Безусловная связь

                    Я надеюсь, ты найдёшь в себе силы рассмотреть нового Йегера.       Эти слова никак не шли из головы, хотя Микаса гнала их с достойным восхищения упорством. Эрен остался прежним, так она говорила себе. Эрен изменился — отрицать было всё сложнее. Незнакомая сталь в глазах, холод, который он источал, и вместе с тем знакомое упорство, упрямое желание идти до конца, несмотря ни на что. И это «ни на что» пугало сильнее всего. Перед глазами всё ещё стоял разрушенный, сожжённый город, ноздри забивал запах гари и смерти. Стоило ли оно того? Эрен верил, что да. Наверное, она тоже должна ему поверить? Микаса искренне хотела, но не получалось. Они посвятили свои сердца свободе для всего человечества, но о какой свободе идёт речь, если путь к ней выложен трупами?..       Леви уехал несколько дней назад, а ей уже его не хватало. Его и его взгляда на происходящее, трезвой оценки, не замутнённой привязанностью к тому, кто яростно разрывал связывающие их нити. Микаса прекрасно осознавала собственную слабость, по ошибке много лет принимаемую за любовь. Хотя и любовь была, постоянная, беспрекословная. Но не та. Наконец она смогла трансформироваться в глубокое чувство сестры к брату, по-прежнему безусловное, но постепенно теряющее розовый налёт. Раньше Микаса не могла даже в мыслях допустить, что Эрен может быть не прав. Сейчас прежний мир крушился не только снаружи — внутри, заставляя сомневаться, искать скрытый смысл и пытаться увидеть то, на что намекал Леви.       Похороны Саши прошли скромно, но пышности никто и не ждал. Для всех она осталась безымянной разведчицей, отдавшей жизнь за мир. Одна из тысяч, словно и не существовавшая никогда. Для Жана, Конни, Армина и Микасы её смерть стала потрясением, хотя, казалось бы, давно пора привыкнуть терять. Вспоминая выстрел, сделанный девчонкой, которой они, вроде как, пришли дать свободу, стоя над простой надгробной плитой с выбитым на ней именем, осколки 104-го корпуса думали об одном: как теперь жить? Как ходить, говорить, дышать, зная, что все они заслужили такую же смерть? Думать о последствиях — прерогатива командиров. Эрвин, Ханджи, Леви — это была их задача. Когда-то. Теперь весь груз ответственности они делили между собой, и плечи прогибались под непомерной тяжестью.       Микаса смотрела на друзей, чувствуя их злость и растерянность. Могут ли они до сих пор доверять Эрену? Что, если придётся выступить против него и Зика? Что, если Зик промыл ему мозги и развёл по разные стороны стен? Это было слишком невероятно для правды, но при этом слишком перекликалось с новым Эреном и его поведением. Они теряли его, а может, уже потеряли, когда отправили шпионить в Марли. Может, план с самого начала был неверным. Но разве кто-то смог бы остановить Эрена? Микаса потёрла шею и тяжело вздохнула: жизнь никогда не была простой, сейчас она стала слишком сложной.       Волнения в Митрасе усиливались с каждым днём. Людей, скандирующих «Только Эрен может возглавить нас!» и «Свободу Эрену Йегеру!», становилось всё больше, и это слишком походило на революцию. Микаса и Армин с трудом пробились сквозь толпу — главнокомандующий Закклай вызвал для разговора.       — Как думаешь, получится освободить Эрена? — Микаса заговорила, едва они оказались в штабе.       — Знаешь, я скажу страшную вещь, но мне кажется, что лучше пока его не освобождать, — тихо, твёрдо сказал Армин. — Нет, я ему верю, конечно. Но всё, что происходит сейчас, слишком подозрительно.       