Безусловная связь

                    Они не виделись два месяца. Раньше время не имело свойства растягиваться, но после того как связь окрепла, любая разлука давалась особенно тяжело. Пусть он чувствовал Микасу и знал, что с ней всё хорошо, этого было мало. Он всё ещё оставался в их паре тем, для кого чувственная составляющая играет большую роль, и дело было вовсе не в сексе. Точнее, не только в сексе, если быть до конца честным. Ему надо было видеть её, касаться, просто быть рядом. Леви смирился с этой странностью, почти научился не обращать внимание на понимающие взгляды окружающих, когда, вернувшись, первым делом спешил найти её. Обнять. Вдохнуть полной грудью. И затащить в ближайшее помещение с дверью. Ханджи говорила, что вскоре это пройдёт. Всего полгода прошло с того момента, как они узнали, что связаны. С каждым новым днём Леви находил в себе новые мысли, новые эмоции, связанные с Микасой. И знал, что она начинает чувствовать больше тяги, больше неудержимого желания, которое вспыхивало в нём всякий раз при встрече. Идеальный баланс. Когда-нибудь они его достигнут.       — Наконец вернулись! — Ханджи, слушавшая доклад какого-то капрала из новеньких на ступеньках замка, обернулась. — Надеюсь, всё в порядке?       — Как всегда, — лаконично ответил Леви, привычно огляделся и спешился.       — Не спеши, — остановила Ханджи, когда он прошёл мимо, собираясь зайти в замок. — Микасы тут нет.       — Когда вернётся?       — Через неделю. Они уехали сегодня на рассвете. Кирштайн получил информацию о новых марлийцах в столице. Надо проверить.       — И поэтому ты отправила Микасу, зная, что я сегодня вернусь. — Леви прищурился.       — Она прежде всего разведчик, причём один из лучших, а уже потом — твоя женщина, пещерный человек!       — Мы не виделись два месяца! Ты вообще представляешь, каково это? — цыкнув, Леви пошёл к лестнице, и до Ханджи донеслось: — Нихуя ты не понимаешь, очкастая.       Безусловная связь всё ещё казалась проклятием. Изматывала, иссушала, делала слабым. Если бы Леви знал, на что их обрекает, никогда не поехал бы к морю один. Ругался бы с Ханджи до хрипа, но не оставил Микасу. Ночь всё ещё была полна кошмаров, но в этот раз в них сгорал не он. Леви просыпался с паршивым настроением, огрызался, избегал людей пока не придёт в себя, не поймает нить, что их связывает, не убедится, что она жива. Нести ответственность за чужую жизнь было привычно и естественно. Но теперь он ещё и зависел от другого человека, и это бесило.       Видеть пустую комнату было непривычно, невольно подумалось: каково было ей эти два месяца? И тут же: она сделала это специально? Обиделась за то, что он уехал без неё? Но тогда Леви искренне не понимал, почему должен ставить в известность, не привык ещё обсуждать свои планы. Если таким образом Микаса давала понять, что он поступил неправильно, то выбрала не ту тактику. С каждым днём Леви зверел всё больше, огрызался на солдат, а к концу недели от него шарахался весь Разведкорпус, включая Ханджи. Невозможность контролировать эмоции приводила в ещё большую ярость.       — Когда они уже вернутся, — пробормотала Саша, едва успев утянуть Конни за угол, чтобы не попасться на глаза капитану.       — Вроде должны сегодня. — Конни выглянул и тут же отпрянул, вжимаясь в стену. — Чёрт, кажется заметил.       — Бежим? — спросила Саша, бросаясь к душевым. Конни помчался за ней, но оба замерли, как вкопанные, услышав короткое:       — Стоять!       Обречённо вздохнули, повернулись, опустив головы, пытаясь вспомнить, что успели натворить и к чему можно придраться. Но Леви не успел открыть рот: в воротах показались всадники. Развернувшись на пятках, он сложил руки на груди и прищурился, наблюдая, как Микаса, Жан и несколько разведчиков, весело переговариваясь, въезжают во двор.       — Леви! — она увидела его первой. Вылетела из седла, быстро подошла, но он внезапно отпрянул.       — Как всё прошло? — поинтересовался сухо.       — Отлично, — осторожно ответила Микаса. Её взгляд лихорадочно скользил по его лицу, цепляясь за плотно сомкнутые губы, сведённые брови и ледяную сталь в глазах. — Что-то случилось?       — Нет. — Леви звучал равнодушно, пока внутри всё переворачивалось и болезненно тянуло, заставляя полыхать кожу. Знакомое, звериное, дикое проснулось при одном лишь взгляде на неё. Но Ханджи в кои-то веки верно заметила: он не пещерный человек. И может себя контролировать, пора бы уже научиться.       — Ты злишься? — неуверенно спросила Микаса, склонив голову набок. — Потому что я уехала?       — Разве ты должна была спрашивать разрешение? Я не твой хозяин, а ты — не моя собственность.       Обиделся. Это было неприятно и одновременно мило, Микаса не могла определиться, чего здесь больше. С одной стороны, Леви явно злил тот факт, что его взбесил её неожиданный отъезд. С другой, она действительно не его собственность и не должна отчитываться о каждом шаге. С третьей же стороны, он тоже ничего ей не сказал, и тогда разозлилась она. Краем глаза Микаса заметила, как стремительно пустеет двор: быстро уведя лошадей, все укрылись в конюшне и теперь явно боялись показаться на глаза. Никому не хотелось присутствовать при ссоре двух Аккерманов.       — Ты прав, — процедила она. Хорошее настроение растворилось, осталось только раздражение на его упрямство. Они так долго не виделись, обоих так сильно тянуло друг к другу, оба ждали встречи, к чему теперь проявлять характер? И всё равно Микаса одарила его тяжелым взглядом, прежде чем сказать: — Я устала и хочу помыться. Мне сделать это в общей душевой?       — Чем тебя перестала устраивать моя ванна? — спокойно поинтересовался Леви. При мысли о том, как она будет стоять, голая, под тёплым душем, внизу живота стало жарко. Послать к чёрту игры в характер, пойти с ней и не выходить из спальни до завтрашнего вечера. Он почти смирился и готов был шагнуть навстречу, когда она ответила:       — Может, тебя перестала устраивать я в ней?       — Как будто у меня есть выбор! — вырвалось невольно. Микаса прищурилась, Леви закатил глаза — надо было следить за языком.       — Значит, если бы он у тебя был, ты бы давно от меня избавился?       — Я давно уже так не считаю.       — Но поначалу считал.       — Как и ты. — Леви сам не понимал, откуда берутся силы сохранять спокойствие. Зачем вообще они говорят друг другу о том, что давно стало неважным. Сейчас он не мог представить, как раньше жил без постоянного присутствия её глубоко внутри. Она стала его частью, безусловной, неотъемлемой.       — Я не хочу, чтобы ты считал меня лишней в твоей жизни.       — Ты вообще слышишь хуйню, которую несёшь? — Леви шагнул к ней, встал почти вплотную, тяжело дыша. Какое возбуждение, когда так и тянет свернуть эту шею?! — Мы связаны, Микаса, не смирилась ещё?       — Связаны! — выплюнула она, скривившись. — Я даже шага без тебя ступить не могу, а ты спокойно уезжаешь на два месяца!       — Потому что не успел предупредить!       — Я тоже не успела! Тебя не было! Не было рядом!       — Блядь, да почему я должен быть рядом постоянно?!       — Потому что мы связаны! Нет?       Леви захлопнул рот, тяжело выдохнул носом. Сука, почему из всех женщин в мире ему досталась именно она?! Мотнул головой, зло выдохнул:       — Иди уже.       Она ушла, он остался. Обвёл пустой тёмный двор, освещенный факелами, тяжелым взглядом. И куда теперь идти ему, а? Фыркнув, Леви пошёл в замок, намеренно избегая смотреть на лестницу, ведущую к его комнатам. С ноги толкнул дверь в офицерскую столовую и, не глядя по сторонам, прошёл к своему креслу.       — Леви! — крикнула хмельная Ханджи. — Ты здесь? Думала, мы тебя до завтрашнего вечера не увидим!       Ещё одно напоминание о звериной сущности, ворочавшейся внутри. Леви коротко зыркнул в её сторону и рухнул в кресло, подтянув к себе чайник.       — Так что, ты не соскучился по Микасе? Кстати, Леви, когда мы там погуляем на вашей свадьбе, а?       — Заткнись, — устало бросил Леви.       — Да ладно тебе. Вы почти три месяца не виделись, неужели ничего не хочется, м? — Ханджи поиграла бровями, сделала поступательное движение бёдрами. — Подумай, она здесь, одна, ждёт тебя…       — Завали ебало! — рявкнул Леви, срываясь и ненавидя себя за это. Да, думал. Да, представлял. Да, хотел. И нет, не мог.       — Капитан Леви, может, пойдёте спать? — с лёгкой ухмылкой предложил Кирштайн.       — На хуй пошёл, — лениво, не оборачиваясь, ответил Леви.       — Кстати, Микаса бесилась всю дорогу так же, — заметил Жан и с преувеличенной тревогой посмотрел на Ханджи. — Может, это у них семейное.       — Кстати, да, — Ханджи подвинулась к Леви, взболтала бутылку в руке. — Леви, милый, ты не хочешь нам рассказать об этом?       — Блядь! Попил чаю! — взорвался Леви, резко поднимаясь. Обвёл бешеным взглядом ухмыляющихся Жана и Ханджи и вышел. Да какого хуя! У него есть женщина, да, почему он должен делать вид, что её не хочет?!       Он буквально взлетел по лестнице, распахнул дверь, прошёл через кабинет и застыл, глядя на неё, спящую. Микаса лежала, как всегда с ним, обнаженная. Одеяло сползло, открывая плечи и спину, обнимая бёдра. Леви тяжело вздохнул, накинул ткань до шеи и сел за стол. Надо отвлечься на работу или хотя бы попытаться это сделать…       К утру голова трещала так, будто по ней прошлась пара титанов. Шея и плечи гудели — он так и проспал всю ночь, полусидя, уронив голову на руки. Широко зевнув, Леви потянулся, посмотрел на смятые листы, которые испортил во сне, выбросил их в ведро и только потом покосился на дверь. Не надо быть гением, чтобы понять — Микаса уже ушла. Всё ещё злилась за вчерашнюю ссору, а может, продолжала играть в характер, хуй разберёт. Опыта в подобных отношениях с женщинами у Леви не было. У его окружения — тоже, а если бы и был, он бы ни за что не стал спрашивать совет. Он надеялся, что смутное понятие «притирка» их обойдёт, не обошло. Какой смысл пытаться выяснить, кто главный, если у них действительно нет вариантов, кроме как быть вместе?       Леви казалось, что Микаса в его жизни теперь постоянная величина, но, принимая этот факт, упустил, что у неё могут быть свои ожидания от этих отношений. Не предложения же она от него ждёт! Для подобных шагов ещё слишком рано, хотя, и это он тоже признавал, это их будущее, с которым тоже стоит смириться. Семья, дети… Леви фыркнул — меньше всего задумывался о нормальной жизни. Не умел в неё и не собирался учиться. Микаса тоже явно не планировала вить любовное гнёздышко и посвящать себя дому. Они, блядь, воины, а не наседки! Но кто знает, что на самом деле у неё в голове? Может, уточнить?       Морщась, фыркая и вымывая попавшую в глаза пену, Леви пытался представить этот разговор. Выходило либо до блевоты сладко, либо слишком грубо. Или вообще неловко, а он ненавидел испытывать неловкость. Какая семья, когда неизвестно, доживут ли они до конца года? Надо дождаться Эрена, обезопасить Парадиз от внешней угрозы, разобраться, наконец, с титанами и их происхождением. И только потом, если, опять же, выживут, можно будет подумать о чём-то новом. Нет, Микаса точно не думала об этом, не сейчас. И всё-таки злилась.       У него не было времени на разборки. Хотя бы здесь, в замке, хотелось мира, пусть хрупкого, но принадлежащего только ему. Им двоим. Двоим. Леви постоянно поправлял себя и до сих пор не мог привыкнуть к тому, что больше не один. Возможно, в этом и была проблема их отношений — его многолетнее одиночество и её прошлая любовь-привычка к Эрену. И их попытки сделать вид, что быть вместе нормально, вместо желания просто начать разговаривать. Вне постели. Просто говорить друг с другом.       Леви спустился в столовую, сходу отметив, как на него моментально уставились все, кому не лень. Микаса сидела одна, вокруг — пустота. Она единственная не посмотрела на него, продолжая ковырять яичницу. Неспешно Леви положил омлет, взял чашку и сел рядом. Мрачно поднял глаза, с удовольствием замечая, как все тут же оживились и возобновили разговоры.       — Ты ушла раньше, — заметил он, спустя половину омлета.       — А ты так и не лёг, — спокойно ответила Микаса, по-прежнему не глядя на него.       — Было много работы.       — Я так и подумала, поэтому не стала будить.       В тяжелом молчании они закончили завтрак, оба потянулись за чайником, стоявшем между пустыми чашками, едва не столкнулись руками — вовремя одёрнули.       — Нам надо поговорить, ты так не считаешь? — начал Леви, первым наливая себе чай.       — Надо. — Она наконец посмотрела на него, но тут же вернулась к чайнику. — Как-нибудь потом.       — Хорошо.       — Хорошо.       Леви скрипнул зубами — отличный, блядь, разговор. И дальше явно не станет проще. Он ушёл первым, не оборачиваясь, следом потянулась вереница новобранцев, приставленных к нему. Строевая подготовка, верховая езда, физическая подготовка — что Леви особенно ценил в Разведкорпусе — следование давно написанным правилам. Ни шагу в сторону, всё чётко, ясно, понятно и отработано до мелочей. На завтра десятикилометровый марш-бросок через лес. Потом — распределение по отрядам. Помощь Ханджи в назначении очередных званий, поездка в столицу — заверить списки новых офицеров у главнокомандующего. Служба существовала в жизни Леви уже пятнадцать лет, чуть меньше, чем прожила Микаса. При этом служба никогда ничего не требовала, кроме, собственно, самой жизни, но его устраивал этот расклад. Всегда хватало забот, чтобы ещё пытаться не задеть никого своими словами. Леви не собирался никому нравиться, быть удобным или приятным. Теперь нужно учиться, серьёзно?..       День мог стать обычным, рутинным, если бы не тянущее, неприятное чувство, с которым Леви реагировал на каждое появление Микасы в пределах видимости. Бесила невозможность залезть в чужую голову и узнать, что там творится. Бесило то, что приходится гадать. Но больше бесил факт того, что он начинал чувствовать себя виноватым, хотя не имел понятия, в чём.       К и без того отвратительному настроению прибавлялась злость на повышенное внимание. Леви чувствовал его постоянно, куда бы ни пошёл. Жадное, липкое, оно дребезжало в воздухе, сочилось во взглядах, грохотало шепотками за спиной. Всем рот не заткнуть, он не бешеная собака — на каждого бросаться, но как же это выводило! Забрав у Ханджи несколько папок с личными делами новобранцев, Леви закрылся у себя, изредка посматривая на часы: приближался ужин. Спуститься вниз, натыкаясь на чужое любопытство, или остаться здесь, лелея собственную гордость? Аппетита не было, сосредоточиться на работе не получалось. Раздраженно вздохнув, Леви отложил очередную папку и потёр переносицу.       Связь. Нахуй такую связь, от которой мозги превращаются в кашу. Почему у него всё всегда через задницу, не как у нормальных людей? Дожил без привязанностей до тридцати двух, а теперь ломать себя, подстраиваться под чужие ожидания, пытаться принять нормальность их отношений при всей ненормальности происходящего… В груди стало тепло, но Леви даже не шелохнулся, когда вошла Микаса. Только смерил тяжелым взглядом, откидываясь на стуле. Тогда она тоже пришла сама, выглядела так же решительно. Но в тот, первый, раз сдержать порыв оказалось нереально, сейчас Леви понимал, как, на самом деле, изменился характер его тяги к ней. Безудержная похоть сменилась потребностью быть рядом, чувствовать её. Читать каждую эмоцию по глазам, по движениям, по малейшим жестам. Сейчас Микаса была напряжена, не надо быть гением, чтобы заметить это. Но ещё Леви чувствовал схожую с собственной злость, недовольство, собой или им — неважно. И желание разрешить, наконец, всё, что повисло между ними в звенящей недоговоренности.       — Ты не спустился вниз, — прохладно заметила она, подходя к столу и небрежно пробегая глазами по разложенным папкам. — Опять много работы? — в этот раз он отчётливо расслышал насмешку. Решила, что он прячется? Что ж, пожалуй, так и есть. Только от себя или от неё — до сих пор не разобрался.       — Ты наконец решилась поговорить?       — Я с самого начала была не против. — Микаса обошла стол, присела на край перед ним. — Вот только о чём хочешь поговорить ты?       — О чём? — Леви приподнял бровь, скрестил руки на груди, чтобы они не потянулись к ней, предатели. Стоит только коснуться, и им станет не до разговоров, а потом, по кругу, общее молчание и отчуждение. Кто там говорил, что со временем наступит гармония? Какая к хуям гармония, когда хочется либо затрахать до смерти, либо свернуть шею? Микаса раньше не вызывала никаких эмоций, после — вызывала желание. Что изменилось за эти два с половиной месяца, которые они провели вдали друг от друга? Это связь их так поменяла, или каждый раз, разлучаясь, они будут проходить через новый виток недоверия, невысказанных обид и притирки?       — Ты больше не один, — напомнила Микаса.       — Ты тоже. И что предлагаешь с этим делать?       — Я почти ничего о тебе не знаю.       — Ты знаешь достаточно. Для начала.       — Для начала? — Микаса склонила голову набок, глядя на него сверху вниз. — А когда я удостоюсь чести узнать больше?       — Микаса… — Леви закатил глаза, вытянул ноги под столом. — Ты действительно считаешь, что моё прошлое поможет нам в настоящем?       — А тебе ничего не хочется обо мне узнать?       — Хочется, — неожиданно ответил он. — Например, чего ты ждёшь от меня. Кроме душещипательных рассказов о тяжелом детстве.       — Не знаю. Я не знаю, чего ждать от себя, а ты… По-прежнему для меня чужой.       — Я тоже не привык быть зависимым от других, — угрюмо ответил Леви, выпрямляясь. — Меня пиздец как бесит необходимость быть рядом с тобой. Не потому, что ты мне неприятна. — Он поднялся, не отпуская её взгляд. — Потому что ты мне слишком сильно нужна.       — Для чего? — тихо спросила она. — Чтобы трахаться, как кролики, каждую свободную минуту?       — Блядь, — с чувством ответил он. — При чём тут это?       — Разве ни при чём? — Микаса слегка подалась вперёд, согревая дыханием. — Ты разозлился, что я уехала, не предупредив, потому что решил, будто я стану ждать, как верная жена, твоего возвращения, выглядывая в окно.       — Я должен был взять тебя с собой, — признал Леви, невольно опуская глаза на её губы. — Тогда всё стало бы проще.       — Для тебя, может быть, — тонко усмехнулась Микаса. — А если бы я не захотела поехать? Мы не обязаны быть вместе постоянно, разве не так?       — Не так. — В эту секунду потребность в ней стала ненавистной. Она превращала его в слабака, прицепившегося к чужой юбке. Сердце уже грохотало от её желанной близости. Во рту пересохло, но проще сдохнуть, чем дать понять, как на самом деле его к ней тянет. Безжалостно, безусловно, чтоб его. Трахаться, как кролики, так она сказала? И была как никогда права, потому что сейчас ему не было нужды ни в разговорах, ни в выяснении отношений. Единственная нужда — быть в ней, и Леви не имел никакой возможности скрыть это.       — Я тоже хочу тебя, — выдохнула Микаса, почти касаясь его губ своими. — И мне не стыдно это признавать. Но, — она отпрянула, и он едва удержался, чтобы не потянуться следом, — не хочу, чтобы всё, что нас связывает, заканчивалось сексом.       — Если бы всё, что нас связывает, было лишь сексом, — ломко прошипел Леви, — нас бы не связывало ничего.       — Хочешь сказать, если бы не связь, ты никогда не взглянул бы на меня?       — Я и не смотрел на тебя, Микаса. Как и ты не смотрела на меня. — Он смирился, устав бороться с собой. Положил ладонь на талию, притянул к себе. Ноги покорно разошлись в стороны, разрешая стать ближе, практически вжаться в неё. — Мы уже всё приняли. Хочешь и дальше играть в неприступность?       — Нет. — Она твёрдо посмотрела на него, прямо в потемневшие глаза, не мигая. — Я хочу, чтобы мы попытались сделать всё настоящим, не вынужденной необходимостью. Тем, ради чего хочется быть рядом, а не сбегать друг от друга.       — Ты — не вынужденная необходимость, уже давно нет. — Леви потёрся носом о её щёку, прикрывая глаза. От уже такого родного, знакомого тёплого запаха по телу прошла дрожь, сбила дыхание, заставляя слипнуться лёгкие. Губы приоткрылись, коснулись шеи под ухом, знакомая вспышка ослепительного желания сверкнула под сомкнутыми веками.       — И всё-таки ты сбежал.       Микаса положила ладони ему на грудь и решительно оттолкнула. Леви моргнул, фокусируя взгляд, свёл брови. Её глаза, не замутнённые, смотрели слишком ясно. Трезво. Пока у него голова шла кругом, а под коленями разливалась слабость. Она — его слабость, а он для неё что? Ледяной сквозняк прошёлся по телу, выдёргивая из сладкой дымки предвкушения. Леви выпрямил спину до хруста, отступил, игнорируя холод, повисший меж ними.       — Я тоже хочу тебя, — повторила Микаса, соскальзывая со стола. — Всего тебя, а не только ту часть, которая так легко заставляет терять контроль.       Он не поведётся. Долбанные женские уловки, манипуляции, которые видно насквозь. Леви прищурился, холодно процедил:       — Считаешь, я могу думать только членом, когда речь идёт о тебе?       — Разве нет? — Микаса с вызовом вскинула подбородок. — Ты считаешь, что, раз я уже принадлежу тебе, не надо тратить время на то, чтобы меня узнать. Так ты представляешь себе нашу жизнь: два незнакомца в одной постели?       — А ты мечтаешь о доме и розовых занавесках на окнах? — Леви скривился. — Серьёзно, Микаса, это то, чего ты хочешь?       — Не вижу ничего плохого в розовых занавесках, — ледяным тоном процедила она. — Может, именно их я и хочу видеть в своём будущем.       — В будущем, — кивнул Леви, — не в настоящем. У нас тут война на пороге, если ты не заметила. Забудем о ней и начнём думать только о нас? Может, поговорим о том, сколько ты хочешь иметь детей?       — Я не думала об этом. — Микаса смутилась, впервые отвела глаза.       — Тогда чего ты ждёшь от меня? Я не умею читать чужие мысли.       — Не знаю, — она моргнула. Леви поморщился — только слёз не хватало. — Я не знаю, но точно не того, что сейчас есть у нас.       — Так определись! — взорвался он, шагнув к ней. — Определись и скажи, я не собираюсь гадать на чае!       — Ты тоже определись! — крикнула она, отступая. — Какую меня хочешь видеть рядом!       Она стремительно выскочила из комнаты, хлопнув дверью. Тяжело выдохнув, Леви схватил кружку со стола и запустил её следом. Какую, блядь! Для начала было бы неплохо хотя бы голую.       — Леви, ты не занят? — Ханджи переминалась с ноги на ногу, стоя под дверью. Отношения между Аккерманами касаются только Аккерманов, но когда Микаса промчалась мимо полчаса назад и скрылась в подлеске, пришлось признать — пора брать всё в свои руки. Два сильнейших воина, воюющие друг с другом, плохо влияют на обстановку внутри корпуса. Солдаты попросту не знают, чего от них ждать, кого слушать. А ещё сплетничают — невозможно заставить людей заткнуться.       Дверь распахнулась так резко, что Ханджи невольно отшатнулась. Посмотрела на мрачного Леви, широко улыбнулась:       — Я зайду?       Он посторонился, вернулся к прерванному занятию: пол был усыпан битым фарфором — всё, что осталось от любимого сервиза. Леви меланхолично сметал его, выбрасывал осколки в стоявшее рядом ведро. У камина лежали обломки стула, уже аккуратно сложенные. В остальном и комната, и её хозяин выглядели как обычно. Может, чуть более угрюмо, чем всегда.       — Что у вас происходит?       — Не твоё дело. — Леви выбросил последние осколки и толкнул ногой ведро. Оно проехалось по полу, остановилось у двери. Волосы, упавшие на лицо, скрывали выражение его глаз, однако Ханджи было достаточно одного взгляда, чтобы понять, как сильно на самом деле он взбешён.       — Моё, — не согласилась она. — Если продолжите в том же духе, я запру вас в одной комнате и не выпущу, пока не помиритесь.       — Мы не ругались, — процедил Леви. — Что-то ещё?       — Да, — Ханджи серьёзно посмотрела на него. — Вы нужны мне. Оба.       — Мы оба тут, разве нет?       — Нет! — она начала выходить из себя. Как будто других проблем мало, ещё с этими двумя возиться. — Вы сейчас как два злобных, голодных пса, грызущихся за груду костей, которой хватит обоим!       — Пиздец, ты поэт, очкастая. — Леви ощерил зубы. — Может, мне тогда встать на задние лапки и повилять хвостом?       — Может и повилять. Только не передо мной. Довёл девчонку до слёз.       — Она сама кого хочешь доведёт.       — Кто бы говорил, — скептично хмыкнула Ханджи.       Леви не ответил, только злобно цыкнул. Отошёл к окну, давая понять, что не намерен продолжать этот разговор. Ханджи вздохнула: видимо, придётся брать всё под свой контроль, иначе эта война грозит стать затяжной и вымотает нервы всем, кто окажется поблизости.