Безусловная связь

                    Мерно гудел мотор, вращались лопасти. Дирижабль рассекал тьму, как подсвеченная серым грозовая туча. Внизу, наверху, впереди и позади не было ничего, абсолютное ничто. Море под ногами, бескрайнее небо над головой. Для Леви страх высоты был лишь бессмысленным набором звуков, по случайности связанных в слова. Но понимать, что ты завис в сотнях метров над немыслимой глубиной, знать, что нет никакой возможности в случае чего выпустить трос и взлететь — это знание напрягало. А Леви ненавидел ощущать себя беспомощным.       — Кто бы мог подумать, что океан такой огромный.       Ханджи подошла, тихо встала рядом, глядя в иллюминатор. Поначалу они все выглядели одинаково: поднимались на борт, пряча неуверенность за напускным спокойствием. Сейчас Саша и Жан спали, растянувшись на узких скамьях, Конни тошнило где-то в подсобке, остальные разбрелись по судну, отвлекаясь от страха. Микаса напряжённо вглядывалась в темноту где-то в капитанской рубке. Леви не хотел вмешиваться. Делать вид, что ему плевать, что он не понимает причину её взвинченности и жадного ожидания. Встречи, чего же ещё. Она ждала встречи с Йегером больше, чем жители Подземного города ждут свободы. Спасибо, что хоть пыталась это скрыть.       Последние дни перед отлётом для всех были слишком напряженными. Подготовка впопыхах, хотя, казалось бы, всё давно готово. Нервный инструктаж, сотню раз проговоренный до, но всё равно нашлись идиоты, которые ничего не запомнили. Можно сколько угодно верить, что чем больше сражений ты оставил за спиной, тем проще в будущих. В это верят только конченые дебилы. И хотя Леви делал вид, что ему насрать, сердце всё равно сбивалось с размеренного ритма, стоило подумать, что их ждёт. И эта неизвестность выматывала.       — Не страшно? — он покосился на Ханджи. Нельзя назвать её дебилкой или идиоткой, но откуда столько предвкушения в глазах? Чему, блядь, она так радуется?       — А тебе? — она подмигнула.       — Напрягает, — лаконично ответил Леви. Что толку скрывать, они слишком хорошо друг друга знают, чтобы уметь различать ложь.       — Микаса напряжена.       — Предлагаешь пойти её расслабить? — Леви приподнял уголок губ, обнажая зубы. Если он сейчас к ней подойдёт, нормального разговора не выйдет. Она напряжена, он — зол. И хуй знает, на кого. Просто зол, без причины. У неё одна цель — вытащить Эрена. У него — другая. Захватить Зика Йегера. И хорошо, что они не будут пересекаться, меньше всего хочется наблюдать за воссоединением семьи.       — Леви, — Ханджи нагнулась к его уху и прошептала замогильным голосом: — Не говори, что ревнуешь.       — Кого и к кому? — холодно поинтересовался он.       — Точно ревнуешь. Зря.       — Я не ревную, очкастая. — Леви устало потёр переносицу. — Просто хочу, чтобы эта хуйня поскорее закончилась.       — Я тоже, — кивнула Ханджи, отворачиваясь к тьме за стеклом. — Жаль, Эрвина с нами нет.       — Когда окажемся на том свете, расскажем обо всём в подробностях.       Послышались шаги, которые Леви больше не сможет спутать ни с чьими другими. Микаса остановилась за спиной, он скрипнул зубами: когда-нибудь перестанет настраиваться на неё, как грёбаный радар? Тревога, обида, радость — нити, натянулись, задрожали. Быть рядом так естественно, и вместе с тем так эгоистично. Леви упорно смотрел на чёрный океан, не облегчая ей задачу. Это не он пришёл поговорить. И не он виноват. Хотя она тоже ни в чём не виновата. Хуевый расклад.       — Скоро покажется побережье, нам осталась пара часов, не больше, — наконец разорвала молчание Микаса. Ханджи с неожиданной для неё тактичностью отошла к противоположному борту, с жалостью глядя на спящих: вот-вот начнётся.       — Ты злишься. — Микаса встала на её место, только ближе, почти задевая плечом.       — Нет, — ровно ответил Леви. Одно дело признаваться в слабости Ханджи, другое — говорить ей. — Я просто надеюсь, что ты сохранишь рассудок, когда увидишь Йегера.       — Боишься, что я всё брошу и помчусь его спасать? — горько хмыкнула она.       — Рассматриваю такой вариант. — Леви пожал плечами. Да, это всё же была ревность. Бессмысленная, но оттого не становившаяся меньше. Микаса — его женщина, точка. И никакая связь здесь ни при чём. Но даже зная, что Эрен потерял свою значимость, Леви допускал вариант, в котором она предпочтёт его общему делу. Как бывало не раз и не два. Он не мог ей доверять, как ни пытался.       Шорох, движение воздуха, и вот она вдруг уткнулась лбом в его плечо, как-то по-детски наивно. Потёрлась носом о жесткую ткань, глухо пробормотала:       — Ты можешь в меня поверить?       Леви долго молчал, взвешивая за и против. Должен попробовать, вот только нихера не получается. Наконец он вздохнул:       — Постараюсь.                     Побережье впереди пестрело яркими огнями. Их было так много, что глаза разбегались. Да, они уже были здесь, сумели оценить масштаб. И всё равно поражались размерам города, раскинувшегося в темноте. Припав к иллюминатору, Саша беззвучно шевелила губами, зачарованная светом. Где-то там, в самом центре, в скоплении особенно ярких огней был Эрен. Волнение, ожидание, напряжение — всё отошло на второй план, затмеваясь адреналиновым взрывом, пронёсшимся по венам. Проверка УПМ, последние слова, и вскоре погасли габаритные огни, дирижабль завис над тёмными крышами. Зашелестели тросы, когда они стали спускаться, растворяясь в лабиринтах города. Каждому была отведена своя роль, и всё равно всё пошло не так.                     Леви наблюдал за сражением Эрена и Молотобойца, не вмешиваясь. Смотрел на отточенные движения Микасы, крепче сжимая рукояти клинков — не время. Коротко выдохнул, тряхнул головой, скорее почувствовав, чем услышав слишком, сука, нежное:       — Эрен, возвращайся домой.       Наверное, это было оправдано: жертвы в ответ на жертвы. Но что-то свербело в груди, вспыхивая отчаянным: неправильно. Они пришли не детей убивать, однако Эрена это явно больше не волновало. Леви слышал, как возмущается Жан, как фанатично, будто собака, защищающая хозяина, отвечает Флок. В голове щёлкало, отказываясь складываться в целую картину: что-то идёт не так. Но что? Этого Леви пока понять не мог. Их цель вдруг стала размываться, превращаясь в деталь чужого плана, в который никого из Парадиза посвящать не стали. И мерзкое чувство, что тебя используют, будто марионетку на верёвочках, не отпускало.       Битва титанов всегда походила на… битву титанов. Огромные колоссы, крушащие всё, что подвернётся под руку. Однако стоит им отвлечься друг на друга, и никто не обратит внимание на букашку, парящую в воздухе. Зубастый титан вцепился Эрену в шею, и Леви легко оттолкнулся от стены, до секунды выжимая фактор неожиданности.       Демоны. Да, их называли демонами и дома, но только здесь это слово наконец обрело истинный смысл. Демоны питаются кровью, и Леви в очередной раз купался в ней, рассекая податливую плоть. Чувствовал рядом Микасу, этого было достаточно: что-что, а в бою им двоим нет и не будет равных. Никогда. Они были демонами, как никогда эффектными и как никогда эффективными, пока на крыше соседнего дома не показался титан-перевозчик, пока не засвистели снаряды и не брызнули первые капли человеческой крови.       Бой в городских условиях был разведчикам не в новинку. С людьми тоже приходилось сражаться, хоть и мало делало чести. Сейчас на них обрушилась малая толика марлийской военной мощи, но этого хватило, чтобы разогнать по укрытиям, глотая воздух распахнутым ртом. Земля задрожала под тяжёлыми шагами, воздух загустел, Леви поморщился — вонь от шерстяной твари забивалась в ноздри, вызывая желание промыть нос с мылом.       