора. Взлетела в седло и, не дожидаясь, рванула к воротам.       — Стой, сумасшедшая! — донеслось в спину.       Успеть-успеть-успеть. Сердце теперь билось только в одном ритме, организм работал на пределе сил. Если бы не Жан и Саша, Микаса загнала бы лошадь в первый же день. Приходилось останавливаться и даже делать вид, что спит, отсчитывая минуты, пока друзья сопели рядом. Несколько раз Микаса проваливалась в темноту и снова горела, только теперь понимала, что значат эти кошмары. Чувствовала, кому на самом деле они принадлежат.       К середине третьего дня они въехали в лес, пришлось снизить скорость — дорога петляла. Проклиная задержку, Микаса всматривалась в зелёный сумрак, словно могла раздвинуть деревья и увидеть стену.       — Тихо! — ехавший впереди Жан поднял руку. — Там кто-то едет.       Они переглянулись. Впереди могли быть либо разведчики, либо какая-нибудь залётная банда — лес слишком глухой для гражданских. Саша отстегнула притороченный к седлу лук, вложила стрелу, выпрямилась. И почти сразу опустила.       — Свои, — улыбнулась она. Микаса тоже увидела зелёные плащи всадников. Приподнялась в стременах, разглядев за их спинами повозку. В груди заныло, задрожало, но… Тепла не было. Крохотные искры, слабые отголоски связи.       — Капитан Кирштайн! Капрал Аккерман! — звонкий девичий голос звенел от облегчения. — Как хорошо, что мы вас встретили!       — Что случилось? — Жан выехал вперёд, всматриваясь в бледные лица пятерых новобранцев.       — Капитан Леви. Он заболел.       Микаса не дослушала. Она уже была у повозки. Наверное, будь он в крови, ей стало бы легче. Знать, что это просто раны, которых в его жизни было немало… Микаса не поняла, как оказалась рядом, потянулась, коснулась щеки и едва не отдёрнула руку — такой горячей, несмотря на бледность, та оказалась.       — Мы проезжали охотничий домик, — решил за всех Жан, поняв, что никаких предложений от Микасы сейчас не добьётся, а стайка новобранцев смотрит на него с надеждой и радостью от того, что можно переложить судьбу и здоровье капитана на чужие плечи. — В часе езды.       Всю дорогу она держала его за руку. Пыталась дотянуться хоть как-то, дать понять, что рядом. Проклинала связь, предков и их генетические эксперименты, Леви и саму себя. Колени больно впивались в деревянное дно, спина затекла, на каждом ухабе их подбрасывало, и ладонь сжималась сильнее. Когда они добрались, Микаса едва смогла разжать пальцы и отпустить.       Домик был небольшим — комната со столом, лавками и шкафом. Крохотная спальня с пыльной кроватью и узким мутным окном. Леви перенесли туда, уложили и сгрудились над ним, не зная, что делать.       — У него не прекращается жар уже вторые сутки, — подала голос разведчица, что первой их заметила. Девочка ещё, лет пятнадцати, не больше. — Мама обычно раздевала нас и обтирала.       — И почему вы этого не сделали? — возмутилась Саша.       — Он не позволил, — смутилась девушка и покраснела. — Сказал, что так будет только хуже. Когда потерял сознание, я попыталась, но… — она замялась и посмотрела на Микасу: — Капитан сказал: Ты — не она. Так чётко сказал, что я испугалась. И больше не подходила.       — Молодец, — едко сказал Жан и тоже повернулся к Микасе. — Ну что, какие будут приказания?       — Нагрейте воды. И найдите где-нибудь тряпки. — Микаса сбросила куртку, подошла к кровати и начала расстёгивать ремни на сапоге Леви.       Темнело. Саша принесла фонарь, развела камин, поставила на подоконник железную кружку с дымящимся чаем, рядом оставила хлеб и полоски сушеного мяса. Тихо прикрыла за собой дверь. Микаса не слышала. Раздев Леви, она беспрестанно обтирала его, водя по полыхающей коже влажной тканью. По грудным мышцам, рёбрам, животу. По длинным ровным ногам, поднимаясь от ступней вверх и всякий раз замирая у паха. Перевернув на живот, долго обтирала спину, слегка покраснев, касалась ягодиц. Он горел. Ничего не помогало, и отчаяние разрасталось, щекотало в носу. Микаса раздражённо отбросила тряпку — без толку. Вновь повернула Леви на спину, зло скрипнула зубами, глядя на напряженное лицо и сведённые брови.       — Зачем вы это сделали? Я ведь пришла сама, — прошептала Микаса, проводя по глубокой морщинке. По второй фаланге мазнули ресницы, палец скользнул к виску, прошёл по подбородку. Шумно выдохнув, Микаса прижалась щекой к его груди, слушая медленный, тяжелый стук сердца, зажмурилась. С тонким, чуть заметным звоном рвались нити, которые она привыкла считать крепкими, нерушимыми. Руки обвили узкий торс, прошлись по дугам ребер, и в ухо глухо бухнуло, так неожиданно, что Микаса резко выпрямилась. Её ладони стремительно нагревались от его жара, но каждое поглаживание заставляло сердце стучать быстрее.       