Микаса хотела с ним согласиться. Умом соглашалась, только не сердцем. Привычка доверять Эрену во всём слишком глубоко въелась под кожу, чтобы можно было просто и безболезненно её вырвать. И даже слова Закклая о том, что Эрен, скорее всего, договорился с Зиком и следует какому-то одним им известному плану, не смогли окончательно пошатнуть её слепую веру.       Из кабинета главнокомандующего оба вышли подавленными. Закклай слишком ясно дал понять, что больше не доверяет и не поддерживает Эрена. Им даже встретиться запретили, хотя чего плохого в разговоре? Об этом Микаса и сказала, едва они отошли от двери.       — Я подслушаю, о чём они говорят. — Она свела брови, когда Армин ухватил за руку, останавливая. — Не переживай, меня никто не заметит. А у нас появится информация о планах командования.       — Мне кажется, это уже слишком! — возмутился Армин, крепче сжимая руку.       — Доверять решениям командования — это слишком! — выкрикнула Микаса.       — Но если не им, то кому? — Армин растерянно смотрел на неё. — Кому мы можем верить, ты знаешь? Я уже нет.       Он не успел договорить, когда в кабинете Закклая прогремел взрыв. То, что от него осталось, лежало перед воротами в штаб, а толпа, обезумев, кричала о мести марлийцам. Свобода, о которой столько говорили, приобретала слишком кровавый оттенок. Экстренно созванное совещание глав Развведкорпуса, гарнизона и Военной полиции было прервано ворвавшимся в зал солдатом:       — Срочные новости! Эрен Йегер сбежал!       Микаса и Армин переглянулись, невольно сжимая кулаки. Только что стало известно, что в смерти Закклая виноваты новобранцы Разведкорпуса, а теперь это…       — Армин… Что происходит? — потрясённо прошептала Микаса.       Вера, вера, вера — чем чаще Микаса говорила себе о ней, тем сильнее та истощалась, превращаясь в набор звуков. Она больше не знала, кому верить. Подумалось: Леви наверняка смог бы всё объяснить. Незаметно для неё он стал единственным человеком, решения которого Микаса не подвергала сомнениям. Сейчас его отсутствие чувствовалось как никогда остро.       — Кроме Йегера сбежали Флок и все новобранцы вместе с охраной. Он собрал армию, которую отныне мы будем называть йегеристы. Как считаете, Ханджи, какая у них цель?       Новое совещание проходило в штабе Военной полиции. Её глава стоял напротив разведчиков и прежде наверняка прошёлся бы по несостоятельности Разведкорпуса. Сейчас было не до старой неприязни — слишком серьёзной становилась ситуация.       — Цель Эрена — встретиться с Зиком, — твёрдо ответила Ханджи. — Убийством Закклая они показали свою решимость. Сейчас Зика Йегера охраняет капитан Леви, его единственный приказ — убить его при возможной попытке к бегству или освобождению. Можете быть уверены, он исполнит его без сомнений.       Микаса невольно вздрогнула — конечно, она понимала, что Леви убьёт Зика при первой возможности. Но не думала, что необходимость в этом появится так быстро. Никто, кроме Ханджи, не знал, куда именно его увезли, жадная потребность связаться с ним всколыхнулась в душе и тут же погасла — Ханджи не станет рассказывать. Даже ей. А может, особенно ей. Чью сторону она бы приняла, если бы узнала? Рассказала бы Эрену? Микаса не знала, и эта честность по отношению к себе как никогда горчила. Неужели Леви был прав, и весь её мир зациклен на Эрене? Неужели эта любовь сильнее всех чувств, что она испытывала к Леви? Если бы была возможность перевести дух. Короткая передышка, время, чтобы разложить всё по полочкам и найти правильное решение. Не было у них этого времени, ни одной секунды.       