Это был его враг. Единственный, достойный внимания. Настоящего внимания, замешанного на жажде мести. Эрвин учил — месть убивает. Леви делал вид, что соглашается, никогда, по сути, не понимая, к чему играть в сострадание и всепрощение, когда проще перерезать глотку и дать боли прорваться. Сейчас ему не было больно. Совсем. Вперёд гнала уверенность в собственных силах и желание убить ублюдка. Возможно, при первой встрече Леви испытал что-то, отдалённо напоминающее страх. Теперь знал — внутри сидит обычный человек, которого надо вытащить наружу и покромсать на куски. Холодный расчёт. Да, Леви состоял из холода и расчёта. Не стал оглядываться на ребят, слыша их тяжелое дыхание, чувствуя сквозящую неуверенность, пробивающуюся сквозь браваду и азарт. Оборачиваться не было нужды.       — Не помрите. Держитесь до конца.       Воздух упруго прогнулся под ним, обтекая. Глаза в глаза: обоюдоострая сталь и кровавые бусины на зверином лице. Первая атака захлебнулась. Да, предсказуемо, и всё равно неожиданно. Мелочи, мелочи, мелочи — именно из них всегда складывается тактика боя. И именно от них зависит победа или поражение. В плане Ханджи и Армина, в корректировках Леви и письмах Эрена каждому была отведена своя роль. И Леви, сколько бы ни противился внутри, сам настоял, чтобы Микаса защищала Йегера. Потому что только она и сможет, пока он занят своим делом.       Взгляд на часы — пока они не выбивались из графика. И взрыв, накрывший город душной волной, только подтвердил — всё идёт по плану. Армин превратился и сейчас уничтожает марлийский флот. Ещё немного, и они покинут этот грёбанный материк, не все живые и точно не все здоровые. Но цель будет достигнута. Ради призрачной цели принести мир жил Эрвин, ею же заразил Леви. И вот, цель наконец начала обретать объём и формы, но верить в это мало. Этот мир будет создан их руками. Руками Разведкорпуса. Руками Армина, Ханджи, Жана и Эрена. Микасы. И его, Леви.       Ни жалости, ни сожалений, сплошная концентрированная ярость, от которой плавится броня. Демоны острова Парадиз — прекрасное название. Когда тебя называют демоном, значит, уважают. И боятся. Разведкорпус доказывал своё прозвище снова и снова, разнося укрепления, круша всё вокруг. Не кучка обезумевших от жажды крови фанатиков — организованные бойцы, элита Парадиза. Они стали единым организмом, дышащим в такт, сражающимся так, будто каждый из них бессмертен. Умирая без слов и страха.       Ночь давно стала днём. Озарилась огнями пожаров, заполнилась криками, взрывами, гарью и вонью смерти. Каждый пойманный взгляд — растерянный, напуганный — отдавался в душе злобным ликованием, бился пульсом в голове: заслужили-заслужили-заслужили. За каждую отнятую титанами жизнь. За чужие разрушенные надежды. За страх, в котором проходили десятилетия. Ни жалости, ни сожалений. Сегодня Марли познала ярость демонов с острова Парадиз.       Знакомый гул винтов высоко над головой всё же заставил дружно выдохнуть. Они выполнили задачу, пришло время возвращаться. Леви подхватил Зика легко, как пушинку. Выпустил трос, взлетая вверх. Почти все уже были на месте. Все, кроме Микасы и Эрена. Нет, во время боя Леви не думал о ней. О них. Не отвлекался. Точнее — не мог. Не умел иначе, слишком привык, что в сражении существуешь только ты и противник. Точка. Но здесь, в относительной безопасности, Леви душил тревогу, подпирая ею и своей спиной стену. Косился на Армина — изменился. Когда увидел, к каким последствиям привело превращение. Когда увидел, сколько невинных людей погибло ради… А ради, собственно, чего?       