Конечно! Идиотка здесь только она! Глухо ударились о пол сапоги, за ними полетела одежда. Дрожа, Микаса растянулась на Леви, обвила ногами, руками, зашептала сбивчиво:       — Даже не думай, слышишь меня? Не позволю её разорвать. Не позволю.       Она поцеловала висок, подрагивающие веки, кончик носа. Не дыша коснулась губ. Осторожно обхватила верхнюю, вспоминая, как это делал он. Потёрлась, с ликованием ощущая разгорающееся внутри мягкое тепло.       Он действительно горел. Чувствовал, как плавятся кости, рассыпаясь в труху. Как непрерывный огненный поток течёт по венам. Рассыпался на частицы, невидные взгляду. Это было… больно. Не пошевелиться, не вздохнуть. Только лежать и ждать, пока завершится агония. Он забыл своё имя, забыл, кем являлся, почему горит. Остался огонь, гудящий впереди, и ему обязательно надо было войти в него, сделать шаг и окончательно раствориться. Он почти сделал этот шаг, когда по телу прошёл болезненный разряд голубых молний.       Пламя зашипело, начиная плеваться искрами, прохлада обволакивала, вызывая желание завернуться в неё, погрузиться полностью. Он потянулся к ней, почувствовал ладонями, живительную, настоящую.       — Леви! — ахнула Микаса, когда его руки сомкнулись на её талии и медленно заскользили вверх. Глаза по-прежнему были закрыты, только дыхание стало глубже, спокойней.       Леви. Из озарённой всполохами темноты на него хлынула память, а вместе с ней — такое родное тепло, что лёгкие слиплись. Жажда вспыхнула внезапно, он потянулся вслепую, коротко выдохнул, начиная пить. Не останавливаясь, не в силах её утолить. Будто вода лилась не внутрь — сквозь.       Микаса выдохнула в его приоткрытый рот, когда губы сомкнулись на её губах. Подалась навстречу, жадно отвечая на каждое движение. Запуталась в мягких волосах на затылке, притягивая его голову к себе. Сжала бёдра коленями, скользнула рукой вниз, помогая себе, приглушённо застонала.       Буря. Он был в самом эпицентре, вокруг всё кружилось, а сердце словно заново училось биться, гоняя кровь. Подаваться навстречу, тушить обжигающий огонь живительным теплом, не размыкать руки, и пить, пить, не переставая, знакомый вкус, напрягая память, пытаясь вспомнить. Леви почувствовал свои пальцы, когда они коснулись волос. Свои губы, когда их согрело чужое дыхание. Своё тело, когда она задрожала над ним, вобрала до конца, выдохнув его имя. Живой.       Он приоткрыл глаза, пытаясь понять, где находится. Огонёк в масляной лампе трепыхался на сквозняке, уютно потрескивали догорающие дрова. Повернув голову, Леви пораженно распахнул глаза, встречаясь с настороженным серым взглядом. Что-то всколыхнулось в нём, светлое, лёгкое. Дома. Сейчас он чувствовал себя наконец дома.       — Микаса, — прошептал Леви, поворачиваясь на бок. — Ты что здесь?..       Она не дала договорить: нижняя губа задрожала, глаза заблестели. И вдруг прижалась, влажно всхлипывая. Оторопев, Леви осторожно обнял её, не зная, куда деть руки. Неловко погладил, недовольно поинтересовался:       — Это для тебя привычно: рыдать в постели?       Микаса фыркнула сквозь слёзы, скользнула рукой по рёбрам, впилась в плечо, стиснула так крепко, что он невольно охнул.       — Полагаю, мне придётся привыкать, — протянул Леви, пропуская чёрные пряди сквозь пальцы.       — Не делай так больше. Никогда, — глухо пробормотала она в его шею.       — Боюсь, что, даже если захочу, уже не получится. — Леви сухо усмехнулся. — Ты всё решила за нас.       — Как и ты. — Она подняла блестящие глаза, растрёпанная, недовольная. И неожиданно родная до сжавшегося горла. До рези в глазах.       — Прости, — с трудом выдавил Леви, серьёзно глядя на неё. — Я привык решать проблемы в одиночку.       — Теперь придётся отвыкать. — Микаса слабо улыбнулась.       — Это я уже понял. — Леви закатил глаза и тяжело вздохнул.       Их взгляды пересеклись, темнея, губы встретились.       Сгрудившиеся в маленьком домике разведчики притихли. По крыше шелестел дождь, тревожность сгустилась в воздухе, зависла под потолком. Новобранцы еле слышно переговаривались, Саша, свернувшись в спальном мешке у камина, спала. Вытянув ноги, Жан щурился на пламя, чутко прислушиваясь к звукам с улицы.       — Как считаете, капитан Кирштайн, с капитаном Леви всё будет хорошо? — подала голос девушка. Следовало бы узнать её имя, запоздало подумал Жан. Повернулся к двери, ведущей в комнату, широко ухмыльнулся и кивнул.       — Уверен, у капитана Леви уже всё хорошо. Кстати, как тебя зовут?