***

             Лес давно стал привычным, больше не восхищал ни густой зеленой тенью, ни смолянистым ароматом вековых елей. Он был привычным настолько, что Леви спокойно спал на широких ветвях, не боясь, что упадёт во сне. А рядом с Зиком снимал УПМ лишь для того, чтобы помыться. Бесило всё: грязь, напряжённое ожидание, слишком налегающие на вино солдаты, которых приставили охранять Зика. Но больше всего бесил именно бородатый ублюдок, и, по иронии, только он и был единственным собеседником. Субординация всегда была для Леви пустым звуком, когда касалась его отношений с командованием. От солдат же он требовал полнейшего, беспрекословного подчинения. Когда тут поговоришь по душам? Единственное послабление, которое он им позволил — пить, когда сменяются с караула. И сам был бы не прочь надраться, только не сейчас. Потом, когда всё наконец закончится, он купит ящик марочного вина и разопьёт его, а за победу, или поражение — видно будет. Разопьёт вместе с Микасой, хотя этой пьянчужке хватит и бокала, чтобы захмелеть.       При мысли о Микасе становилось светлее. Она, как маяк, пробивалась сквозь тьму, сгустившуюся вокруг него. Леви хотел ей доверять так, как она всегда доверяла Йегеру. Бесился от того, что последние три недели понятия не имеет о происходящем за пределами этого гребаного леса. Так хотелось узнать, что все опасения были напрасны. Что она научилась разделять собственные цели и желания и желания Эрена. И всё же, несмотря на все личные обстоятельства, Эрену Леви тоже доверял. Потому до сих пор не прикончил ублюдка, вольготно расположившегося на ящике по другую сторону костра.       Придёт время, братья встретятся, проведут испытание Дрожи Земли, и тогда от Парадиза отстанут. Мир, которого они так долго ждали, станет реальностью. А убить Зика всегда можно будет потом. Просто сейчас не время.       — Та угрюмая девица… — Зик вдруг поднял глаза от книги, которую читал по сотому разу, не меньше. — Я слышал, вы вместе.       — Не твоё дело, — отрезал Леви. Этот выблядок постоянно пытался вытащить из него хоть одно подтверждение их с Микасой связи. Хуй знает, зачем. Иногда Леви думал: интересно, сказала ли Микаса Эрену? И если сказала, то как он отреагировал. Мелочное желание увидеть в этот момент выражение его лица вызывало мрачную улыбку.       — Хотя о чём я, вы точно не вместе. Эрен рассказывал мне о ней, и знаешь, такую любовь сложно убить.       Леви не реагировал — привык к неуклюжим попыткам вывести его из себя. Было даже смешно наблюдать, как Зик прощупывает границы его терпения.       — Ты вообще любил когда-нибудь, Леви?       — Не думал, что ты увлекаешься любовными романами. Не надейся, женщину тебе сюда не приведут.       — Здесь все были бы не против женского общества, оно поприятнее твоего будет.       — Могу сказать то же самое. — Леви приподнял губу, презрительно скривившись. Решение Ханджи отправить его сюда, а Микасу оставить было верным, слишком сильно она бы отвлекала. Особенно сейчас, когда только и остаётся, что ждать. Взгляд метнулся на движение теней: к ним стремительно приближался солдат. Склонившись над ухом, шепнул о срочных новостях, и сердце стремительно подскочило. Они отошли подальше от костра, взлетели на ветку.       — Значит, Закклай убит. — Леви не мог сказать, что удивлён, скорее, восхищён дерзостью.       — Да, капитан. Города захвачены йегеристами, власть перешла к ним, военные сдались. Вскоре йегеристы придут за Зиком.       — Скорее всего, они хотят скормить Эрена кому-то более лояльному. — Леви шикнул: как же не хватает информации!       Значит, Эрен стал не нужен. Глупый мальчишка, которому он столько лет спасал жизнь ценой жизней товарищей. Разменная монета в борьбе за свободу или часть плана, о котором они узнают, когда будет слишком поздно? Все их битвы насмерть, жертвы, потери — всё было зря?       — Да вы шутите, — зло бросил Леви. — У нас есть свой уёбок, которого можно скормить титану. Превратим кого-нибудь в титана, да хоть любого йегериста. И скормим ему Зика. Не знаю, что они задумали, но Эрену явно нужен Звероподобный. Так и передай командованию. А я пока, — Леви выпустил трос, — отрублю ублюдку руки и ноги, чтобы не убежал и не превратился.       