Йегер срать хотел на план. Сколько бы они ни разрабатывали операцию с минимальными потерями среди гражданских, он насрал и на них, и на Разведкорпус, и на союзников с Марли. Ради амбиций ли? Леви не знал. Знал лишь, что готов разбить ебало зарвавшемуся недотитану, вообразившему себя богом. За растерянность на лицах ребят, за то, что им теперь жить с клеймом убийц. За то, что они никогда не станут освободителями в глазах тех, чьих родных убили сегодня ночью. Новый взгляд на Армина — в прежде ясных, голубых как небо глазах застыло смирение. Меньше всего оно подходит разведчику, больше всего всегда подходило Арлерту. Не сейчас. Стоило подойти, толкнуть ободряющую речь, и Леви мог бы. Правда мог, спасибо школе Эрвина. Но в данный момент все мысли занимала Микаса. Что она теперь думает о своём обожаемом Йегере? Так же слепо поддерживает, без оглядки на всё?       Дверь открылась, показалась рука, Армин помог Эрену забраться на борт, следом появилась она. Выдох-вдох, лёгкие наконец расправились, заполнились кислородом. Но вслед за облегчением пришла злость при виде такого знакомого и вместе с тем уже чужого, ожесточённого лица.       — Какой омерзительный вид, — процедил Леви, глядя на него сверху вниз. — В какого же скота ты превратился, Эрен.       — Капитан, — как-то робко даже, удивлённо сказал Эрен. Не ждал?       Хотелось, чтобы она услышала. Поняла то, что поняли почти все, кто сейчас находился здесь. Видела их глазами, не своими, замутнёнными щенячьей любовью. Леви не смог себе отказать: ногой с разворота по челюсти, с наслаждением слыша тихий треск. Ничего, срастётся. За спиной дёрнулась Микаса, вызвав зубовный скрежет. Кто бы сомневался. Кто бы сомневался, что она снова за него, ради него, с ним.       — Давно не виделись, Эрен. С годами бить тебя не стало сложнее. — Леви думал, что будет чувствовать хоть толику гнилой радости. Не чувствовал. Только отвращение и сожаление, а ещё — обиду, потому что верил. Реально ведь верил в него. В то, что Йегер поможет создать новый мир. Теперь их представления о мире явно начали расходиться.       — Ну и рожа, — Леви цыкнул, окатывая презрением. Не поворачиваясь к Микасе, не думая, как может выглядеть в глазах окружающих. Сейчас в его отношении к Эрену не было личного. Точнее, было, но личное его — Леви, не связанное с ней. — Ты выглядишь как те выродки из Подземного города. Не думал, что так опустишься. Ты взят под стражу, уведите.       — Я рассказал обо всём в письмах. Хотите арестовать — ваше дело, — спокойно ответил Эрен, прямо встречая взгляд. От холодного спокойствия в нём Леви невольно пробрал мороз. Сомнение вспыхнуло, спряталось, насильно задушенное. На того ли они делали свою ставку? В любом случае теперь думать об этом поздно.       — Можешь радоваться, — процедил Леви. Не удержался, бросил короткий взгляд в сторону Микасы, но та не сводила глаз с Эрена. — Всё вышло так, как ты хотел. — Новый взгляд — на дымящееся тело того, кто всё ещё вонял шерстью. Зик Йегер едва дышал, лежа на полу.       Жан появился одним из последних. Устало опустил голову, тяжело дыша. Рядом Конни и Саша, неразлучная пара — Леви знал одно — они одни из немногих, кому он может безоговорочно доверять.       — Первая битва возрождённой Элдии окончилась победой! — Флок в окружении солдат, которые лишь недавно были новобранцами, жадно радовался победе. Леви смотрел внимательно, от мелочного счастья мелких людишек, получивших власть над чужими жизнями, на тех, кто давно стал его командой, прошёл через боль потери, осознание собственных ошибок. На тех, кто сделал себя сам, превратившись из самоуверенных детей в твёрдых в своих убеждениях молодых взрослых. Леви читал в их глазах ту же боль, растерянность и неуверенность. Они точно были в одной лодке, но что-то подсказывало — этого мало.       Мир столько раз менялся, меняя в Леви что-то внутри, заменяя на новые детали, избавляясь от старых. Оставляя неизменным одно — стержень. Не хотелось об этом думать, но не получалось: скоро что-то снова изменится. И неизвестно, сколько от них останется, если вообще останется хоть что-то… Но пока можно выдохнуть. Всего шесть человек потеряли, хотя гордиться потерями среди марлийцев нельзя. Леви кивнул самому себе, оставляя ребят, прошёл дальше, отсекая себя от торжествующих криков перегородкой.       