Трава мягко спружинила под ногами, когда Леви приземлился. Холодная ярость и такое же холодное ликование заставляли сердце биться быстрее. Пусть сейчас он не сможет убить, но причинить боль — это сделает с наслаждением. Леви не замечал за собой особой страсти к насилию, оно было либо причиной, либо следствием, не больше. Но страдания Зика приносили настоящее, чистое удовольствие. Может, он и сам постепенно превращается в зверя, пусть. Со смертью ублюдка всё станет как прежде.       Страх мелькнул за стёклами очков, заставляя захлебнуться от предвкушения и ликования. Помнит. Помнит, сколько раз Леви вырезал его из мохнатой туши. Помнит хруст разрезаемых костей и треск вспарываемых сухожилий. А если забыл — Леви с удовольствием напомнит. Даже если Зик успеет среагировать и превратиться, наверху, высоко в ветвях, сидят тридцать разведчиков. Живым он не уйдёт. Хотелось оттянуть момент. Не действовать поспешно и дождаться приказа сверху, Леви отлично это понимал. Потому загнал ярость вглубь, отвернулся от костра — ждать осталось недолго. А когда обернулся, невольно вздрогнул: забытая книга валялась на ящике, а Зик убегал в лес. Смешно даже, будто это поможет скрыться. Леви холодно улыбнулся — ублюдок сам подписал себе приговор — и замер, услышав яростный крик.       Вспышки света ослепили, лес озарился, уши заложило от грохота превращений. Леви едва успел выпустить трос и взлететь, когда с неба посыпались титаны. Его ребята, все до одного, тридцать человек. Мозг лихорадочно работал под непрерывное шуршание тросов — титаны оказались слишком быстрыми, ловко карабкались по деревьям, стремясь поймать. Вино. В вине была спинномозговая жидкость Зика. А он… лишь старался быть отзывчивым капитаном, позволив ребятам пить. И что теперь?       Леви уворачивался, маневрируя между протянутых рук — последний отряд, который он уже потерял. Но ведь они были живы, всё ещё живы. И кто знает, о чём думали, что чувствовали. Осталось там, внутри, хоть что-то от них, прежних? Леви не знал. Но, глядя в оскаленные лица, узнавал каждого, и одновременно больше не узнавал. Привык чувствовать к титанам лишь ненависть, а эти… Молодые и зрелые, опытные и так и не успевшие опериться. Со своими мечтами, стремлениями, надеждами. Ещё живые, но уже мёртвые.       Зубы скрипнули друг о друга, захрустели. Ни одной мысли в голове, ни одного сожаления в груди — потом, быть может, он себе их позволит. В пустоте под рёбрами свистел ветер, когда клинки опускались на шеи, а воздух сгустился от крови. Взмах, поворот, новый взмах. Ядовитые капли на губах мешались с солью, но взгляд оставался ясным. И это тоже — потом. Леви не мог позволить себе упустить Зика, не сейчас. И если ради этого придётся убить всех, кого называет товарищами, пусть. Вариантов нет, и сожалений тоже не должно быть.       Очередные лезвия, затупившись, упали вниз. Короткое движение пальцев, щелчок, и голова той, кто ещё пять минут назад был семнадцатилетней Флорой Паулс, опустилась на грудь. Тело с грохотом рухнуло на землю.       Он не имел права останавливаться, только не сейчас. Топил свою душу в крови ради ускользающей мечты о свободе. Ради тех, кто никогда не узнает цену этой самой свободы. Ветер с силой хлестал по лицу, путал волосы, и без того спутанные, липкие. «Не мы назначаем цену, но платить придётся нам», — так некстати всплыл давний разговор с Микасой. Новый замах, кожу уже пекло, от пара слезились глаза: это навсегда останется только с ним, лишь бы она не узнала, каково это — поднимать оружие на друзей.       Последний титан не успел упасть, а Леви уже летел вперёд, на чистой ярости, с единственным желанием: убить. Порвать голыми зубами на мелкие кусочки, оставив столько, сколько необходимо, чтобы скормить выблядка и передать его силы другому.       Впереди замаячили три высоких фигуры, в руках одной из которых сидел Зик. И в этот момент сознание снова вернулось к Леви. Расчёт, и только, ни одного лишнего движения. Стремительная смертоносная тень, от которой не укрыться. Леви надеялся, что он превратится, чтобы вырезать из загривка тело с максимальной небрежностью. Зик не подвёл. Загнанный в угол зверь может убить от отчаяния, а может в отчаянии совершить ошибку. И он совершил. В густом лесу огромное тело Звероподобного лишь мешало, а меткость в метании была бессмысленна. Эту партию вёл Леви, от начала до самого конца, и пусть она не была решающей, пусть в другом он уже проиграл, плевать.       — А где твой отряд, Леви? — взревел Зик. — Всех перебил?       Если бы он мог — убивал бы его столько раз, сколько смертей осталось за спиной. Как бы Зик ни старался, сейчас ни одно слово не могло пробиться сквозь ледяной панцирь, которым окружил свою душу Леви.       — Думал, что сможешь сбежать от меня? — его голос звучал отовсюду и ниоткуда, и сам Леви чувствовал себя ветром, неуловимым, безжалостным, тем, что с лёгкостью срывает крыши домов и несёт смерть. Громовые копья с едва слышным свистом вылетели из обоймы, взрыв прозвучал победоносным гимном. Леви плавно опустился рядом с искорёженным телом, которое сейчас мало напоминало человека. Схватил за волосы, поднял над землёй и прошипел:       — Ну здравствуй, выблядок. Не хочешь посмотреться в зеркало?       Зик не слышал, да и ответить не смог бы — челюсть вырвана с корнем. И всё же Леви не мог отказать себе в удовольствии склониться к уху и почти ласково прошептать:       — Не волнуйся, я тебя не убью. Пока.       Эта бесконечная ночь постепенно подходила к концу, забрезжил рассвет. Леви шёл, тяжело ступая, прямо сквозь бесконечное, покрытое седой росой травяное море, небрежно, почти не напрягаясь, таща за волосы Зика. Блаженная пустота не уходила, отсекая лишние эмоции. Разжав ладонь, Леви уронил тело, обернулся, склоняя голову набок.       — А знаешь, я рад, что ты умеешь отращивать конечности, — задумчиво проговорил он. Зик по-прежнему был без сознания, но это не мешало, напротив — проще разговаривать с тем, кто просто молча слушает. Похуй, что не слышит. Сапог опустился на грудь, надавил с такой силой, что из безгубого рта вырвался придушенный стон. Не убирая ногу, Леви облокотился о согнутое колено, склонился ниже: — Хочешь услышать почему? Потому что я смогу отрезать тебе лишние конечности снова и снова. Кстати, — он прошёлся ногой ниже, остановился между ног, — мне кажется, эта конечность для тебя точно лишняя.       В утренней дымке виднелись очертания деревни, туда он и направился, оставив Зика в орешнике. Сунул заспанному крестьянину деньги и вернулся с повозкой, запряжённой парой кляч — хороших лошадей продавать никто не захотел. На дне болтался мешок с краюхой вчерашнего хлеба, куском сыра и парой яблок. А ещё — моток верёвки. Не церемонясь, Леви забросил Зика в повозку и, отъехав от деревни, принялся за дело: воткнул в живот Громовое копьё, одно движение, и ублюдка разорвёт на части. Теперь оставалось ждать, когда он придёт в себя. Потом обрисовать положение дел и вытрясти реальный план Эрена, даже если для этого придётся отрезать от Зика по куску раз за разом. Леви умел быть терпеливым.       До вечера Зик так и не пришёл в себя. Леви с трудом заставил себя проглотить хоть пару кусков хлеба — в горло ничего не лезло. То как свело спазмом, так и болело, даже пить удавалось с трудом. Можно позволить себе расслабиться и одновременно нельзя расслабляться. Мысли об отдыхе Леви гнал, усталости до сих пор не чувствовал, невзирая на то, что в последний раз спал более суток назад. Успеет ещё. И нет, не будет покупать вино и пить с Микасой. Когда всё закончится, он просто будет целыми днями лежать с ней в мягкой чистой постели, перебирать её волосы и молчать. Засыпать, просыпаться рядом и снова молчать. Уютно. Зная, что спешить некуда.       Зик пошевелился, когда солнце уже садилось за спиной Леви. Повозка послушно остановилась, Леви перебрался в неё, сел на борт, поймав момент, когда тот открыл глаза.       — Не шевелись, — осадил резко, и Зик послушно замер. — В твоём животе наконечник Громового копья, на шее петля, конец верёвки прикреплён к детонатору. Любое неосторожное движение, и мне придётся собирать тебя по кусочкам. Не то чтобы я против. Просто не хочу возиться в твоём дерьме.       Покрытая новой кожей плоть всё ещё парила. Челюсть уже отросла. Вместе с бородой, что отчего-то веселило.       — Иногда дерьмово быть бессмертным, правда?       Зик молчал, тяжело дышал и смотрел широко распахнутыми от боли глазами. Зрачки превратились в крохотные точки, дыхание было шумным, прерывистым. Он страдал, но Леви, как ни пытался, не мог найти в себе удовлетворение. Все эмоции испарились вместе с кровью ребят, последние капли давно превратились в пар.       — Ты заставил меня убить свой отряд, — равнодушно протянул он. Медленно достал клинок, занёс над головой. — И что бы я с тобой ни сделал — не вернёт их. Хотя… — Леви резко опустил руку, осекая ступни наполовину. Зик зашёлся криком. — Нет, этого слишком мало. Если тебя как следует… не покромсать… ты опять превратишься.       Короткие движения, взмахи рук, звук рассекающей плоть стали и крики, переходящие в вой: Леви кромсал Зика, и его кровь маслянистой лужей растекалась по дну повозки, ещё немного — коснётся носов его сапог — и ничего, ничего не чувствовал. Только брезгливость, от которой хотелось скривиться: кислая вонь от блевоты, железный привкус, едкий дым, поднимающийся от его тела. Отмыться бы, но он был уверен — от этого не отмоется никогда.       — Где… — хрипло заговорил Зик, когда Леви, тяжело дыша, остановился, — где мои очки?       — Понятия не имею. — Леви выпрямился. — Тебе они всё равно больше не понадобятся.       Солнце окончательно село, они снова ехали под наливающимся тучами небом. Вскоре начался дождь, сперва мелкий, он припустил, приглушая краски. Леви дышал глубоко, полной грудью, пытаясь разогнать туман, найти хоть что-то хорошее глубоко внутри. Но там была сплошная тьма, пустая и равнодушная.       — Я спас их всех, — донеслось за спиной. Повозка вновь замерла. Леви обернулся, прищурился, глядя на почти восстановившегося Зика.       — Ты убил сотни моих друзей, — спокойно сказал Леви, перебираясь к нему. — И сдохнешь в пасти титана. Будешь слушать, как твои кости перемалывают чужие зубы, и знаешь, я считаю, что это отличная смерть. Для тебя просто подарок.       — Я их спасал. Их и их детей, которые могли родиться в этом жестоком мире.       — Спасал? — Леви тонко усмехнулся. — У нас разные понятия о спасении. И мне кажется, что твои ноги слишком отросли, поэтому ты и несёшь хуйню.       Он замахнулся, чтобы снова его укоротить, когда Зик закричал и дёрнулся. Мгновение, короче вспышки молнии. Леви едва успел сгруппироваться, когда его отбросило взрывной волной, а потом свет окончательно погас.       Гул в ушах то стихал, то нарастал, накатывая волнами. Сквозь него пробивался смутно знакомый голос, нёсший какую-то хуйню о жизни вдвоём в лесу. Только Ханджи могла представить, что он согласится на это. Леви попытался улыбнуться — даже во сне она умудряется проезжаться по нервам. Только сон был слишком болезненным, слишком реалистичным. Пульсировала каждая клетка, часть лица онемела, дыхание давалось с трудом, через силу. Нехотя воспоминания возвращались, напоминая обрывки разорванных на кусочки картинок. Широко распахнув глаза, Леви резко сел.       — Звероподобный. Где он?       Тёплые руки тут же легли на обнажённые плечи. Лицо Ханджи возникло прямо перед ним, бледное, обеспокоенное.       — Тебе пока нельзя двигаться, лежи.       Леви послушно лёг, поднёс руку к глазам, безучастно рассматривая два перебинтованных обрубка на месте указательного и среднего пальцев.       — Я облажался, Ханджи. — Голос слушался с трудом, слабый, еле слышный. — Он готов был пожертвовать жизнью. Этого я не учёл.       — Мы все облажались, — горько хмыкнула Ханджи, опуская голову. Леви не стал отвечать, и так всё яснее ясного. Посмотрел на жалкое подобие двухколёсной телеги, которую Ханджи, видимо, мастерила для него.       — Сколько прошло времени? — тихо спросил он. Хотелось пить, голова трещала, разламываясь на куски, а внутренности наверняка превратились в месиво. Болела спина, ставшая сплошным синяком. Каждая кость гудела, а в ушах стоял непрерывный шум.       — Три дня. — Ханджи подвинулась к нему, осторожно убрала бинты с лица, и губы тут же как кипятком ошпарило. Прохладное горлышко фляги принесло облегчение, вода пролилась из непослушного рта на грудь.       — Что будем делать теперь? — спросил Леви, отдышавшись.       — Не знаю. Для начала надо найти хоть кого-то, кто на нашей стороне. Только где она теперь, наша сторона?       — Я должен убить Зика Йегера. Уверен, это предложение прозвучит заманчиво для всех, кто против йегеристов.       — Ты сейчас даже муху убить не сможешь, — слабо улыбнулась Ханджи, заботливо поправляя плащ на его груди. — Спи. Завтра будем думать.       Леви послушно закрыл глаза. Хотел сказать, что от боли не сможет уснуть — не успел. Провалился в забытье, потеряв сознание.