Микаса, Елена, Зик, Эрен, Армин… В небольшой комнате набилось столько народа — не продохнуть. А ещё этот гул из-за двери, крики — хотелось тишины. Получится ли вообще хоть когда-нибудь просто расслабиться и не думать ни о чём? Леви держался, но чувствовал усталость. Как бы ни хотел игнорировать, она была с ним, в нём. Не только физическая. Усталость изматывала, иссушала, заставляла держаться на чистом упрямстве. Снова двое суток без сна. Пожалуй, он становился слишком стар для этого дерьма. В висках начинало привычно уже пульсировать, гул в ушах постепенно нарастал. Это начало входить в привычку. Бесило. Леви незаметно поморщился, также едва заметно потёр переносицу. Несколько дней отлежаться бы, только кто позволит.       За дверью гулко грохнуло, парни разошлись с празднованием победы, надо бы приструнить, но ни сил, ни желания не было. Леви ехидно проехался по Елене и её псевдо-бородке, когда дверь распахнулась. Жан протолкнул внутрь двоих детей, заговорил коротко, зло. О том, что Лобов мёртв, о том, что Сашу подстрелили. За спиной синхронно ахнули Микаса и Армин, бросились вперёд. Леви тут же посмотрел на Эрена — не шелохнулся. Она была и его подругой. Остались ли вообще у него друзья? Леви не знал. Чувствовал одно — у него сейчас гораздо больше общего с этими ребятами, чем было когда-то у Йегера. Он всё проебал. И продолжает проёбывать.       Стало тихо. Стук сердца, приглушенные возгласы через перегородку, стук сердца. Леви не знал, кого сейчас ненавидит больше: Зика, Эрена, Елену или ту мелкую девчонку, решившую (и справедливо) вершить правосудие. Пожалуй, из всех она больше всего заслуживала уважение.       — Если бы не твоя клоунада с разбрасыванием камней, — он повернулся к Зику, — потерь среди наших было бы меньше.       — Ты и сам сорвался, Леви. Наверняка только и думал, чтобы прикончить меня. — Зик говорил глухо, задушено. Леви не хотел даже представлять, каково это — отращивать заново конечности, как долбанная ящерица.       — Я из тех, — сказал он, невольно вскидывая подбородок, — кто оставляет самое вкусное на потом. Не переживай, когда придёт время, я тебя убью.       Срать он хотел на будущую стратегию и тактику. Назначив Зика Йегера личным врагом, Леви не собирался останавливаться. И если бы в этот список попал второй Йегер, никто бы не остановил. Даже Микаса. Особенно Микаса. Боль в голове усилилась. Держаться из последних сил — это Леви умел великолепно. Не показывать слабость — тоже. Это не отменяло желания забиться в тёмный угол, накрыться с головой и спать, спать, спать. Он устал. Устал быть необходимым, нужным в определённый момент. Устал поддерживать образ идеального, мать вашу, воина.       Сознание должно оставаться чётким, ясным. Леви умел манипулировать организмом, выжимать из него всё, до предела, до последней капли. Слушал холодный голос Эрена, рапортующий, как перед командующим, о сегодняшней победе над марлийским гарнизоном, и не находил в этом отстранённом ледяном ублюдке и тени восторженного мальчишки, готового сложить жизнь ради друзей.       — Саша умерла.       Конни застыл в дверях, давясь слезами. Пусто. Когда уходят близкие люди, всегда остаётся пустота, которая не заменится ничем. Леви состоял из этих пустот: больших и маленьких. И трёх огромных. Они поглощали, но они же двигали вперёд. Саша не была важной частью его жизни. Оказалось, что Саша была важной частью. Нелепая нахалка с просто охуевшим взглядом на чужие припасы и таким же влиянием на чужие судьбы.       — Какими были её последние слова? — глухо спросил Эрен, не поднимая глаз.       — Она… она спрашивала, есть ли мясо, — всхлипывая, ответил Конни.       И тут Эрен сделал то, чего ожидали меньше всего: расхохотался. Дико, жутко. Пробирающим до самых костей смехом, который не оставляет сомнений в том, что его обладатель рад. Не смерти, нет. Рад чему-то своему, извращённой радостью, которую не хочется поддерживать. За которую хочется убить. Леви развернулся на пятках, стремительно вышел. На звук, отчего-то знакомый до мелочей. На звук, который вибрировал в сердце чужой болью.       Микаса сидела на полу, обхватив себя за плечи. Дрожала, беззвучно всхлипывая. Рядом так же жутко тихо рыдал Армин, роняя слёзы на застывшее лицо Саши. Леви тоже застыл. Смотрел в начавшее бледнеть лицо, смотрел на тонкую полоску крови, от губы к шее. Смотрел на мутное, начавшее высыхать пятно. И не мог найти слов. Просто коснулся плеча Микасы, потянул на себя, вынуждая подняться. Отвёл её, шатающуюся, в тёмный угол и снова сел на колени, опуская рядом. Обнял, позволяя вцепиться в рубашку, рыдать, пока не иссякнут слёзы. Не говорил ни слова, глотая горькие комки снова и снова. Ему тоже было больно, и это знание оказалось приятным. Он тоже умеет ещё чувствовать не только свою боль — чужую.       А потом стало тихо.       Парадиз выплыл из тьмы, как цветная картинка, что возникает внезапно, стоит перевернуть страницу. Желтый песок побережья, зелень лесов, серые стены и красные крыши. Они возвращались домой, только радость чувствовалась не всеми. Микаса молчала, стоя рядом с Леви. Жан и Конни сжимали губы, холодными взглядами отвечая на восторги Флока и его компании. Они разделились. Это пока не было явным разделением, но уже висело в воздухе. Холод, холод, холод.       А ещё была злость. У Леви так точно. Злость на Йегера и его самоуверенность. Злость на то, как он смотрел на Микасу, будто она ему принадлежит. Злость на её, блядь, реакцию, которой он ничего не мог противопоставить. Эрен одним своим видом говорил: прыгай, собачка, хозяин потом тебя погладит. Хотелось ткнуть в лицо их связью, но Леви держался. Не время. Да и глупо это — выяснять отношения таким образом. Особенно сейчас. И он молчал. Всё ещё держался.       — Отведите его в карцер. — Ханджи была слишком собрана, слишком серьёзна. Если Йегер мечтал о поблажках с её стороны — просчитался.       — Завтра я увезу Зика. — Леви подошёл, наблюдая, как уводят Эрена. Не скрыл даже — приятное чувство.       — Микаса знает?       — Скажу, — лаконично ответил Леви, покосившись на Ханджи. К удивлению, она не стала спорить, просто кивнула.       — Будь осторожен, — только и сказала.       — Выживи, очкастая. Утром точно не увидимся.       Замок Разведкорпуса был идеален — так думал Леви сейчас, когда оказался в гарнизоне стражи. Здесь сновало слишком много людей, а о чистоте можно только мечтать. И всё же им, именно им, была отведена отдельная комната, неизвестно, что там придумала Ханджи, чтобы обосновать совместную ночевку. Леви вошёл в комнату, окинул быстрым взглядом: привычно. Кровать, конечно маленькая, на одного, стол, два кресла у камина. Спасибо, что Ханджи вспомнила о ванной комнате.       Голова всё ещё болела. Леви предвкушал долгий и, пожалуй, эмоциональный разговор, и заранее к нему готовился. Не хотел, но по-другому никак. Лучше в очередной раз вскрыть гнойник и жить дальше.       Он не ждал Микасу — знал, что она горюет. И ещё знал, что она может вообще не прийти, и тогда ему придётся искать её, чтобы сказать, что завтра уезжает. Ждал терпеливо, и всё равно заснул, вытянувшись поверх одеяла. Проснулся от тепла под боком: Микаса легла рядом, обдавая запахом слёз и лёгким — вина. Леви не стал сопротивляться, просто обнял. Пока вновь прикрывал веки, едва удержался, чтобы шикнуть: песок забился, не иначе. Гребаный песок, от которого слезятся глаза. Невольно стиснув плечо Микасы, Леви сжал зубы — сейчас. Вдох-выдох, полегчает. Главное, что она рядом.       Глаза открылись как по приказу — едва забрезжил рассвет. Бледный, серый, безжалостный. Выдохнув, Леви потёр глаза, сдержав стон: всю ночь проспал на спине, и плечо отдавила Микаса, которая тоже так и не сдвинулась. Он осторожно высвободился, переложив её голову на подушку, повел плечевым суставом, хрустнул шеей. Через час уходить. Надо разбудить, сказать. Не мог. Мог только смотреть на неё, спящую, и в очередной раз поражаться, как невинно она выглядит во сне. Не дыша, Леви убрал со щеки чёрную прядь, не раздумывая потянулся губами к виску, потом к щеке. Касаться её всё ещё было потребностью, и Леви подозревал, что это останется с ним навсегда: неуёмная жажда, которой нет причин сопротивляться.       Он целовал бережно, нежно, но чувствовал, как нарастает желание. И да, больше не считал себя животным. Да, это был инстинкт. Да, его влекло к ней на клеточном уровне. Да, она принадлежала ему. Да-да-да! Почему он должен испытывать при этом вину? В чём он виноват?!       Микаса вздохнула прямо в его губы. Согрела необходимым теплом, коснулась в ответ, потянулась сонно, обвивая ногами. И всё исчезло, кроме неё, необходимой. Леви не понимал, как она влияет на него. Просто принимал как данность. Как принял в своё время владение УПМ. Как принял свою почти непогрешимую исключительность. Он был с ней, в ней, двигался в унисон, дышал её стонами, ловил их губами. Жажда обладать, жажда доказать свою силу, волю охватили с такой силой, что кровать натужно скрипела, ударяясь о стену.       — Я сегодня уезжаю, — еле-еле приведя дыхание в норму, сказал Леви. Микаса повернула голову, свела вместе брови. — С Зиком Йегером. Я должен его изолировать, — зачем-то пояснил он. И сам внутренне поморщился.       — Ты нас бросаешь?       В этом её нас не было и капли меня — потому что она о себе не думала. И Леви о них не думал. Не сейчас.       — Я должен увезти его как можно дальше. — Леви сел, с силой потёр лицо. Легко поднялся, остановился в дверях ванной. — Я надеюсь, что ты найдёшь в себе силы рассмотреть нового Йегера.       Леви ненавидел себя за отстранённость. Хотел кричать, крушить всё, сказать ей, что Эрен — кусок дерьма, выплюнутого Зиком. Приходилось молчать. Глотать собственную злость. Пытаться расстаться на хорошей ноте, как учил Эрвин. Эрвин, чтоб тебя! Почему ты не здесь?!       Смятая постель притягивала взгляд: эпицентр взаимной тяги и желания забыться. Леви не хотел забываться в Микасе, он хотел просто забыть всё рядом с ней. Только её щенячий взгляд на Йегера забыть не мог. Так много «забыть» в одном часе…       — Надолго ты уедешь? — небрежно спросила Микаса. Она куталась в простыню и пристально смотрела на него.       — Не знаю. — Леви повёл головой, хрустнул шейными позвонками.       — Думаешь, мы поступаем правильно?       — Не знаю, — повторил он, начиная одеваться.       — Леви! — Микаса окликнула зло, требовательно, так, что он обернулся. — Ты ничего не хочешь мне сказать?       Хотел. Он много чего хотел сказать. О том, что Эрен — прошлое, о том, что его религия — зло. О том, что скоро они все окажутся на месте Саши Браус. Он много чего хотел сказать. Но не мог. Вместо этого затянул форменные ремни, подошёл близко-близко и сжал затылок, утыкаясь лбом в лоб.       — Выживи. Я скажу всё, что захочешь, когда увидимся. — Прикрыл глаза, нашёл её губы. Слабым, теплым поцелуем коснулся их, тут же отпрянул. — Выживи, Микаса. Потом поговорим.       Леви ушёл, сгорая от ненависти к себе. От слабости, которой почти поддался, почти сказал слова, о которых сейчас жалел бы. Они правда поговорят потом. Обязательно поговорят, когда всё кончится. И тогда он просто обнимет её, запустит руки в волосы и скажет, что любит. Потому что сейчас только понял, кто она для него. Весь мир, без оговорок. Но об этом тоже придётся подумать потом. Пока главное — сохранить жизнь Зику Йегеру. Сохранить, чтобы потом убить.